Охота на хищника

Так тихо. Наконец-то тихо… Вода не ранит. Её объятья мягкие, всецело обволакивающие, ими она хочет только спрятать уставшее создание в себе. Оставить себе. Подарить покой и никогда больше не показывать жестокому свету. И Изуку это чувствует, уходя от этого света всё дальше ко дну. Что-то назойливо болит, но в воде, полной разбегающихся пузырьков воздуха, не разобрать ничего ни вокруг, ни в себе. Да это уже и не важно… Набранная падением скорость вскоре растворяется, и тогда вместо ухода камнем ко дну его подхватывает настойчивое, пусть и медленное течение. Удерживать остатки воздуха в лёгких всё труднее, а сопротивляться непреклонной стихии нет сил и подавно. Сплошная синева раскручивается, путает верх и низ и всё хочет унести куда-то. В ушах стоит сплошной шум, не пропускающий даже внутренний голос. Руки едва способны двигаться в толще воды, Изуку бессознательно дёргается в попытках сделать что-то, но ничего не помогает — его прибивает к каменной стене. Течение тащит его дальше по ней, жёсткие заточенные неровности подобно клыкам режут спину так долго, что грудная клетка сжимается сама. Если бы не вода, из лёгких вырвался бы полузадушенный всхлип, но сейчас вместо него — крупные пузыри оставшегося кислорода. Разодранные белые одежды стремительно пропитываются бледным красным. Тело вдруг грубо одёргивает в сторону и изворачивает вверх ногами. Изуку стремится скорее выплыть на поверхность, вода — продолжить уносить его всё дальше в пустоту, но теперь почему-то ни одна из сторон не справляется. Глаза уже изрядно жжёт, зрение помутнело, но стоит чуть прислушаться к ощущениям, как видеть становится не обязательно. Впившиеся в запястья кандалы говорят о натянувшихся цепях. Изуку кое-как берёт себя в руки, пока в груди уже горит от нехватки воздуха, цепляется за скользкие каменные выступы непослушными пальцами, чтобы пойти против течения туда, где что-то удерживает звенья. Узкую кривую трещину удаётся скорее нащупать, нежели разглядеть. Лихорадочно руки отыскивают застрявшую часть цепей, потоком загнанную впритык. Первые несколько секунд, сколько кажется позволительным, омега пытается расшатать цепь, чтобы та выскользнула, после — провернуть более плоской стороной. Но цепи не сдвигаются ни на дюйм, встали так, будто всегда были частью этой щели. Сознание окунается во тьму. Тело обмякает, прикрыв глаза. Изуку пропадает на целую вечность, для реальности уместившуюся в пару мгновений. Стоит им закончиться, и весь он крупно вздрагивает, вернувшись, почти было вдыхает воду. Он что, всё ещё здесь?.. Всё ещё жив?.. Сил осталось совсем немного… Нужно… хоть что-то сделать!.. Собравшись и сжав зубы так, что свело челюсть, он снова хватается за цепи и уже просто дёргает на себя изо всех сил. Ничего не выходит, они выскальзывают из рук почти сразу же. Темнота вновь подступает виньеткой, Изуку мотает головой, отгоняя её прочь. Ещё раз сгребает чёртовы цепи как можно ближе к трещине, упирается в камень ногами и тянет… и тянет!.. Заново перехватывает их там, где начал — пальцы больно пересчитали несколько звеньев, проскользив. Чёрные пятна скачут перед глазами, застилая обзор. Не выдерживая, обгладываемый предчувствием скорой потери сознания Изуку в сердцах дёргает их всем телом. Цепи раскалываются и вызволяют его. Но только-только уцепившись за неровности камня, чтобы с их помощью дорваться до верха, руки безвольно опадают. Изуку видит это размытым взглядом и ничего не может сделать… просто больше не чувствует их. Уже почти ничего не чувствует, кроме прожигающего дыру огня в груди. И кроме сильного толчка воды, прошедшего волной. За миг до того, как мрачная бездна закрывает ему глаза, Изуку успевает поднять голову к свету и заметить, что где-то там поверхность расходится в стороны.

***

По краю обрыва вольно разгуливает колючий ветер, остужая пульсирующую после удара голову. Мужчина же разгуливает уже не так свободно — вытаптывает кромку шаг за шагом, всматривается в водную гладь, при этом легко удерживая равновесие. Всё замерло и погрузилось в отягощающее воздух молчание. Время тянется как попало: то ли раздражающе медленно, то ли незаметно быстро. Сосредоточенные глаза начинают всё чаще отрываться от конкретного места на воде под обрывом, где по-прежнему не происходит ровным счётом ничего, и всё больше прощупывают местность внизу. Несмотря на то, что господин знает здешние территории почти наизусть. По правую сторону есть галечный берег. Неблизко и против течения… но доплыть возможно. Когда под рёбрами начинает покалывать от нарастающей жажды вдохнуть, Бакуго наконец возобновляет дыхание и с откровенным раздражением цыкает. Уже в следующую секунду край земли оказывается пуст.

***

Вода выходит из лёгких с надрывным, рваным кашлем на грани тошноты. Омега ещё толком не понимает, где он и что он, но уже ненавидит это раздирающее горло ощущение. — Бх-х… Кха-кхах-х… Всё тело трясёт не только от нескончаемого откашливания воды, но и от острого, болезненного холода, как будто его облачили в лёд с ног до головы. И как только сердце ещё не замёрзло?.. Рукой Изуку непроизвольно проводит по груди и чувствует скомканную, мокрую насквозь одежду. Не осталось ни капли тепла, способного согреть. Наконец, ему удаётся приоткрыть слипшиеся глаза; первые долгие мгновения уходят только на то, чтобы привыкнуть видеть что-либо. Темнота держала его у себя бесконечно долго. Сейчас ситуация не сильно лучше — солнечного света осталось едва-едва, а потом вечер начнёт перетекать в ночь. Но даже так тяжело не разглядеть бескрайнее множество мелких гладких камушков, особенно когда такие же впиваются в бок и плечо. В последний раз с силой выжав из себя мокрый кашель, Изуку нащупывает контроль над собственным телом и упирается ослабшей, трясущейся рукой в гальку, чтобы приподняться. Вторая рука высвобождается из-под тела, но пока мало с чем может справиться, онемев в таком положении. Удерживаясь на одном плече, Изуку обводит округу дёрганым взглядом и в сумраке почти мгновенно выцепляет белую рубашку. Господин стоит далеко, метрах в двадцати, повёрнутый к омеге напряжённой спиной. Примерно на таком же расстоянии от самого зверя заканчивается узкий каменистый берег и начинается покрытый мраком лес, в сторону которого и направлено настороженное хищное внимание. От всего этого вида Изуку и сам против воли подбирается — раз уж такой альфа, как господин Бакуго, держит ухо востро, то юноше в его плачевном положении стоит задуматься над тем, чтобы зарыться в землю прямо здесь. И только после этой странной, инстинктивной реакции рассудок начинает проясняться: как он здесь вообще оказался?.. Он хорошо помнит неудавшийся побег из поместья, а вот попытки вырваться из-под толщи воды сохранились только урывками. Было больно и холодно, но… в какой-то момент — как будто бы тепло… Осторожно Изуку переводит взгляд с леса обратно на господина, всматривается и только сейчас замечает, что рубашка его вымокшая до нитки. Тот будто чувствует прикипевшие к спине глаза: — Поднимайся. Тянется секунда, другая… Подниматься омега не спешит. Заместо этого замерев так, будто уже не живой, он бегло смотрит по сторонам в поисках путей к дальнейшему… побегу… Только Изуку воображает себе, как рванёт с места в какие-нибудь кусты, как на него неподъёмным весом наваливается ужасная правда — он просто не сможет. Пока воображение, не знавшее усталости, со всех ног несётся навстречу свободе, в реальности он едва ли способен исполнить приказ господина. Одно только дыхание даётся ему через раз, на каждом вдохе в груди отзывается режущая боль. — Какого чёрта я должен повторять дважды? — с рыком покосившись себе за плечо, мужчина стремительно теряет терпение, а потом и вовсе разворачивается, широким шагом надвигаясь, — Мне не нужно, чтобы запах твоей крови привлёк всех зверей в округе. Лицо Изуку потрясённо вытягивается — крови?.. Он обращает внимание на своё тело, способное чувствовать разве что пронизывающий до костей холод, видит одежду с крупными разводами бледно-бордового. И правда… Вот только никак не понять, где находится сама рана. Его настойчиво отрывают от усыпанной галькой земли за плечо. Омега, слишком задумавшись своим состоянием, не следит за тем, что слетает с губ: — Одного уже привлёк… Господин замирает неестественно резко, вынудив этим поднять к нему глаза. Угрожающе нависающий сверху силуэт со встопорщившимся загривком мигом заставляет внутренне сжаться, вспомнить, с кем омега разговаривает. Всё тело содрогается от крупной волны мурашек, а в голове окончательно проясняется. Изуку панически дёргает плечом, выворачивает руку, пытаясь выскользнуть из железной хватки. Он так устал, что вовсе забыл, зачем вообще сбегал… от чего так яростно пытался спастись. Стоит одному плечу чудом вырваться, как его тут же перехватывают за другое, зверь наступает одним твёрдым шагом и пытается скрутить, упёрто, но и в то же время… вяло? Юноше запросто удаётся рухнуть на колени, избегая кольца лап, откатиться в сторону и обратиться в бег… …Чтобы через пару шагов повалиться обратно на камень под собственный короткий вскрик. Боль в ноге выбила искры из глаз, не позволила хоть раз наступить ровно. Всё внутри тут же напружинилось в попытке приглушить пульсацию в районе лодыжки. Эта боль… Идя ко дну, он чувствовал похожую. Неудачно вошёл в воду?.. Хозяин на его жалкую борьбу реагирует сухо, не торопится что-либо предпринимать и только наблюдает, не шелохнувшись. Изуку как может подавляет вспыхнувшую боль, которой резко становится больше — теперь и спину отчего-то обдаёт жжением, — откидывается с живота на бок, чтобы не выпускать хищника из поля зрения. Надвигающаяся темнота позволяет чётко видеть только сам силуэт и едва различимые тени на лице, но более чем достаточно пока знать, что тот стоит поодаль и не стремится напасть. Ведь причины на то у него имеются… Мало того, что Изуку предпринял дерзкую попытку сбежать средь бела дня — он поднял руку на того, кто должен был выступать неприкосновенным в его глазах. И самое страшное, что сейчас попросту дико осознавать… Действительно был готов убить. Теперь же всю отчаянную решимость смыло течением, омывавшем его чёрт знает как долго. И смыло не только решимость — вся злость, вся прежняя боль и все силы тоже бесследно пропали. Ожидаемо… Только вот без всего этого Изуку остался как без топлива к хоть какому-то сопротивлению, всё ещё жизненно необходимому. Он вновь осторожно посматривает на господина из-под нависшей мокрой чёлки. И что можно поделать против чистой силы и абсолютного инстинкта? Даже в лучшей своей форме омега будет мышью, вцепившейся в лапу льва. Единственный раз, когда ему хоть что-то удалось, сработал эффект неожиданности, но теперь этот козырь упущен — альфа проявляет настороженность, пускай и заставляет это выглядеть как благородное терпение. И вот Изуку здесь, слушает свои лихорадочно бегающие по изнанкам головы идеи того, что же делать, как выкрутиться в очередной раз. Он не может просто взять и позволить себе перестать. Выкручиваться, бороться, хвататься за то, что никто не вправе отбирать — и раз уж не силой, то… словами? Господин Бакуго слишком спокоен, будто и впрямь хочет сначала понаблюдать, что ещё способен выкинуть человек, пока оставшиеся капли терпения не исчерпали себя. Пожалуй, лучшей возможности, чтобы подать голос, уже не представится. Но что сказать?.. «Вам придётся убить меня прямо здесь»? Убьёт ведь, после всего случившегося — живьём проглотит… — Я-акха-кха… — стоило выдавить из себя звук, как кашель попросился наружу, — Я… Пойду добровольно… б-без борьбы… Кха-х… Е-если Вы не отдадите меня т-т-той госпоже… Зубы так и хотят примёрзнуть друг к другу, звонко стуча, дрожание голоса едва удаётся взять под контроль. И всё же Изуку говорит. Пусть он и будет выглядеть жалко, бессильно, смертельно загнанно в чужих глазах, сокрушаться об этом нет смысла. Но есть смысл попытаться это использовать. Ему не разглядеть эмоций на выдерживающем полную напряжения паузу господине, но осанка его будто в один момент стала крепче, прямее. По скрытому тьмой лицу пробегает тень ещё глубже всех предыдущих. Как вдруг, совершенно сбивая с толку, зверь отчётливо усмехается. — Вздумал ставить условия? — сложив руки на груди, он забавляется, но низкий голос не даёт забыть об очевидной угрозе. Слабые перекаты волн доносят до лежащего почти пластом Изуку ледяной порыв ветра, отчего воздух в лёгких застывает. Не от страха. Тогда, когда действительно мог бы пригодиться, он просто отказывается появляться. Но юноша столько раз переживал его, что не составит большого труда изобразить… — Я осознаю своё бессилие… — вездесущий холод будто помогает, когда провоцирует крупную дрожь в теле, — Вы правы, я слабый. Поэтому… — изнывающее в груди сердце болезненно изворачивается, как от желания заткнуть рот своему обладателю, — Я признаю Вашу власть… и не доставлю неудобств. Вы же их так не любите… Говоря одно, мысленно Изуку без конца повторяет совсем другое — он обязательно вырвется. Позже. А пока что его единственный шанс — вернуться туда, где ему уже почти привычно. Туда, где знакомые лица, понятная территория и хотя бы сколько-то изученная опасность. Сдавленное шипение в голове, как подкравшаяся змея, напоминает ещё раз, что под новым покровительством времени на подобное изучение ради свободы может вовсе не хватить. Зверь молчит так, словно человеку и впрямь удалось его озадачить. Из-за тишины и темноты вокруг юноше даже не верится в реальность момента, в то, что он в самом деле мог быть услышан тем, для кого он не более чем дорогая покупка ради забавы. И тут — то, чего ожидать было невозможно: — Имя своё помнишь? Омега сам не понимает, почему так, но ступор охватывает в мгновение ока, опешивший взгляд без тени страха впивается в высокую фигуру. Зачем вдруг господину спрашивать об имени? Проверяет его вменяемость?.. — И-Изуку… — едва лепечет; всю браваду как ветром сдуло. Видно, как медленно, с читаемой задумчивостью мужчина лицом обращается к небу. Что-то быстро проносится в его мыслях, после чего внимание вновь переключается на замершего омегу. — …Допустим, — одно тихо отпущенное слово умещает в себе громкое замешательство, за которым следует ещё один грубый вопрос, — Фамилию? Растерянности Изуку, кажется, не будет предела — к чему бы этот совершенно неуместный допрос? Не сделает ли он себе только хуже, отвечая честно? Хотя, на имени всё, судя по всему, и закончится, потому что вспомнить собственную фамилию за всё время пребывания в поместье так и не удалось. Несколько раз он усердно пытался, но на её месте осталось выбеленное напрочь пятно. — Я… Н-не помню… — не сумев спрятать подавленность, признаётся. Этот ответ оказывается исчерпывающим, потому что больше зверь ничего не говорит и не спрашивает, только без чёткого ритма перебирает пальцами по своему плечу. И даже предавшись каким-то своим размышлениям, не перестаёт бросать настороженные косые взгляды в сторону границы леса. Про себя Изуку, замечая это, невольно задумывается: способен ли такой господин выстоять против хотя бы одного отбившегося от сородичей волка? Уж вряд ли против всей стаи разом… — Возвращаемся, — приказным, не терпящим возражений тоном сообщает альфа. Мигом сокративший дистанцию, он едва даёт время подготовиться к боли, и Изуку измученно морщится, шипя, когда его рывком ставят на ноги, одна из которых ощутимо припухла. Из последних сил юноша держится прямо, стараясь не переносить вес на отбитую лодыжку, в то время как господин… принюхивается. Пальцы пробегают по спине почти невесомо, но почему-то всё равно обжигают, заставив вытянуться по струнке. Изуку душит в себе едва не прорвавшийся всхлип. Слышится — и даже чувствуется — треск тканей, после которого спину обдаёт ещё большим холодом. Несмотря на последующие неясные шорохи и плеск воды позади, омега боится хоть каплю пошевелиться, откровенно не понимая, что происходит. А потом под плечами грубо протискиваются и сцепляются на груди массивные руки. Напряжение тут же взрывается под рёбрами, больно ударяет по ним, чтобы Изуку опомнился и отскочил, хоть как-то увернулся от захвата, но кольцо рук держит неумолимо крепко, пока вскоре не решает пропасть само. Только тугое ощущение вокруг грудной клетки так и остаётся, отчего дышать во все лёгкие становится затруднительно. Разумеется, омега тут же принимается ощупывать себя, потому что глазами во тьме уже почти ничего не разобрать. Слой одежды явно стал… плотнее, а на груди завязан узел. Возникший из-за спины господин описывает полукруг сбоку, и Изуку, непрерывно вглядываясь в его силуэт, вдруг замечает, что тот выглядит более рельефным и плавным. Пунцовый стыд на щеках и кончиках ушей тут же наказывает его за пристальное внимание к чужому обнажённому торсу, пусть он и не понимал, что тот без рубашки. Только сейчас стойкий горький запах, исходящий от повязанной вокруг него одежды, достигает рецепторов, отчего внутри всё болезненно сворачивается. Слишком сильный и слишком близко для и так едва живого человека… — И не смей снимать, если жизнь дорога, — суровый, на грани едкого тон возвращает в мрачную реальность, где они находятся посреди почти что дикой местности. Господин не на шутку обеспокоен возможным появлением плотоядной живности. Прикрыл спину… Теперь понятна причина её жжения — искомая рана нашлась. Изуку согласно кивает. — Я понял… Где-то напротив шумно выдыхают, без особого веселья усмехнувшись. Мгновение звенящей тишины — и он вновь оказывается слишком близко, крепкой хваткой чересчур метко для темноты вцепляясь в конечности юноши. Мозг ещё не перестал работать, мгновенно сообразил, что Изуку опять собираются закинуть на себя как тушку. Скорее рефлекторно, чем по своему желанию он отпрыгивает назад, тут же весь сжимается и прикусывает до крови щёки изнутри от прострелившей ногу боли. Руки сами собой вскидываются в защитном жесте. — Н-не надо!.. Я пойду сам… Не знает, как именно, но дойдёт своими силами. Он не так сильно ранен, как после… охоты. Смертельную усталость и больную ногу как-нибудь да можно перетерпеть, уж лучше так, чем мотаться безвольным мешком на чужом плече подобно трофею. Да и его, ко всему прочему, наверняка укачает… — Не действуй мне на нервы, — наседающий шаг в сторону омеги и чёткая готовность схватить, повисшая в воздухе заодно с гортанным рыком, — Я намерен оказаться дома быстрее, чем через неделю. — Я буду идти нормально, — к своему же удивлению, Изуку держит голос уверенно и даже не шарахается от приблизившегося зверя. Повисшее гнетущее молчание делит пространство между ними с чем-то нехорошим, вязким и всё нарастающим. Дыхание господина становится чётче и тяжелее с каждым вдохом, он будто уже готов сорваться, но почему-то заметно тянет с этим. Злобный, полный ядовитого раздражения выдох перед резким шагом в сторону — и омегу подхватывают железной хваткой под плечо грубо, бесцеремонно, сразу же подталкивая вперёд. Стоит послушно поддаться этому толчку, и с первым же шагом последствия собственной упрямости сваливаются на Изуку пробравшей до самой кости болью. Губы оказываются рьяно, наспех стиснуты зубами, лишь бы не слетел с них ни единый писк. Кожу за ухом вдруг опаляет вкрадчивый выдох: — Флаг тебе в руки, — не человеческой речью, а уже знакомым утробным, вибрирующим клокотанием. Пока они пересекают узкий каменистый пляж, Изуку всё думает о том, как же хозяин, должно быть, упивается такой возможностью проучить его. Рука под плечом не отпускает ни на секунду, не позволяя ни рухнуть на землю, ни притормозить быстрый шаг, который задаёт сам господин. Когда черта леса оказывается пересечена, юноша не перестаёт надеяться, что поднимающаяся от боли тошнота окажется временным явлением и вот-вот пойдёт на спад. Эта боль… Он никак не ожидал, что она будет изнурять его так стремительно. Но, благо, им не придётся идти вечно… Ступая на шаг позади, зверь изредка корректирует маршрут, направляет ведомого так, словно в полуночном лесу видит всё как днём. Хотя, может и правда видит… Изуку такое преимущество сейчас тоже не помешало бы — любые мелкие неровности земли, едва обнажившиеся из-под почвы корни и многие другие подлости под ногами так и норовят застать его врасплох, опрокинуть на землю уже без шанса подняться. Он неустанно держит это в голове, потому что что-то внутри упрямо твердит — господин наверняка терпеливо выжидает этот момент, когда человек поддастся слабости, оступится и упадёт ничком. А едва поднявшись на колени, наконец-то слёзно взмолится о помощи. …как бы не так…

***

«Вопрос не в том, какой из кусающих волков злой.

Вопрос в том, в какой момент мы очеловечили природу настолько, что разглядели в ней зло.»

— Синтия Пауэлл, «Вечные мысли нового мира», 2042г

Им приходится сделать крюк, чтобы зайти на территорию поместья через парадные ворота. Проходя мимо ограждения, за которым — если составленная в голове карта верна — скрывается служебный двор, Изуку озадачивается, почему они не могут пройти напрямик через него. Господин Бакуго целенаправленно уводит его дальше, и на ум просится одна более-менее разумная догадка — он не стремится сеять волнения среди подчинённых своим спонтанным появлением на пару с подранной игрушкой. Вдобавок к этому, наверное, неплохой повод заставить омегу пройти ещё немного больше… Хотя он и так уже через каждые пару шагов норовит завалиться лицом вперёд. Беспрекословно открывшие хозяину ворота охранники едва успели сбросить с себя сонливость. Изуку лишь единожды чувствует, как по нему мазнули странным взглядом вслед, а потом они проходят вглубь территории достаточно далеко, чтобы перестать забивать себе этим голову. По крайней мере, пока что. В лазарете царит холодная, отражающая эхо темнота. По узкому коридору Изуку уже не идёт, а еле шаркает, хватаясь рукой о стену, но всё равно не сдаётся. Отсутствие света нисколько не мешает — кажется, юноша может пройти вслепую до той самой двери, за которой пропадал уже несколько раз. Его втаскивают внутрь и немедля отпихивают по направлению к кушетке; омега приземляется на жестковатую поверхность так, будто это нежнейшее из облаков. Почти сразу же дверь позади захлопывается. Обернувшись, благодаря заглядывающему сквозь окно лунному свету Изуку быстро удостоверивается в том, что наконец-то остался один, и подтягивает к себе подушку, чтобы протяжно, вымученно простонать в неё. Переполнившая его до краёв боль не пропадёт бесследно, но с долгим эмоциональным выдохом справляться с ней становится на малую долю легче. Он позволяет себе расслабиться и закрыть глаза всего на секунду… И уже эту секунду спустя палату заполняет режущий глаза даже сквозь закрытые веки свет. Омега подрывается, кое-как садится ровно, едва способный нормально открыть глаза. В помещение до странного бодро проходит госпожа Чиё, резко контрастируя со всей сонной атмосферой поместья, и только впоследствии замеченный криво собранный пучок пепельных волос выдаёт то, что она спала. Изуку, похоже, всё-таки задремал — не могло ведь на самом деле пройти всего несколько секунд… Привалившийся плечом к косяку альфа остаётся в полутенях, наблюдая за происходящим и почему-то не торопясь удаляться к себе. Омега как может отводит от него взгляд, потому что иначе ему не пресечь выходящее из-под контроля, неподобающее внимание к чужому обнажённому торсу. Чиё в пару широких шагов оказывается перед мужчиной, только-только стряхивает налипшую на лоб кровью светлую чёлку, как её руку упрямо, но без резкости убирают от лица. И не думая настаивать на помощи, женщина лишь фыркает себе под нос и подсаживается к Изуку на кушетку. — Ну и ну, — первое, что наконец звучит в комнате, когда госпожа уже осматривает его спину, развязав рубашку; Изуку даже знать не хочет, какой вид ей там открылся. И тут её пальцы оказываются у него на затылке, зачем-то прощупывают область над ошейником, — Господин Бакуго, мне потребуется ключ. Омега, теперь развёрнутый боком ко входу, может только слышать тихий вздох с оттенком усталости. — Завтра, — краем глаза видно, что мужчина собирается пропасть во тьме коридора, но стальной голос Чиё пригвождает его к месту. — Сейчас. О настоящей баталии взглядами кричит накалившаяся у Изуку за спиной тишина. И что удивительно… хозяин довольно быстро проигрывает — молча уходит, оставив за собой ощущение, что ещё вернётся. Женщина же, вооружившись ножницами и каким-то раствором, принимается отделять налипшие на раненую кожу шмотки разодранных тканей. Самого омегу неприятные манипуляции едва ли волнуют, он вот-вот готов снова провалиться в дрёму, даже сидя в таком неудобном положении. Справляется Чиё с поразительной скоростью — либо же Изуку незаметно для себя клевал носом и упускал лишние минуты — и прохаживается по палате, явно над чем-то задумавшись. Но не проходит и минуты, как она возвращается к действию, достаёт с полки одного из шкафчиков аккуратно сложенную медицинскую рубашку и кладёт её на постель рядом с омегой. — Переоденься пока, приляг, — чеканит она сухо. Изуку только и успевает, что рассеянно кивнуть, как дверь уже закрывается за госпожой, в последний момент остановленная от громкого хлопка. Уже было потянувшись к пуговицам, какие вообще остались, себе за шею, юноша вдруг осекается — странное действие женщины напомнило о себе. Руки принимаются проверять затылок, зарывшись в уже давно сухие кудрявые локоны, но не замечают ничего необычного. Вместо затылка его внимание привлекает к себе звон цепей, оказавшихся рядом с лицом. Изуку вытягивает поражённые лёгкой дрожью руки вперёд. С кандалов ровно вниз свисают короткие обрывки цепей, бывших унизительным в своей красоте украшением. Теперь же это искорёженные куски металла, словно пожёванные мощными челюстями.

***

В мрачном коридоре лазарета Чиё наталкивается на вернувшегося хозяина поместья почти что на пороге входной двери. Она делает широкий шаг назад, позволяя зайти внутрь и прикрыть за собой дверь, он — безмолвно протягивает небольшой ключ. На этом можно было бы так же без слов разойтись, но её потянувшаяся к ключу рука замирает в воздухе на полпути. — Не думаю, что из этого что-то получится, — даже шёпотом её голос звучит железно, мимолётное эхо понижает температуру в здании ещё на градус или два, — Организм Изуку почти сформирован, время упущено. Даже во тьме, которую едва способен разбавить холодный блёклый свет из окна, мужчина видит её лицо предельно чётко. Тонкие брови сошлись на переносице, отражая сомнения. Видеть госпожу такой несколько непривычно, всю жизнь Бакуго с трудом отличал её от умиротворённой каменной статуи. Его взгляд смещается в сторону, проходит поверх её плеча и ненадолго задерживается там, в глубинах коридора. Вместо настоящего момента перед глазами мелькают краткие секунды, что перевернули всё с ног на голову. Столько отчаянной, животной жажды жить ему не доводилось видеть никогда прежде. И что самое важное — ему об этой жажде сообщил не человек. — Дай ему шанс, — вопреки горящим уголькам в глазах, тон его звучит скучающе; сам Бакуго отступает на полшага, намекая на намерение уйти, — Этот зверёк крайне живучий. — Учти, что мне нужен стабильный эмоциональный фон, — с едва ли свойственным ей жаром шепчет Чиё, быстро возвращает прежнюю дистанцию, наседая, и всё же забирает ключ. Господин хмурится, хоть и понимает основу её претензии. — Это незапланированное недоразумение, — еле различимый низкий голос, — Захотел сбежать. Развернувшись, он открывает дверь тихо, не желая нагружать шумом ноющую голову, даже явное замешательство Чиё оставляет без внимания. Уже в спину ему вонзаются острые, отчётливые слова женщины: — Значит, сделай так, чтобы не сбегал.

***

Вернувшись в палату, госпожа Чиё не особо удивляется виду спящего Изуку, кое-как свернувшегося в калачик. Но, увы, так скоро провалиться в беспробудный сон ему не дадут — аккуратным прикосновением рукой к его плечу она будит изнурённого мальчишку. — Сначала приведём тебя в порядок, потом уж спи вдоволь. Её голос действует куда эффективнее вялых тормошений, и омега сквозь боль и ломоту по всему телу принимает сидячее положение. Включенный свет заливает уставшие глаза так сильно, что ему ничего не разглядеть. К счастью, от него это и не требуется. В первую очередь Чиё фиксирует его стопу тугой перевязкой, Изуку не может сдержать облегчённый вздох, когда раскалённая пульсация отёка утихает под чем-то прохладным. «Просто растяжение» — слышится как сквозь толщу воды. Наконец, наступает момент, за который юноша готов благодарить госпожу до конца своих дней, потому что ему позволяют лечь на живот, подложив под повреждённую ногу специальную подставку. Правда, тяжело уснуть, когда даже под вколотой анестезией чувствуешь затягивающиеся на спине швы. Поэтому Изуку только безучастно смотрит в сторону шкафчиков и лишь на десятом кругу подсчёта понимает, что в каждый из них баночек за стеклянной дверцей насчитывалось разное количество. Мысли совсем расплылись, не желают собираться в кучку. — Опусти голову и придержи волосы. Изуку осознаёт, что безропотно следует её указаниям, только когда позади что-то еле слышно щёлкает, а затем шею окутывает слишком давно позабытое ощущение. Свобода. Ничто не вернуло бы ему столько бодрости, сколько вернул этот самый момент. Внутри всё так встрепенулось, что на миг даже испугало. Сначала часть затылка, ранее скрытую под ошейником, кропотливо ощупывают пальцы в медицинских перчатках. За ними следом идёт знакомый укол иглы, лишающий место всякой чувствительности, и только потом — одновременно и ожидаемая, и внезапная ниточка чувства, говорящая о сделанном надрезе. — А… Ч-что Вы делаете?.. — боясь двинуться хоть на миллиметр, Изуку почти что мычит в подушку. — Забираю оставленный тебе аукционом подарок, — облегчению от её готовности хоть как-то отвечать на его несдержанные вопросы нет предела; то ли задумавшись, то ли сосредоточившись на своих действиях, Чиё договаривает не сразу, — Без него тебе будет лучше. Больше ничего сказать юноша не в силах, мысленно застряв на одном лишь слове «аукцион». Каким бы ни был этот «подарок», о котором говорит госпожа, он реален, а значит, реально и то, что Изуку был в месте, не оставившем о себе ни единого воспоминания. Спутанный комок чувств больно оседает в груди — справляться с пустотой на месте памяти о собственной жизни становится всё сложнее.

***

По наказу госпожи Чиё Изуку остаётся спать на боку, чтобы не тревожить свежие швы. Ошейник возвращается на место, что оставляет горький привкус разочарования. Но на что-то иное и не стоило рассчитывать. Следующим же утром — хотя смело предполагать, что он не проспал до обеденных часов — Изуку просыпается и обнаруживает себя ровно в том же положении, в котором и заснул. Наверное, был так измотан, что хоть немного ворочаться во сне не было никаких сил. Вялые движения рук отзываются странными ощущениями, а тело словно придавлено к постели неосязаемой тяжестью. Не прошло и нескольких секунд с пробуждения, как необъяснимая тревога задышала холодом в затылок. Изуку резко приподнимает голову, быстро осматриваясь. На первый взгляд в палате всё как обычно, и тогда он обращает внимание на свои руки — на внутренней стороне одного локтя установлен катетер. Сейчас к нему ничего не подсоединено, но лёгкая влага фиксирующего пластыря не оставляет сомнений в том, что госпожа Чиё недавно ставила капельницу или что-то в этом духе. С глубоким вздохом напряжение в груди спадает, но не развеивается окончательно. И с этим же вздохом обоняние улавливает знакомый запах, слишком характерно горький, чтобы спутать с чем-либо. Он уже не такой сильный, но всё же стойкий, отчего Изуку принимается крутить головой по сторонам в поисках источника. Забытая на изголовье кушетки рубашка находится быстро. Взгляд Изуку, еле повернувшему к ней голову в своём положении на боку, задерживается на ней, покрытой бурыми пятнами высохшей крови. Его крови. Но хотя бы в этот раз непосредственной причиной её пролития стал не господин… Дальше скомканные мысли никуда не идут, юноша остаётся в этом мгновении с тишиной в голове и никуда не девшимся напряжением. Даже такие малые остатки господской ауры влияют на него, заставляют тело деревенеть, а реакции — готовиться неясно к чему. Как будто зверь уже близко. Нехотя Изуку перебарывает желание откинуть оставленную рубашку куда-нибудь подальше, потому что как бы ни было тяжело лежать здесь в этой загустевшей атмосфере, быть тише воды да ниже травы сейчас куда важнее. Всё же, вещь хозяйская, а такое вызывающее поведение запросто выбьет из-под его ног хлипкий стульчик безопасности. Так что он отворачивается, укладываясь в прежнее удобное положение. Скука довольно быстро охватывает его от безделья. Встать ему сейчас вряд ли удастся — да и незачем, если подумать, — потому что боль в ноге напоминает о себе при малейших шевелениях. Всё ещё заспанным взглядом Изуку блуждает по комнате, с внутренним смешком отмечая про себя, что за один только этот день наверняка запомнит здесь каждый уголок. Размытое внимание смещается выше, скользит по столику при койке и со своего расстояния пытается разглядеть то, что может на ней находиться. Время так и тянется, а Изуку продолжает смотреть туда, не понимая, что именно видит. Когда понимает — вновь подрывается на месте. Сердце туго сжалось в неверии. Три коротко подрезанных цветка лавандового оттенка стоят в высоком стакане с водой, до сего момента мирно ожидав внимания к себе. Изуку смотрит на них не иначе как на восьмое чудо света, замерши ждёт, когда этот мираж растворится в пространстве. Но цветы с этим совсем не торопятся. И когда проходит достаточно много времени, чтобы не моргавшие глаза закололо от сухости, с горем пополам омега решает поверить в эту реальность. Рядом со стаканом треугольником стоит согнутый вдвое листок, а под ним… книга. Дрожащая рука, что без катетера, нерешительно тянется к записке. Небольшой листок на удивление плотной бумаги разворачивают и читают всего пару написанных на скорую руку строк под собственное затруднившееся дыхание. «Извинения. Хотел, чтобы всё получилось. Книгу взял из библиотеки в твоём крыле, не скучай, малой.» Шинсо… Свободная рука непроизвольно сжимает простыню под собой. Губы хотят болезненно скривиться, но Изуку сразу поджимает их, глазами продолжая гипнотизировать записку, будто оставленные слова вот-вот пропадут, окажутся неправдой. Разве может он быть достоин извинений?.. И разве Шинсо есть за что извиняться? Несмотря на своё положение подчинённого, он подарил Изуку реальный шанс уйти от смертельной опасности, тем самым и себя почти что подставил под удар!.. Пальцы в пару движений складывают записку обратно, она оказывается крепко сжата в кулаке под пристальным взглядом зелёных глаз. Об этом не должен узнать… никто. Изуку справится с последствиями сам, а тихое содействие Шинсо должно остаться в тени любой ценой. Не придумав ничего лучше, юноша тянется к небольшой книге с намерением спрятать записку в ней. Её тёмная обложка, цветом напоминающая пушистый мох, остаётся непримечательной, покуда книгу не разворачивают, чтобы раскрыть, и в этот момент свет с окна пробегает по золотистому глянцу её названия. Невольно яркие блики привлекают внимание, и Изуку, успокоив свою спешку, всё-таки обращает внимание на то, что вообще оказалось в его руках. Глазами пробегается по вензельному шрифту английского названия, единственно присутствующего на обложке — «Вечные мысли нового мира». С пару мгновений он просто смотрит на книгу, вскользь думая о том, что выглядит она довольно старой. Затем, когда открывает её, убеждается в том, что так и есть — страницы слегка пожелтевшие, некоторые из них просто-напросто склеились между собой, и от них по комнате проходит сухой характерный хруст. Даже форзац не избежал печальной участи, с погнутыми уголками сцепившись с обратной стороной твёрдой обложки. Смотреть на ломаные линии прямо-таки грустно, так что Изуку пробует аккуратно поддеть страницу снизу, где она не успела приклеиться. У него получается на удивление легко, и бережным по отношению к старой вещи подходом омега распрямляет помятые края. Незамысловатые действия так увлекают его внимание, что далеко не сразу его настигает небольшое наблюдение. Снова раскрыв форзац, Изуку без особого интереса прочитывает написанное красивым почерком послание и так и застывает. Страшное волнение завязывается в узел в низу живота.

«Мы становимся сильными не тогда, когда не знаем боли, а тогда, когда заново учимся любить и прощать после неё.

Не дай тьме утраты заслонить твой свет.

Юному Бакуго Кацуки, от вечного друга и наставника.»

Глаза безостановочно бегают по строкам снова и снова. Кажется, Изуку уже потерял смысл написанных слов, а всё равно продолжает вчитываться, чувствуя от этого… что-то, что сам не понимает. Дрожь проходит волнами по всему телу, прибивая к его берегу одно осознание за другим. Юному Бакуго… Господину Бакуго?.. От друга… и наставника? Заслонить свет… О чём здесь вообще идёт речь?.. Прощать… В горле пересохло, юноша сквозь саднящее ощущение сглатывает. Сердце трепещет уже где-то в висках. Он не знает, что и думать по поводу этой находки, растерянный и поражённый до глубины души. Случай столкнул его с чем-то чрезвычайно личным… Натужный скрип двери возвращает его в момент реальности, Изуку дёргает головой в сторону звука так, будто совершает здесь страшное преступление. Высокая фигура на пороге мгновенно сужает всё существо до размера песчинки. Ну почему именно сейчас? Опустив глаза в пол, он плавно приподнимается и двигается к краю кушетки, свешивая ноги и кусая щёку изнутри от занывшей лодыжки. Но зато таким образом ему удаётся незаметным, плавным движением руки скрыть книгу вместе с запиской у себя за спиной. И только потом Изуку мимолётно задумывается о том, что такое его действие, вероятно, было единственным правильным — навряд ли позволительно лежать в присутствии господина, так ещё и приходящегося тебе хозяином. Он не смотрит на альфу прямо, но нетрудно заметить хоть краем глаза, что тот прогуливаться полуобнажённым себе больше не позволяет — на нём тёмная рубашка с засученными рукавами и чёрный жилет поверх. Сам же Изуку смотрит на лакированные туфли, думая совсем не о их зеркальном блеске, а о том, как в случае чего убедительно играть незнание. Ни о записке, ни о книге. Они же буквально спрятаны прямо за ним… Тяжесть господской ауры наполняет лёгкие, когда омега глубоко вдыхает, чтобы угомонить нарастающий тремор. Зверь прохаживается медленно, упорно молчит, ничем не выдавая и намёка на цель своего заставшего врасплох появления. Кажется, и вовсе огибает Изуку взглядом, намеренно или нет — неясно. И всё равно идёт ближе, отчего омегу вот-вот пробьёт на холодный пот. Ну почему?.. — Руки, — ровная стальная команда. Собственный внутренний голос надрывно кричит в потёмках разума. Он что, понял? Узнал? Да как такое возможно?.. Проглотив вставший горьким комом в горле страх, юноша импульсивно принимает решение притвориться недалёким. Он ведь наверняка такой и есть в глазах господина — глупый омега, глупый человек. Изуку осторожно вытягивает пустые руки вперёд, невольно погремев звеньями рваных цепей. Крепкая, почти болезненная хватка берёт за одну кисть и поднимает её немногим выше. Человек в это время покрывается гусиной кожей с ног до головы, готовый уже к чему угодно… Тихий щелчок, и по слуху бьёт звонкий грохот металла о пол. Незамедлительно сильная рука перемещается на вторую кисть. И звук повторяется. Дыхание замирает на полпути. Изуку хочется убедиться, что он не спит. Правда, он не знает, как это сделать, поэтому просто смотрит на свои освобождённые от оков руки пустым взглядом. Смотрит на запястья, оставившие на себе красноватые натёртости. И вместо того, чтобы следом взглянуть вниз, на упавшие кандалы, округлившиеся глаза против воли тянутся вверх. Там лицо господина Бакуго, наблюдающего за ним спокойно, едва ли заинтересованно, но от установившегося зрительного контакта тот с заметным запозданием хмурит брови. С ещё большим запозданием — наклоняет голову вперёд, а видимая часть загривка еле заметно — и всё же заметно — топорщится. Как ошпарившись, Изуку прячется лицом вниз. Просто взял и понял без слов, что смотреть так, как посмотрел он, ни в коем случае нельзя. И почему-то показалось, что реакция на малую долю секунды опередила эту чёткую, сформированную мысль… Всё замирает на несколько невозможно долгих ударов сердца. Как вдруг у него на глазах господин отпихивает в сторону злосчастные оковы носком ботинка и всё той же неторопливой походкой удаляется на выход. Изуку уже откровенно дрожит, боится хоть чем-то привлечь обратно внимание зверя, понятия не имея, насколько переменчивым может быть это обезоруживающее решение по частичному освобождению. Он отсчитывает секунды до момента, когда наконец сможет вздохнуть от облегчения в одиночестве, но господин будто чувствует его мысли и придерживает желанный момент, вдруг остановившись на пороге. — Прежде чем делать наоборот… — тон грубый, язвительный даже; в короткую заминку омега удивительным образом ловит вскользь брошенный на свою ногу взгляд, — Попробуй думать, зачем тебе приказывают остановиться. Удержаться юноша не может — вскидывает голову, даже не успев толком осознать слова хозяина. Но тот только в меру громко хлопает за собой дверью, и не подумав оборачиваться. И наконец-то Изуку может выпустить тяжёлый воздух из лёгких. Вдогонку своим паникующим мыслям он оборачивается через плечо к изголовью постели, где так и висит рубашка, бывшая кипельно-белой до его побега. Колкий ужас проходит по спине — её наличие здесь совсем вылетело из головы, стоило зверю возникнуть на пороге. А если бы он вспомнил о своей оставленной вещи и обогнул кушетку, попутно с этим замечая то, что Изуку наспех скрыл?.. Задумчивым взглядом юноша почти протирает дырку в рубашке. Почему не вспомнил, если она прямо-таки на виду? Или, может, вовсе не забывал?

***

На несколько невозможно долгих дней Изуку оказывается заперт в стенах лазарета — не буквально, но особой разницы это не делает. Будь у него нужда пойти куда-то помимо уборной, он бы, может, и смог перетерпеть боль медленно заживающей ноги ради такого, но… идти-то ему и некуда. Поэтому однообразное время в приевшихся стенах он коротает тремя доступными ему способами. Оказавшаяся у него в руках книга изучается вдоль и поперёк — невозможно не быть хоть на каплю заинтригованным ею. Ему не доводилось слышать имя хозяина, так что обе личности, скрытые за рукописным посланием, всё ещё остаются за пеленой тайны, но и само содержимое книги отозвалось не меньшим интересом. Изуку предпочитал цепляться за художественную литературу. Ту, что способна увлечь его в другой мир, в другую жизнь, где можно испытать что-то большее, чем боль и страх. Поэтому формат этой книги сначала показался непривычным — почти что философский трактат с размышлениями и изречениями именитых господ. Со временем втянувшись, Изуку читает и едва ли может в это поверить, потому что… мировоззрение, написанное на пожелтевших страницах, звучит слишком мирно для зверей, которых он видит изо дня в день. Иногда фатально, но с жестокостью, кровожадностью или ненавистью — никогда. И как бы ему ни хотелось видеть в этом лицемерие, этому мешает одна-единственная записка на форзаце, от которой веет мягким, глубоко личным теплом. Увязнув в этих размышлениях, омега смотрит на следующий абзац, но даже не вчитывается в него. «Если дерево, в ветвях которого путаются облака, произросло из тонкого побега, а на смену одному вожаку стаи неизменно приходит новый, то сила и слабость — вопрос времени в первую очередь и лишь во вторую — заслуги. Никакая заслуга ростка не изменит того, что он пророс не там, где должен…» И мыслей, требующих внимания, скопилось так много, что пропадать где-то на затворках собственного разума становится второй вещью, способной хоть как-то занять его. Пусть и самой неприятной. Изуку вспоминает зловещего вида госпожу, пытаясь понять, спасён ли он от неизвестной, но оттого не менее пугающей участи. В такие моменты взгляд неумолимо опускается к запястьям, свободным и всё равно сохранившим следы оков. Зачем?.. Удаётся додуматься только до одной рациональной причины — сломанные, совершенно безобразного вида, они вызывали неприязнь у господина. Вполне возможно, новые узы не заставят себя долго ждать… Лишь одну тему Изуку старательно отгоняет от себя. То, что произошло на берегу, осело на дне души слишком спутанным комком, чтобы иметь смелость браться его распутывать. И всё же оно осталось. Наконец, время от времени Изуку основательно разминается, не напрягая при этом ногу, подпрыгивая бродит из угла в угол палаты. Подолгу смотрит в окно. Его внимание тянет к улице как магнитом, и просто сидеть на подоконнике, бегая взглядом по каждому шевельнувшемуся листочку, он может часами. Самой увлекательной частью становятся редкие гости в лице птиц, перелетающих по кустам. Вот за чем интереснее всего следить, изредка моргая… Не сразу до Изуку доходит, что дверь палаты открылась. После первого дня у него больше не было нежданных гостей, только госпожу Чиё он видит из раза в раз, так что настороженность сама по себе притихла. Он уже знает, что будет дальше, но почему-то вдруг именно сегодня не идёт в ту же секунду на поводу у целительницы. Оставаясь на подоконнике, омега открыто наблюдает за действиями женщины, за тем, как она отпирает шкафчик ключом и собирает нужные ей склянки в обе руки, а затем методично вливает их в пакет для капельницы, разместившись за столом. — Изуку, можешь ложиться, — она подстёгивает его, пока убирает воздух из очередного полного шприца. В предыдущие дни такого не было, ей не приходилось что-либо говорить. В предыдущие дни юноша покорно возвращался в койку тотчас, стоило ей зайти. Спрашивать боязно, словно он хочет усомниться в её действиях, в профессионализме. Изуку уверен — подобное оскорбит госпожу. Но сдерживать интерес, смешанный с ничем не обоснованным подозрением, уже невозможно. — З-зачем?.. — несмотря на скрываемую недоверчивость, он всё же медленно сползает с подоконника, не хочет показаться готовым к сопротивлению, — Я просто-… Обернувшаяся Чиё резко затыкает его своим прямым взглядом. В нём нет недовольства или раздражения, только запоздалое замешательство. Странно, ему показалось было, что она перестала удивляться вопросам человека, неспособного держать язык за зубами. А сейчас… она внимательно оглядывает его, наклонив голову вбок, и Изуку едва сдерживает дрожь в плечах от этого жеста — уж слишком на звериный манер господа это делают. — Ты ведь… всегда был таким любопытным? — сощурив глаза, почти шепчет. Юноша теряется, осмыслив внезапный вопрос. Хотела ли госпожа просто приструнить его таким образом? Если так, то получилось у неё легче лёгкого — Изуку хочется сжаться от чувства неуместности своего интереса. Чиё изучает его так долго, что даже кажется, будто ему действительно нужно ответить. А что бы он ответил? Изуку помнит лишь малые крупицы себя настоящего, оставшегося далеко за пределами поместья. — Впрочем… — резко вспомнив о своём деле, госпожа отвлекается от него; вернувшись к препаратам, на которых остановилась, она вдруг продолжает говорить, уже не оборачиваясь на человека, — Помнится, ты спрашивал, умер ли ты. Да… Это именно то, что с тобой произошло. Ему приходится сесть на край постели. Это не столько шок, выбивший почву из-под ног, сколько глухой удар в грудь, от которого весь воздух внутри вырывается наружу. Он же и так подозревал, поэтому… это просто боль от полученного спустя столько времени подтверждения. А к боли Изуку, насколько это возможно, уже привык. — Кхм, как я и сказала, об этом не следует распространяться. Наши законы о естественном отборе… — она осекается, косо смотрит так, будто ей стала важна реакция Изуку, — Хотя, нагружать тебя лишней информацией ни к чему. Но раз уж ты поимел смелость спросить, это… — приподняв прозрачный пакет, она просматривает содержимое против света из окна, — необходимо, чтобы функции организма вернулись в норму после кратковременной смерти. Последние слова она проговаривает непривычно быстро, и юноша едва успевает заметить, как на долю секунды её губы сжались в тонкую линию. Тяжело не поверить её логичным доводам, особенно тогда, когда по прошествии ещё пары дней его самочувствие действительно улучшается. Как если представить внутренние силы в виде хрупкого бокала, воду из которого перелили в графин.

***

Стучащий по рельсам трамвай размеренно покачивает своих пассажиров. За окнами состава панорамой проплывают цветущие парки и аллеи, ярко подсвеченные солнцем, небольшие магазинчики и невысокие здания всего в несколько этажей, несмотря на почти центр города. Многоэтажные постройки в целом — повсеместная редкость, и принцип этот, на удивление, сохраняется что для людей, что для господ. Никто не задирает нос слишком высоко хотя бы в этом. Возможно, Инко стоило решиться на это намного раньше. Чувство вины за столько упущенного времени терзает её, как её рука терзает поручень-петельку. Но всё-таки лучше поздно, чем никогда, если ей удастся не уйти с пустыми руками… Открывающиеся ей виды на город заставляют вспомнить когда-то знакомые улицы, вот-вот начнутся те, по которым она ходила ежедневно. Так давно это было, и всё же фрагменты неизменно всплывают в памяти, навевая тоску. Свою небольшую квартирку близ места работы Мидория оставила прямо перед рождением Изуку, перебравшись в дом дальше от центральных районов и в то же время с доступными детским садом и хотя бы младшей школой. Денег с проданной каморки не хватило, чтобы покрыть стоимость дома целиком, но Инко искренне верила, что справится… Поджав губы, она шумно, с прорывающейся внутренней борьбой вздыхает. И справлялась ведь, пускай и куда дольше, чем рассчитывала. Всё вот-вот должно было стать хорошо. От финансовой свободы её отделяли всего несколько месяцев, после чего она бы костьми легла, но нашла нужные связи, чтобы купить безопасность Изуку. Пальцы сжимаются до побелевших костяшек и такими и остаются на поручне, пока вскоре двери не раскрываются перед нужной остановкой. За почти двадцать лет Мидория успела несколько раз сменить место работы, потом и вовсе взялась сразу за две, неспособная просиживать свободное время, когда над головой Изуку уже начинал виднеться обратный отсчёт. Последние несколько лет Инко работает по образованию — дежурная медсестра сутки через двое, и в эти свободные два дня уместилась подработка за кассой обыкновенного круглосуточного магазина. Но когда-то давно… Ноги, точно вспомнив маршрут, сами приводят её к перекрёстку, от вида которого из груди рвётся нервный выдох. Деловой центр, отчётливо выделяющийся своей высотой этажей в десять или немногим больше, ничуть не изменился — тот же песочный цвет, те же высокие колонны, а под крышей навек выточены в камне сюжеты с клыкастыми хищниками. И устроившийся у него под боком магазинчик, слишком хорошо знакомый ей садовый центр, всё такой же, разве что с обновлённой вывеской. Внешне остающаяся спокойной Мидория содрогается всем существом перед прямым столкновением с прошлым. Она заходит в магазин так осторожно, боязливо, что колокольчик над дверью едва-едва звенит. С порога по почти полной тишине понимает, что посетителей сейчас нет, в чём мгновениями позже убеждает шуршащий в углу за кассой телевизор. Даже спустя двадцать лет Инко безошибочно узнаёт потрескивание его извечных помех, как и все расположенные по обе стороны стеллажи с садовыми инструментами, семенами и прочим множеством товаров. Как и стеклянный шкаф с живыми цветами, рассаженными по крошечным горшкам… На него она старается не смотреть. Работницу, присевшую на табурет, не видно за стойкой впереди, и Инко аккуратными шагами подходит. В тот же момент, как глаза узнают её до боли знакомое лицо, от сердца ощутимо отлегает. Мидория, не сдержав скромную тёплую улыбку, обозначает своё присутствие кашлем, чтобы женщина, чрезмерно увлечённая серьёзным тоном какого-то репортажа, наконец заметила её. Краем глаза Инко успевает пройтись по экрану, поддавшись волнению на лице знакомой. Намёк на улыбку медленно спадает сам по себе. — Пресвятые небеса… Мидория, ты?.. — женщина с собранными в короткий хвост тёмными волосами и с морщинками чуть чётче, чем у Инко, всплескивает руками, — Глазам своим не верю!.. Думала, не увижу уж больше! — Юдзуха, — слабее, но улыбка всё-таки возвращается к ней от голоса давней подруги; та порывисто встаёт с места, чтобы сразу через стойку заключить её в быстрое объятие, — Да, я и сама не думала, что окажусь здесь снова… Когда-то Юдзуха Ками была столь же молода, как и Инко, и именно в той самой молодости им довелось работать вместе в этом магазине. Им обеим эта работа была по душе, и если бы только в жизни всё было хорошо, Мидория непременно тоже осталась бы здесь. Хрупкий момент встречи всё порывается нарушить напряжённый тон ведущего из новостей, отчего обе женщины поворачиваются к телевизору. Юдзуха спешит отыскать пульт и выключает источник лишнего шума, но обернувшись, замечает у знакомой внимательный проблеск интереса. Коротко пересказывает своими словами: — На заводе одном забастовку устроили. От этих бунтующих… — оборвав свой всплеск негодования, женщина бросает недовольный косой взгляд в сторону потухшего экрана, — Тц, одни неприятности только. Сидели бы уже ровно, как будто мало нам последствий-… Э-эй, Мидория, ты чего?.. На глаза уже как по рефлексу набегает мутная пелена влаги, как бы ни старалась Инко это контролировать. Это… просто не способно зажить, хоть на миллиметр затянуться. До боли в кистях сжав кулаки, она резко втягивает носом воздух, беря себя в руки. Такое с порога в лоб не выкладывают. — Н-нет-нет, это… Ох, Юдзуха, я так рада, что сегодня здесь именно ты, — на скорую руку утерев глаза, Инко вновь улыбается, совсем слабо, но искренне, — Знаю, как некрасиво это прозвучит вот так сразу, но… мне правда нужна помощь. Похоже, никакая улыбка уже не способна убедить в том, что она в порядке; знакомая, поддавшись порыву, осторожно касается её плеча с явным желанием успокоить. От этого жеста сердце сжимается больнее, как будто той уже всё известно наперёд. — Да что ж стряслось, Мидория?.. Денег у меня не так много, но раз что-то серьёзное- — Э-это не из-за денег, нет! — женщина тут же отрицательно машет руками — проблемы с деньгами её сейчас интересуют в самую последнюю очередь, — Мне только очень, очень важно узнать у тебя… Юдзуха, ты же уже столько лет здесь работаешь, так что я подумала… М-может, ты сможешь рассказать мне о частых посетителях, каких помнишь? — И всего-то?.. — брови у той взметаются вверх в удивлении; опешив от столь скромной просьбы, она не сразу тянется задумчивым взглядом к потолку, — Дай-ка подумать… Хм-м, а ведь многовато их. Если про всех начну говорить, то проболтаю до вечера, — она позволяет себе тихий смешок, — Ты, получается, ищешь кого-то? Знаешь ещё что-то про них? Там, глядишь, и вспомню кого надо. Потоптавшись недолго на месте, Мидория всё-таки перебарывает какой-то внутренний барьер отторжения. Она не имеет права не пытаться, даже там, где до ужаса неприятно, поэтому быстро кивает. — Д-да… В общем-то… Кто-то из господ. Юдзуха тут же меняется в лице, с неприкрытой настороженностью отодвинувшись чуть назад, прячет испуганные глаза вниз. Её резкая реакция столь неожиданна, что Инко остаётся совсем растерянной, не может выдавить из себя и слово о том, как ей это важно. Только хорошо подумав, знакомая отвечает ей тихо: — Мидория, ты прости… Но сама пойми, такие разговоры в наше время опасны, — она мимолётно косится на притихший телевизор, так невовремя пробудивший в ней волнения, — Не стоит обсуждать их за их спинами. И Мидория понимает. Никакой другой вопрос она бы не побоялась озвучивать так же сильно, как этот. И хоть она и обещает себе ни за что не сдаваться, на данный момент это единственный путь, оставшийся у неё в распоряжении. Только было подумав об этом, Инко порывисто всхлипывает, чем мигом привлекает внимание старой подруги. — …У них мой сын… Плечи Юдзухи ослабши опускаются. Инко до последнего не хотела этого говорить, не собиралась давить на жалость, но слова сами попросились наружу от сдавившего отчаяния. Каждый имеет право на безопасность, так что… она ни за что не станет лишать этого права знакомую и наседать на неё, если эти слова не подействуют. Воцарившееся молчание режет по сердцу ножом. Видно, как работница магазинчика колеблется, мечется между состраданием и здравым смыслом, пока Мидория беспокойно треплет свою рубашку за край. Наконец, Юдзуха, поджав губы, качает головой коротко, отрицательно. И Мидория всё понимает… Прячет глаза в пол, чтобы скрыть вспыхнувшую в них боль, наспех успокаивает дыхание, перед тем как развернуться и смиренно пойти прочь. — Таких нет. Не поверив сначала в этот мягкий шёпот, Инко замирает. Поднимает голову и проникновенно смотрит на женщину, лицо которой едва заметными морщинами выдаёт хоть немного разделённую печаль. Она медленно кивает, потом, подумав, кивает ещё раз быстрее и склоняется в глубоком благодарном поклоне. Даже такая малая поддержка для неё оказывается неоценима, пусть ей и не удалось ухватиться за нужную ниточку. Мидория покидает садовый центр, глубоко задумавшись. Нельзя терять ни минуты времени, ей нужно срочно придумать что-то ещё. Придумать что-то… Вспоминать… Кто-то лихо проносится мимо и в спешке не успевает вовремя обогнуть Инко, ощутимо задев её плечом. Та оказывается выдернута в реальность, оборачивается на так же, как и она, притормозившего проходимца. Старомодные строгие одежды и то, как высоко приходится тянуться взгляду, не оставляют места сомнениям в том, что перед ней господин. Заметив только его недоумённо сдвинувшиеся к переносице брови, Мидория тут же смущённо, низко кланяется. — Ради всего святого, извините! Задумалась, совсем не смотрю, куда иду! — быстро тараторит она, — Прошу прощения! Бакуго задерживается перед этой женщиной не столько из-за извинений, сколько из-за странного мутного чувства, которое не способен понять. Но дабы не привлекать к человеку излишнее внимание, он всё-таки оставляет её в покое, молча продолжив свой путь к машине, где забыл нужную ему папку с документами. И всё же через достаточное расстояние он коротко оборачивается за плечо, чтобы зачем-то поймать взглядом спину удаляющейся женщины. Может, всё дело в сильном аромате цветов после магазина, из которого та вышла.

***

Прохладный воздух задувает в комнату из приоткрытой балконной двери. Лёгкие занавески плавно развеваются от дуновений, норовят пробраться дальше вглубь погружённой в ночной сумрак комнаты. Еле приоткрытыми глазами Изуку наблюдает за ними, в полусонном наваждении почему-то сравнивая их с собой — так же трепыхаются, делают то, что им посильно, но по-прежнему остаются там, где прикованы. Вернуться в уже ставший привычным дом Изуку смог только этим вечером. Раны на спине затянулись, как и восстановилась нога, так что в какой-то степени приятно было по возвращении сюда пройтись по просторным помещениям. И ходил он очень долго — даже мысль о том, чтобы принять сидячее положение, вызывала неприязнь, — но этого… как будто было всё равно мало. То, что уснуть не получается уже битый час, только подтверждает это. В надежде на то, что прохлада, от которой он прячется под одеялом, сморит его, Изуку открыл балкон ещё на первом часу попыток. Но это превратилось в замкнутый круг, в котором омега только было начинает пропадать в дрёме, как что-то словно одёргивает его за ногу, вынуждая широко раскрыть глаза в абсолютной бодрости. Сдавшись, он уже заученными движениями быстро накидывает на себя белые одежды, от которых едва успел отвыкнуть за все проведённые в лазарете дни. Снаружи оказывается не так холодно, как ему казалось в постели, когда юноша проскальзывает на балкон. Возможно, монотонное наблюдение за чем-нибудь однообразным вызовет в нём сонливость… Неизвестно, который сейчас час, но поместье выглядит погружённым в сон. Как и всегда, уличные фонари потушили, дав им проработать совсем немного в поздний вечер, но привыкший к темноте и к территории глаз легко способен различать очертания. Деревья, дорожки, ротонда с фонтаном, чуть вдали — приевшийся лазарет… дом хозяина левее… В этой клетке ничего не меняется. Уголёк раздражения в груди быстро разгорается и ещё быстрее тухнет, стоит понять, что Изуку взбодрился только больше. Присев на корточки, омега приваливается лбом к кованому ограждению, откровенно мучимый шёпотом беспокойства, ворочающимся где-то на дне души. Он снова приподнимает голову и ещё раз оглядывает пространство, на этот раз через пробел между холодными балясинами, за которые удерживается руками. Перспектива точно из тюремной камеры. И через эту перспективу взгляд зацепляется за очертания леса. Ещё долго омега смотрит вдаль. Смотрит, медленно думает и представляет, каково это, когда можно за один шаг в ворота оказаться в абсолютной свободе. Такая ведь царит в лесу? Изуку начинает думать быстрее, заодно с мыслями ускоряется и ритм сердца, одновременно беспокоящегося и… жаждущего. Ничего более он не желает так сильно, как перестать видеть вокруг себя железные прутья. Резко, с бегущим впереди него дыханием омега поднимается на ноги, так и не сводя глаз с границы поместья. Он не настолько уверен в себе сейчас, чтобы сбегать — признаться честно, для него всё ещё поразительно, что его не приковали к одному месту всеми возможными цепями. Думать в подобном русле ужасно, но это не может быть акт безразличия, потому что иначе… господин просто дал бы ему утонуть ещё тогда. Изуку просто чувствует, что этой сохранившейся ложной «свободой» ему сообщают, что никакие оковы и никакие запертые замки не нужны хозяину, чтобы удержать игрушку на своём месте. Он не станет сбегать сейчас. Как только ему прикажут, он вернётся. Изуку ведь пошёл на сделку, что не доставит неудобств… Просто хочет нащупать границы своей ложной свободы.

***

Тонкая полоска тёплого света тянется по полу. Проникая из коридора через щель приоткрытой двери, она освещает целый хаотичный танец поднявшейся пыли. Пожалуй, это всё, что смог бы различить в отпертой комнате человеческий глаз. Но сощуренные багровые глаза в большем освещении не нуждаются, изучающе проходят по каждому уголку запылившейся комнаты, где всё старó даже по меркам господина. Именно так теперь выглядит почти весь третий этаж хозяйского дома, и сложно представить, что сам хозяин когда-нибудь решится исправить это. Первым делом господин Бакуго открывает широкое окно, единственное в небольшой комнате, потому что застоявшимся пыльным воздухом невозможно дышать. Тонкий скрип петель позади заставляет обернуться — в просвет пробралась любопытствующая собачья морда. Её привязанность заставляет край губ дёрнуться чуть вверх. Покрытые вуалью времени вещи, сложенные по коробкам и шкафам или оставленные прямо на столе, почти не трогают. Не столько из брезгливости, сколько из уважения к памяти о том, как всё было раньше. Настоящее не должно врываться в прошлое, и Бакуго достойно удерживал себя от этого большую часть времени, но иногда… Совсем изредка, как этой ночью, он снимает поставленные собой же ограничения. Медленными шагами проходит мимо стола, на котором почти всё место заняли коробки с аккуратно сложенными папками документов, уже давно не актуальных. Его край со стороны входа без битвы отвоевали немногочисленные фотографии в рамках, их стекло помутнело от пыли. Протирать их господин не торопится, и без этого помня каждую деталь запечатлённых моментов. Нанами в это время остаётся сидя ожидать на пороге, чихнув один раз и решив, что заходить дальше не хочет. Её хозяин продолжает огибать комнату, краем глаза задев занавешенное зеркало и личные принадлежности на узком столике под ним: расчёски, одеколоны, кожаные перчатки, несколько перстней в фарфоровой чаше. Ничего не пропадёт, пока небольшая гардеробная заперта на его личный ключ. Створки платяного шкафа раскрываются с трудом, петли успели заржаветь. Поначалу Бакуго так и замирает перед аккуратным, плотным рядом пиджаков. Спустя столько времени тяжело поверить в то, что их и правда носили, ещё тяжелее — в то, что и сам господин это лицезрел. Поддавшись тяжести на плечах, Бакуго проводит рукой по рукавам, отодвигает один, другой пиджак, вспоминая, хотя на самом-то деле где-то в глубине себя помнит их все. На очередном костюме он останавливается, когда блики света пробегают по цепочке на нём. Она тоже не могла не запомниться — карманные часы, будто бывшие чем-то по-настоящему незаменимым, были единственными и неизменно кочевали по карманам из жилета в жилет. Лицо напрягается от воспоминаний, и впервые осмелившись, Бакуго почти что трепетно снимает цепочку с жилета и выуживает небольшие округлые часы из кармана. На них нет никакой гравировки рисунка или даже инициалов — сплошной позолоченный корпус. С тихим щелчком крышка часов открывается, позволяя увидеть выполненный в строгом стиле циферблат с замершими множество лет назад стрелками… и фотографию с обратной стороны. Что-то невидимое ударяет точно в грудь. Под стать часам замирает и весь мир вокруг. Замирает дыхание. Сама кинолента прошлого застревает в проекторе. Всё уступает место одному лишь осознанию, тишине которого не уместиться ни в голове, ни в комнате. Время, как и твердят секундные стрелки, остановило ход — в это почти удаётся поверить. И ничто не способно разубедить в этом посреди ночи, в пустующем безмолвном доме… Разве что едва различимый, крадущийся треск снаружи. Господин Бакуго слышит, инстинктивно голова хочет дёрнуться в сторону звука, но взгляд прикипел к часам в руках. Только когда звук повторяется, став немногим тише, он наконец пересиливает себя и обращается к окну. В комнате достаточно мрачно, чтобы его силуэт не стал заметен за стеклом, и альфа позволяет себе неприкрыто встать прямо у подоконника. Взгляд под мутной задумчивостью провожает скрывшуюся за кустами белую ткань.

***

Изуку с самого начала, ещё стоя на балконе, пообещал себе не шибко надеяться на то, что у него может получиться. То, что в какой-то момент всё оборвётся, в какой-то момент его точно остановят, он принимает как очевидное. Как закон. Но с каждой секундой, в которую этого не происходит, образумиться и отступить всё сложнее. Здесь ему тяжело дышать, тяжело быть. Это невыносимо, когда до свободы рукой подать, а он ещё и знает дорогу. Ворота заперты так же, как и в прошлый раз, только теперь без ощущения погони протискиваться в них сложнее, ещё и шуметь смерть как не хочется. Если бы Изуку сбегал, он бы сделал всё и даже больше, чтобы остаться незамеченным, так в какой же момент проведена эта черта, переступив которую, он выдаст себя? Раз ему всё-таки удаётся выбраться в двор слуг и в полуприсяде быстро прокрасться к ограждению, то где-то явно не здесь. Он останавливается у серой каменной кладки, краем глаза мазнув по высоте ограждения в два его роста, прижимается к шероховатой, холодной поверхности. В груди бьётся столько волнения, что ноги подкашиваются, и здесь он берёт короткую передышку. В его распоряжении — что само по себе заявление громкое — есть только один путь на волю. Может быть, есть и другие, но это ещё только предстоит выяснить позже, когда можно будет видеть что-то дальше собственного носа. Изуку пробирается вглубь двора по стенке, то и дело замирая за встречающимися на пути деревьями и кустами, чтобы спрятаться от смотрящих в его сторону окон домиков. В какой-то момент вдруг кажется здравой идеей намеренно попасться под чей-нибудь взор — проверить, сдадут или отвернутся, будто его и нет. Но сонная атмосфера и вправду окончательно осела в воздухе, точно накрыла тяжёлым пуховым одеялом. Одному только лишённому страха омеге не спится — он исследует, и каждый шаг, сближающий его с заветным выходом, раздувает трепет предвкушения всё больше. Ни на секунду юноша не сомневается в том, что не спит. Во снах его уже долгое время поджидает один и тот же кошмар, один и тот же серый зловещий лес, где есть одна только потребность убежать от чего-то страшного, смертельного… древнего. Кошмар никогда не обманывает его такими воодушевлением и облегчением, которые он испытывает сейчас, почти лёжа закрывая за собой калитку. Это точно не сон. Но и реальностью такое быть не может — вот так просто? Где-то же точно спрятан коварный подвох… Изуку поднимается на ноги и первое время просто стоит на месте, напитываясь невероятным моментом. Чем дольше вглядывается он в едва подсвеченную лунным сиянием лесную чащу, тем дальше на задний план отодвигаются тревожившие было мысли. Впервые местность не выглядит враждебно, не кажется сжимающей вокруг него свои ветвистые тиски. Она просто есть, существует в спящей ночной тишине отдельно от людских и господских междоусобиц, а Изуку здесь добровольный гость. И его присутствие здесь бесстрастно стерпят так же, как терпят птицу, оленя или волка. Глубокий вдох полной грудью — приятно покалывающая прохладой свежесть, почему-то кажущийся тёплым древесный запах и немного влажности. Больше стоять на месте нет выдержки, необъяснимый приятный подъём души так и хочет повести его за руку дальше, но на первом шаге Изуку осекается, взглянув себе под ноги. Прозвучавшая в голове идея кажется до ужаса глупой, ребяческой… но разве кому-то есть до этого дело? Хмыкнув себе под нос, омега не позволяет себе отвернуться от импульсивной, но всё же его личной инициативы. Просто потому что ему так захотелось — то, что в его положении удаётся делать крайне редко. Наклонившись, отстёгивает ремешки обуви и стаскивает её с себя, ступая босыми ногами на холодную, притоптанную землю. Зябкое чувство пробирает до кости, заставив рефлекторно поёжиться плечами, но оставляет за собой надежду, что к этому можно привыкнуть. Далеко не самое худшее, что ему довелось испытывать, это даже в какой-то мере бодрит. Смелым шагом ноги ведут его дальше в лес, почти сразу отклонившись от проторенной дорожки. То и дело Изуку навязчиво оборачивается назад, но не в страхе, а в обычном ожидании, когда же кто-нибудь выдвинется за ним следом. Но никто так и не отворяет калитку во второй раз, и смотреть себе за плечо становится бессмысленно, когда она вовсе пропадает из виду. Изуку заходит неожиданно далеко. Поначалу хождение босиком доставляет массу дискомфорта — всё, что только попадает под ноги, желает надавить да уколоть побольнее; в какой-то момент хочется пожалеть о своём поступке и вернуться за недальновидно брошенной у ограждения обувью… Но со временем чувствительность притупляется. Проблема никогда не была в дикой местности. Она была в изнеженном теле, принимавшем повседневный комфорт как данность. Удивительным образом луне удаётся освещать всё вокруг так щедро, что дорогу видно на добрые метры вперёд. Изуку прогуливается без спешки, не понимая, как возможно чувствовать себя настолько легко. Позабыв про так и оставшийся ошейник, про одежды игрушки, существует здесь будто бы не телом. Осматривается по сторонам, несмотря на то, что пейзаж довольно однообразен, — всё равно завораживает. Холодный свет проникает сквозь кроны, покрывает лес сверкающим серебром, а его звуки, потрескивания, мягкие шорохи сплетаются в играющую на фоне сонату. И рядом совсем никого. Это одиночество, в котором юноша по-настоящему предоставлен сам себе, звучит самой высокой, едва ли достижимой нотой и делает его чем-то чуть большим, чем жалкой забитой игрушкой. Делает его полноправной частью живого, необъятного мира. В этом… хочется просто раствориться. Где-то далеко впереди вдруг замаячили крохотные огоньки, отчего по спине прошлась волна настороженности. Изуку начинает идти медленнее, гадая и всё равно пока ещё не понимая, что это такое, а через несколько шагов к мистическому свету прибавляется слабый монотонный шум. Почему-то шум обретает чёткость куда быстрее, чем приближаются огоньки… и тогда их беспорядочные передвижения наконец-то наводят на правильную мысль. Он против воли замирает на секунду-другую, распахнув глаза в удивлении. Подумать только, и всё это волшебное умиротворение было так близко, пока он чах в четырёх стенах, откуда, казалось, нет выхода… Проявляя всю осторожность, на которую способен, дабы не спугнуть, Изуку прокрадывается дальше. Открывшийся спустя всего пару минут вид основательно перехватывает дыхание — отчасти из-за являющегося источником шума быстротечного ручья, леденящий воздух над которым пробирает до мурашек. Но порхающих сплошь и рядом светлячков холод, похоже, не беспокоит. Омега врастает в землю и позволяет себе просто посмотреть. Даже если это всё неправда, оно всё равно прямо перед его глазами и обязано отпечататься в его памяти. Ему… так хорошо. Впервые, посреди неясно какой части леса, наедине с самим собой и своей свободой воли. И пусть стылость обнимает его со всех сторон, забирается под кожу — пока глубоко внутри растапливается долгожданное чувство самого обыкновенного счастья, это не так страшно. От совсем мелкого ручья веет манящей свежестью; Изуку не может отказать своему мгновенному порыву и подходит ближе, у самой воды опускаясь на колени. Светлячки так и кружат в беззаботных танцах где-то над ним, ярче подсвечивая отражение, над которым он склоняется. Руки, чтобы удержаться, опираются о влажную, чуть рыхлую землю, от прикосновения к которой по спине пробегает колючее волнение. Холодный блеск лунного сияния превращает ручейный бег в бесконечную россыпь драгоценных камней. Отражение дрожит, бестолково пытается уплыть дальше вместе с течением. Юный мальчишка, вчерашний подросток, смотрит на него в ответ из воды. И он пережил всё то же, что пережил Изуку?.. Просто сейчас он кажется таким полным спокойствия и жизни. Его сердце не кровоточит от ран страха. Такие разве переживают смерть накануне?.. Изуку ни за что не признался бы в этом вслух, но, к своему сожалению, понимает — ему никто не улыбнётся. Ни человек, ни зверь, ни жизнь. Поэтому он улыбается для него сам. Так искренне и так широко, что с непривычки в щеках больно. И всего на миг кажется, словно отражение сделало это чуть первее. Потянувшись к воде, скачущей между верхушками крупных подводных камней, пальцы осторожно погружаются в быстрый поток. Морозящая свежесть обволакивает почти болезненно, и рука рефлекторно одёргивается. Но несмотря на почти что ледяную температуру, живость воды неожиданно будоражит что-то внутри, и Изуку, подумав, зачёрпывает воду резвыми движениями. Ополаскивает руки от налипшей земли, черпает её второй раз, омывая открытую часть шеи и плечи, отчего перехватывает дыхание, а тело сжимается и крупно вздрагивает. Но это, как ему и хотелось, отвлекает, успокаивает все угнетающие мысли. Быстро он набирает воды почти онемевшими руками в последний раз и наклоняется, чтобы окунуться лицом в сложенные лодочкой ладони. От холода, коснувшегося щёк, с губ слетает рваный выдох. И всё же это приятно. Стряхнув с себя лишние капли, Изуку поднимает голову и сталкивается лицом к лицу с наблюдающей по другой берег тенью. Резко моргает пару раз. Едва способный чётко видеть из-за мокрых ресниц, он и вздрогнуть не успевает, как тень эта становится обычной непроглядной тьмой между кустами. Вроде бы и показалось, а напряжение всё равно прошивает плечи — хоть и на мгновение, но он явственно ощутил присутствие. Осторожно, украдкой омега озирается по сторонам, но вокруг по-прежнему тихо и спокойно. Что же, если он и сходит с ума… незаметно от него это явно не проходит. Он поднимается на ноги, обтирая влажные руки о свою же одежду и одновременно с этим замечая, как наверху шум листвы постепенно нарастает. Задрав голову, лицом ловит крошечные, моросящие капли, предвещающие дождь, и обращает внимание на луну, которую вот-вот спрячут за собой подступившие со всех сторон облака. Изуку и так не собирался сбегать в эту ночь — пытаться сделать это посреди ночи, без самого примитивного оружия и какого-либо понимания местности было бы опрометчиво, раз пока что ему ничего не угрожает в пределах поместья. Но эта вылазка, несомненно, восполнила в нём что-то утраченное и позабытое. И сейчас, пока подступающий дождь ещё не даёт ему потеряться без шанса найтись, лучше поторопиться обратно, в не греющее тепло неволи.

***

Довольно быстро Изуку жалеет о том, что совершенно забылся и не удосужился запоминать свой маршрут по лесу. Какое-то время приходится плутать, полагаясь на интуицию и долгие моменты припоминаний, встречалось ли ему то или иное дерево ранее. Пушистые кроны спасают от нарастающей непогоды всё хуже — с каждой минутой дождь набирает силу и пробивается сквозь прикрывающие омегу листья и ветви. Чем дальше вытаптывают витиеватую дорогу ноги, тем больше вязнут в промокающей земле, словно та не хочет выпускать Изуку из чащи. Про одежду и говорить нечего — тонкая, она пропитывается водой и тяжелеет быстрее, чем это возможно заметить. Вскоре приходится стряхивать с глаз налипающую чёлку. И когда вдали виднеется каменная ограда, становится даже жутко от того, сколько облегчения приносит её вид. Но всё возвращается в привычное русло, когда с каждым шагом навстречу нехорошее предчувствие вяжет из внутренностей новые и новые узлы. Изуку старается сам себя успокоить, уверить в том, что ничего хуже всего пережитого случиться не может, а переживать это во второй раз не страшнее, чем в первый. Предчувствие это мало-помалу начинает оправдывать себя, когда в нескольких метрах справа юноша замечает слишком много пустого пространства — очевидно, идущую от ворот тропу вглубь леса. Но… каких ворот? Взглядом проводя линию по этой дорожке до ограждения, Изуку ожидает увидеть один из двух возможных выходов, но по итогу не видит никакой. Несмотря на размывающий обзор дождь и почти поглощённый свет луны, он бы точно разглядел какие бы то ни было ворота, но там… пусто. Новый узелок щекочет низ живота. В попытке понять, что же тут не так, омега переступает через свою нарастающую тревогу и делает ещё несколько шагов в том направлении. Этого хватает, чтобы приглядеться лучше и заметить — ворота всё-таки есть. Просто открыты настежь. И не абы какие… Этот задний двор хозяйского дома он, как оказывается, способен признать даже по очертаниям в темноте. Слишком отпечатался в памяти переломный момент перед побегом. Никаким хорошим знаком это счесть нельзя. Худшим из возможных — вполне. И без того тяжёлое дыхание сбивается. В голове застаивается дурной туман. Потребность вкусить хоть немного свободы сделала его слишком беззаботным… Но Изуку не пожалеет о содеянном, даже если придётся отбить язык, вымаливая пощады. С трудом сделав вдох полной грудью, он медленно выдыхает и покорно ступает к воротам. Невозможно отделаться от ощущения, что всё это слишком странно. Выбеги зверь в лес вслед за ним, он бы без труда настиг его многим раньше. Может, наблюдает за ним сейчас откуда-то исподтишка? Продолжая идти ровным, насколько позволяет сырая земля, шагом, Изуку украдкой оглядывается, но тьма сгустилась так плотно, что теперь по всему лесу видны одни лишь смутные тени. Признать среди них нужную не получается. Омега рвано вздыхает, насильно обрывая свои паникующие размышления. Пусть будет, что будет, потому что ему своё положение уже не спасти, остаётся только зайти на территорию и ждать где-нибудь у ворот. Сейчас это кажется разумнее всего — никуда не бежать, нигде не прятаться. Но вопрос так и вьётся над головой: где же была эта черта?.. Наконец добравшись до ровной тропы, Изуку оборачивается к воротам и чуть не давится подскочившим к горлу сердцем. В части заднего двора, до этого скрытой от его глаз ограждением, на веранде тусклым рыжим светом горит настенный фонарь. Этого освещения достаточно, чтобы было отчётливо видно расположившегося прямо на лестнице веранды господина, укрытого от дождя её навесом. Он не смотрит в сторону открытых ворот, возможно, пока что и не почувствовал даже, что на него глядят в упор, но внутренний голос без капли сомнений повторяет как заведённый — он ждёт. Изуку откровенно теряется в происходящем, невольно остановившись. На короткое время напрочь забывает о том, что с него, как с половой тряпки, безостановочно струится вода. Представшая картина идёт вразрез с любыми ожиданиями, он попросту не знает, что следует испытывать. Но… идти всё равно придётся. За шумом разгулявшегося дождя не слышно его босой поступи — хотя судит он человеческим слухом. На середине пути мужчина наконец приподнимает голову, принявшись наблюдать из-под бровей, и от одного только ударившего в грудь взгляда Изуку едва не спотыкается на ровном месте. Мимолётно он задумывается над тем, к чему стоит готовиться, но, как ни странно, ничего не приходит на ум. Ему ведь и не доставалось именно что наказаний — даже когда остался со зверем один на один в пустующем зале, тот с ним просто игрался. Наверное, если бы не дождь, спина взмокла бы сама по себе от волнения. Стоит только переступить черту ворот, как нечто прежде неподвижное рядом с господином, что Изуку и не заметил даже, срывается с места в его сторону. Душа выпрыгивает из тела с испугу, не думая он дёргается на шаг назад. Секундный ужас сразу же сменяется неподдельным удивлением, когда в огромном пятне удаётся признать… собаку. Она нисколько не волнуется о дожде, перепрыгивает по ступенькам и рысцой подбегает к оторопевшему омеге по мокрой траве. Изуку приподнимает руки скорее рефлекторно, хотя на самом деле не чувствует никакой угрозы от подбежавшего и тут же принявшегося обнюхивать его животного. Эта уверенность в её мирном настрое… просто взяла и появилась в голове чем-то очевидным. Даже хорошо постаравшись, Изуку не сможет это объяснить. Собака с пушистой, но сейчас уже промокшей кремовой шерстью заинтересованно кружит рядом, повиливает хвостом и откровенно борется за внимание омеги, вот только конкурировать ей приходится с поднявшимся на ноги господином Бакуго — от кого уж точно угроза исходит всегда, бескомпромиссно. В тот же миг человек цепляется за него взглядом, успевая заметить, как альфа убирает что-то в карман, после так и оставив руки спрятанными по ним. Нарочито медленными шагами тот выходит под проливной дождь, не сводя глаз с омеги, которому, напротив, приходится быстро опомниться и опустить голову себе в ноги. Не успевает тяжёлая, вязкая атмосфера опасности накалиться, как её сбивает одним только жестом просунувшаяся под ладонь собачья морда. Изуку смотрит на неё так, будто ему нужно образумить и вернуть в реальность своего глуповатого подельника. Сложно винить её в том, что она не понимает всей серьёзности ситуации, хотя с каждой секундой юноше всё сильнее кажется, что больше всего здесь не понимает именно он. Изуку чуть не поднимает голову, забывшись, когда господин наконец заговаривает: — И чего же на этот раз не убегаешь? — даже не повышая голос, он всё равно звучит громче сплошного шума непогоды, слишком стремительно для ленивой походки сокращая дистанцию, — Страх отшибло? Он останавливается в паре шагов, промокая под тем же дождём, что и Изуку. Безразличный, но оттого не менее грубый тон сотрясает мысли, омега пристыженно опускает голову ещё ниже. Ему действительно становится стыдно. Сам взять в толк не может, с чего бы. Действительно отшибло страх? Почему он не бежит? Потому что Вам это нравится. — Я давал слово, что от меня не будет проблем… — еле бормочет в ответ, как вдруг роняет самообладание — отшатывается в сторону, подняв напряжённый взгляд точно к господину, сделавшему широкий шаг вперёд. Это получается непроизвольно. Как бы Изуку ни старался играть безропотного и покорного, что-то внутри уже определилось — давать отпор возможно. Импульс самозащиты растворяется так же быстро, как и прорвался, а вновь опустить глаза омега попросту забывает, зацепившись за обрамлённые мокрыми волосами очертания лица зверя. Тёплый свет фонаря подсвечивает его только частично. Замерев, тот уставился на человека с читаемым недоумением и на малую долю — возмущением. Изуку спокойно выдерживает зрительный контакт, лишь отдалённо, где-то на периферии сознания чувствуя, насколько это неправильно. Господин Бакуго отмирает первым и спокойно проходит мимо — как, похоже, и планировал… — на ходу фыркнув так, как точно не смог бы никакой человек. Сразу же позади раздаётся скрип закрываемых ворот. Топчущаяся перед ним с места на место собака не выглядит обеспокоенной чем-то, пока не отступает медленно назад, пугающе осторожно. В этот же момент жар выпущенной на волю господской ауры обжигает спину; по затылку пробегают мурашки, поднявшие волосы дыбом. И уже не пошевелиться. Вальяжной походкой зверь вновь заходит в поле зрения, до невозможного медленно огибает Изуку по кругу, словно заново изучая. Сам омега едва ли дышит, даже зная, что его реакция на звериные запахи притупилась. Одного первого вдоха хватило, чтобы заметить, что он какой-то… не такой, как прежде. И сам по себе господин сегодня другой, его реакции, поступки и слова: всё сходится в одно убеждение — с ним что-то не так. — Не храбрись… почём зря. Весы давно склонились не в твою пользу, — рваная, рокочущая интонация выжатых из груди слов уже знакома человеку. Но понимает он только сейчас. Поражённый осознанием, не замечает даже, как собственное лицо вытягивается в шоке. Именно в этот момент, вернувшись от ворот, перед ним предстал не господин Бакуго. Из его уст звучит не человеческая речь. Это её пародирование. Зверь куда реальнее, чем могло представиться. Прячась за господским обликом и разумом, смотрит на мир его глазами и показывается, когда того пожелает. Он заговаривал с Изуку и раньше, но тогда это не было настолько очевидно — страх застилал прочие мысли. А теперь… прежнего страха и впрямь нет? Вытоптав дугу перед человеком, зверь снова заходит ему за спину по правую сторону. Изуку почти смотрит ему вслед искоса, дёрнув головой, и предельно осторожничает, когда всё-таки не удерживает любопытство: — Вы можете разговаривать?.. В ответ — только равномерные шаги, разбавленные шуршанием дождя. Не самое худшее развитие событий. Пока ему не вцепляются в горло, как в первую встречу в поместье, он осмелится назвать такой исход благоприятным. Ещё и аура… странным образом даёт кроху тепла продрогшему телу. Звуки шагов обрываются там же, где и начался круг, краем глаза заметна остановившаяся чуть позади фигура господина. Ему хотелось бы обернуться, убедиться, что его оглядывают внимательные звериные глаза, но всё в нём с ног до головы застыло от осевшего во влажном воздухе контроля. — Нет… — зверь всё-таки решает ответить, — Я могу. И не дав оторопевшему человеку опомниться, опускает руку на спину и твёрдо подталкивает его вперёд в немом приказе идти. Изуку, лишь вздрогнув, повинуется, шлёпает босыми ногами по кашице из травы и земли, чувствуя напряжение от ведущего со спины господина и понимая — на сегодня он исчерпал все свои запасы невесть откуда взявшейся дерзости. Собака, снова заметно повеселев, увязывается следом за ними, и на повороте с заднего двора Изуку ловит позади себя короткий приказ: — Нанами, дом, — уже обычным низким голосом. Поддавшись секундному потрясению, юноша коротко дёргает головой в сторону собаки, а та уже семенит по направлению к главному крыльцу хозяйского дома. Так вот кто она… «милая Нанами». И как только она уживается с таким-то владельцем… Хотя, она же собака. Не человек. Мощёные тропинки оказываются к омеге весьма недружелюбны. Его в самом деле не беспокоило отсутствие обуви, пока не наступила пора отбивать пятки о холодный, мокрый камень. Господин Бакуго ведёт его вперёд быстро, отчего каждый шаг выходит размашистым, и от ударов ступней о твёрдую поверхность боль пробегает по костям разрядами тока. Стиснув зубы, каждый раз Изуку хочет зашипеть, всё думает сбавить шаг, несмотря на упирающуюся в спину крепкую руку, но изо всех сил держится. Наверняка альфа намерен запереть его в доме или что-то в этом роде. Это не страшно, не сейчас уж точно, когда поскорее хочется в сухое тепло. Пожалуй, во всём можно найти плюсы… покуда это не попытки убийства. От вдруг переменившихся ощущений остаётся разве что непроизвольно охнуть — рука господина смещается, остановившись хваткой под плечо, а ногам снова становится мягко. Изуку успел уйти в задумчивость и сам не понял, как его повело в сторону. Незаметно он косится влево, где мужчина идёт с ним уже вровень, оставшись на каменной кладке, в то время как сам он оказался на газоне аккурат между дорожкой и кустами. Бакуго даже мимолётом не смотрит на него. Подсвеченное прохладным светом луны лицо направлено точно вперёд, пока перед потемневшими глазами стоят его личные мысли. Он где-то совсем не здесь, что не может не заставить змею настороженности зашевелиться под кожей. Изуку интуитивно пытается стать меньше в размерах, притихнуть, хотя его и так не то чтобы заметно на фоне всеобщего шума. Но осторожность никогда не будет лишней поблизости к господину. Или вернее «господину и зверю»? Теперь, когда природа этих существ ему понятна чуть больше, ещё и появилось представление о том, как их различать, отношение к хозяину начинает помалу двоиться вслед новому открытию. И всё же очень интересно, каково это — от начала и до конца сосуществовать с частью себя, у которой имеется свой голос. А память, она тоже разделена? Что бывает, когда господа ссорятся «сами с собой»? И что значило, что они не могут, а он — может?.. Господин открывает дверь сам и не расшаркивается, проталкивая человека вперёд. Как в любую ночь, в доме Изуку царит мягкая, сонная тьма. После улицы, где хоть немного освещения дарила луна, приходится дать себе время привыкнуть. Он не сильно удивляется тому, что альфа подобным не озабочен — сразу, стоит двери за ними захлопнуться, стаскивает с себя ботинки и выдвигается точно к гостевой комнате. Изуку провожает его еле заметный силуэт ошалелым взглядом, пытаясь понять, для чего тот намерен задержаться. И примерно на полпути он останавливается. Омега усиленно всматривается и ловит взглядом медленное движение, когда на него оборачиваются через плечо. — Мне тебя и до ванной дотолкать нужно? — басистый голос заполняет собой темноту то ли лениво, то ли… устало. Изуку, мигом сообразив, вытягивается палкой и сжимается одновременно, ощутив вспыхнувшие уши. Почти конкретный приказ действует лучше любого физического толчка, послав человека в бег до второго этажа. Он уже не переживает за темноту, в которой споткнуться обо что-то ничего не стоит, потому что спасти кусочек своего личного пространства, резко сократившегося от присутствия господина в доме, ему важнее всего. Бакуго провожает взглядом влажный топот босых ног, пока на зал вновь не опускается тишина. Смотрит на оставленную на полу траекторию следов из земли и только качает головой.

***

Чертовски длинная ночь и близко не намерена заканчиваться — в этом Изуку уверен, замерев на пороге спальни. На скорую руку отмыв себя от всей налипшей грязи и переодевшись в сухие одежды, больше не нашёл действенных способов отвлечь себя от скрипучего потрескивания с первого этажа. Пусть его и одолевает нешуточная усталость… невозможно взять и со спокойной душой уснуть, пока совсем рядом бдит господин и уходить точно не собирается. Камин разжёг. В самом деле сторожит, чтобы человеку не вздумалось улизнуть ещё куда-то? Бесшумными шагами почти на цыпочках омега выходит на балкон второго этажа, откуда как на ладони видно слегка подсвеченный огнём зал. В саму гостевую, где умиротворённо хрустят горящие поленья, увы, сверху не заглянуть. Изуку колеблется на одном месте так долго, что в какой-то момент теряет ощущение собственного тела, чересчур углубившись в мысленный поток. Чего от него ждёт хозяин? Не говорил ведь вернуться, не звал и сам не выходил искать по дому. Растерянность одолевает юношу… заодно с нежелательным, опасным интересом в том, чем он может быть занят. Как проводят своё время такие высокородные существа? …Помимо охоты. В пределах дома. Сильно ли будет плохо, если Изуку позволит себе заглянуть? В этом будто бы и нет ничего запретного… нет ничего, с чем он мог бы быть уже знаком, к чему привык. Взгляд опускается к держащимся за перила рукам, фокусируется на свободных от кандалов запястьях, затем против воли скользит дальше. Вниз на первый этаж, где когда-то лежало тело отдельно от головы. Спектр последствий, когда дело касается хозяина, поражает — выражаясь скромно. Зверское убийство, бесспорно, было злом в чистом виде. Но для Изуку, жаждущего понимать как можно больше хотя бы ради собственной безопасности, имеет значение и глубина злодеяния. И сейчас, зная чуть больше, он наталкивается на новые умозаключения. В конце концов решившись, омега прокрадывается по лестнице вниз. Тихо-тихо ступает по этажу, всё ближе к арке, сам при этом не особо понимая, зачем так старается не обозначить себя раньше времени. Как будто хочет заметить господина чуточку раньше, чем тот заметит его. От открывшегося вида происходящего в гостевой на секунду-другую дыхание обрывается в волнении. Вся комната освещается одним только переливающимся пламенем, ярким настолько, что в каком-то ещё источнике света нет смысла. Став почти спиной ко входу, господин Бакуго внимательно перебирает забитые книжные полки, разглядывает то одну, то другую книгу, как вдруг порывисто разворачивается. И лишь мазнув по замершему в полумраке юноше краем глаза, переводит внимание на столик у дивана. Там в пару небольших стопок сложены книги, которые по возможности читал сам Изуку. Пожалуй, можно сказать, что к его присутствию безразличны. Вдобавок и замеченные действия альфы сразу тянут за ниточки, так долго висевшие вопросами, и победить желание пройти дальше уже не представляется возможным. Он медленно шагает вперёд и, пока на него не смотрят в ответ, неотрывно следит за движениями господина, пристально считывает их характер. Убеждение в собственной правоте стремительно возрастает. Прямо с порога арки юноша кожей улавливает разницу в атмосфере. Напитавшийся жаром огня воздух тяжелее, но удивительным образом эта тяжесть заземляет, против воли плечи расслабленно опускаются. Есть в комнате и личный жар господина Бакуго, рубашка и брюки которого уже почти просохли на нём же. Изуку не может отделаться от чувства, словно пробрался в добротно прогретую берлогу, и ему это, как ни странно, позволяют — точно созданию слишком мелкому, чтобы обращать внимание. Такое лапой раздавить как нечего делать. Бояться не глупо, но созданный не для него уют, в который удалось пролезть, отчаянно сильно не хочется портить страхом. И всё же Изуку сохраняет внутреннюю настороженность, когда проскальзывает до бурого дивана и забивается в самый его угол. Неправильная мягкость подушек ощутимо контрастирует с острой близостью к прямому источнику опасности — к подозрительно спокойной фигуре. По плечам пробегает дрожь. Мужчина успел вновь отвернуться к шкафу во всю стену, и его поведение уже открыто говорит обо всём: отсчитывающие корешки в ряду пальцы, расставляемые по правильным местам книги, даже само по себе придирчивое внимание к полкам кричит об очевидном. Сейчас уж точно очевидном. Бояться не глупо — это естественно, если сам забираешься под лапу хищнику в поисках правды. Пальцы сжимают белые ткани на коленях, ещё несколько тягуче-долгих секунд Изуку набирается храбрости для робкой, несмотря на всю внутреннюю уверенность, констатации: — З-здесь… раньше жили Вы… Только выудивший очередной томик с полки господин замирает, волосы на его затылке дрогнули. Ударами собственного сердца омега отсчитывает секунду, другую… Так, будто и не услышал ничего, спокойно Бакуго ставит книгу на прежнее место. Медленно разворачивается, и Изуку едва успевает спрятать глаза вниз от греха подальше, слухом же улавливает лёгкий, поверхностный вздох. Слиться со спинкой дивана хочется всё больше. Боковым зрением ему видно, как ещё одну книгу забирают со столика. Не то чтобы его это задевает — всё-таки ничего из того, чем может пользоваться Изуку, ему не принадлежит, господин распоряжается своим имуществом. Но первая импульсивная мысль проскакивает и нашёптывает, что делает он это назло, возвращая порядок оставленному омегой небольшому хаосу. Вторая мысль уже более рациональная, связавшая всё странное поведение хозяина. Он будто бы… нашёл себе успокаивающее занятие. — С чего бы? — сухо, возвращаясь к своему делу. Неслышно Изуку переводит дыхание, которое, оказывается, всё это время задерживал. Сквозь всю свою моральную броню, готовую к худшему, он ловит непривычное тепло, противоестественное рядом со зверем. Как мало нужно, чтобы чувство собственной значимости воскресло, вырвалось со дна болота, в котором его потопили, — оказаться замеченным, таким, которому задают вопрос, чтобы получить его ответ. Господин, хоть и груб, не пресекает попытку диалога, а развивает её. Едва ли в это возможно поверить. Он подобрался к раззявленной пасти слишком близко. Дышит с ней одним жаром. Полезь он дальше, и одно неверное движение — челюсти схлопнутся на шее намертво. Возможно, Изуку просто забыл, как больно вонзаются в плоть клыки. — К-когда… тот господин из охраны… — всё же опасаясь хоть одного неверного слова, речь дрожит и прерывается; никаких признаков того, что его слушают, нет… разве что ощущение того, — Когда он-… Э-это выглядело как защита территории, потому что… он же её ис- испортил. Такое… должно бы вызвать сильный гнев… Это, почти мышечная память в здешнем пространстве книг, а также… одна конкретная личная книга, нашедшаяся в этом самом пространстве. Изуку долгое время пытался сопоставить все оборванные ниточки. Вспомнив было про ту самую книгу, косится вбок — она по-прежнему лежит раскрытой на другом конце дивана, как Изуку её и оставил накануне вечером. Не заметил?.. Шумный, долгий выдох. Момент тихой задумчивости, о чём говорит чуть опущенная голова. Затем — ещё выдох, быстрый и короткий, как усмехаясь. — Маленький пытливый ум, — даже тихим голос пробирается под кожу; омега следит за распрямившейся осанкой неотрывно, не контролируя всё то потрясение на лице от спокойно разговаривающего хищника, — Это порча маркировки. Самосуд — обычное дело. Хочет того или нет, Изуку задумывается, хмуря брови. Мир, странным образом сосуществующий с человеческим, не перестаёт поражать своей жестокостью. Почти дикий, живущий по своему уставу, искусно скрывается за портьерами элитарного общества. Человек, забившийся в угол дивана прямо за спиной одного такого дикого зверя, способен заглянуть за них только краем глаза в тонкую прорезь. — У убийств других господ тоже нет последствий?.. — первый пришедший на ум вопрос. Разве может эта жестокость быть настолько бесконтрольной? Господин Бакуго разворачивается в профиль, пристальный взгляд изучает так, что словно щупает изнутри. Смотреть в ответ омега и думать не смеет — сейчас действительно страшно, слишком тонкое и острое то лезвие, на котором он балансирует. Он почти рявкает в вырвавшемся негодовании: — Разумеется, есть, — полный возмущения вздох, — Речь о кодексе другого порядка. В нём обычные законы неприменимы. Пристыженный, точно обронил несусветную глупость, Изуку не глядя кивает. Но вопреки всякому здравому смыслу, удерживающему от зон риска, огонёк любознательности затухать не хочет, а только больше разгорается. Вокруг так много тончайших моментов, о которых он не знает и которых не понимает, а у него будто только прорезалось зрение. Хотелось бы ему набраться смелости и попробовать разговорить госпожу Чиё. Она никогда не казалась настроенной враждебно, но у неё явно есть свои жёсткие принципы, которым она верна… наверное, очень и очень много лет. Украдкой омега глядит на господина вслед продолжению мысли. Тот пролистывает книгу, по-свойски привалившись плечом к полке, на очередной странице останавливается и, помедлив, подбирает с неё большой засушенный лист. Выцветшего рыжего цвета, по форме он очень напоминает кленовый. Помрачневшие глаза, видно, заволокло какими-то воспоминаниями. Госпожа почти потеряла свой запах ввиду возраста. У этого альфы же запах и аура сильнее некуда, насыщенные настолько, что в палате лазарета от одной только рубашки стояли несколько дней. Сколько ему может быть лет? Даже оттолкнуться совсем не от чего… Хотя… Приблизительно всё-таки есть от чего. И рискованно так, что тут же поджилки трясутся. Выждав подходящий момент, когда господин вновь отвернётся спиной, Изуку бесшумно подбирает оставленную на диване книгу и быстро возвращается в прежнее положение. «Юному Бакуго Кацуки»… Да, крайне приблизительно. Он сразу переворачивает книгу в обратную сторону, чтобы не шуршать бумагой, и пробегается взглядом по концевой странице, выискивая год издания книги. Находится информация почти что мгновенно — две тысячи сорок второй. Прочитав, Изуку зависает над раскрытой на коленях книгой, протирает глазами дырку в дате, но память о том, какой год сейчас, пробирается на свет крайне туго. В своей обычной жизни до рабства ему наверняка приходилось видеть эти цифры множество раз, он должен вспомнить… Может быть, ему кажется… Или ложное воспоминание навязалось само из-за мгновенно вспыхнувшего отчаяния… Но с каждой секундой ноль всё больше видится лишним. Покалывающее чувство окатывает с ног до головы, Изуку резко замирает. За ним наблюдают. Треск поленьев в замеревшей тишине звучит угрожающе. Взгляд скользит чуть выше, на ковёр перед диваном… Ещё выше, до камина, где скачут языки пламени… Через силу тянется по фигуре господина, едва ли повернувшегося… Достигнув уровня глаз, мигом возвращается обратно к камину. Огонь обжигает не так сильно, как прямой следящий взор. Подкатившую панику приходится сглотнуть. Господа ведь не умеют читать мысли?.. Тогда почему он так смотрит, что аж душа извернулась? Узнал книгу? Или… её и искал? Всеми силами Изуку нагоняет на себя мнимого спокойствия, откровенно импровизируя со стратегией. Книга ведь была в этой библиотеке, он и сам наткнулся бы на неё совершенно случайно. Он… не сделал ничего плохого. Значит, и повинного из себя изображать ни к чему. — Вы читали… — а вот это не лучшая идея… но слова уже вылетели, взгляд убегает куда-то в сторону, — «В-вечные мысли нового мира»?.. И стрелка часов где-то остановилась. Хочется сжаться до размера песчинки, пока секунды вязнут в молчании. Нехорошем — дышать становится горько, едко до застрявшего в горле кашля, будто Изуку встал к костру против ветра. Бесконечно долгое, всматривающееся внимание придавливает к спинке дивана. Ноги уже начинают труситься, и, наверное, лучше бы ему сходу свернули шею, чем содрогаться от тянущегося напряжения… — Читал. По ногам видно, как он отворачивается к полкам, но кажется… что просто так. Ничего там более не делая и не трогая. Юноша осмеливается в этот момент посмотреть выше, чтобы с замеревшим сердцем застать поднявшиеся под насильный вздох плечи. На миг опустившуюся себе под ноги голову и снова вздёрнувшуюся. Не успевает спрятать лицо обратно вниз, когда мужчина резко разворачивается, но до покорных жестов никому уже нет дела. Всхлип сам собой вырывается из груди, когда в два шага подходят слишком близко, омега жмётся глубже в диван. Беспрепятственно господин выуживает у него раскрытую книгу, закрывает её, чтобы, отойдя в сторону, раскрыть снова. В самом начале. Изуку наблюдает за всем этим ошеломлённо, не верит своим глазам, когда тот вышагивает всё дальше медленно, почти отрешённо. Уже было ему кажется, что о его существовании в этой комнате вовсе забыли, но… — Щенком, как ты, — почти с границы тени в углу. Жестокие, бесчувственные, дикие и циничные — такими господа и рисуются через людские разговоры. И Изуку в это всегда верил, искренне верит и сейчас, но ничего не может поделать со своим бешено бьющимся набатом пульсом, которое почувствовало первее — ненароком он забрался куда дальше богатых портьер. Влез куда глубже ощетинившейся шерсти. Нечаянно задел если не несуществующее сердце, то точку боли, оберегаемую. …почти нечаянно.