– don't bite your hands anymore, okay?

      Остервенелый покорёженный гнилым мраком мир неторопливо преследует лихорадочно шагающие в спешке детские ступни шаг в шаг, утробно и томно дышит в вздыбленные от вечного испуга затылки могильным давящим, словно стеклянной крышкой гроба, дыханием, поселяя бесконечный страх в непорочные души и вытесняя из сердец светлую надежду на счастливый конец и освещённую палящим ярким солнцем свободу.       Как бы они не пытались спрятаться, и куда бы со всех ног не бежали, кошмары их преследуют, находят в любом закоулке и способны даже из-под земли достать. Казалось – вот, они оторвались, находятся совсем далеко от опасности и могли остановиться, чтобы восстановить дыхание и успокоить встревоженный мозг, пускающий перед глазами устрашающие до остывающей крови в жилах картины, созданные воспалённой детской фантазией. Однако не успевают они замедлить бег, как до плеч вновь касаются костлявые, холодные, как покрывшее инеем железо под снегом, руки смерти в чёрной развевающейся на ветру мантии, и над макушками со свистом рассекает воздух тщательно наточенное изогнутое лезвие косы. От того приходилось убегать снова, несмотря на иссякающие из мышц силы и боль в груди от частого глубокого дыхания, как будто лёгкие разрываются и готовы вот-вот лопнуть.       Шестая ненавидела этот мир, и она понимала, что это было взаимно. Трудно не заметить, как он вечно загоняет её в ловушку, пихает в сторону бездонной пропасти и спускает с поводка своих монстров, дабы они её растерзали и сожрали живьём. А она ведь ещё совсем малышка, маленькое невинное дитя, брошенное на произвол судьбы – прямо в зубастую пасть дикого льва. Шестая толком не знала, кто она такая, откуда взялась, где она вообще находится и почему она здесь? Ответов нет. Лишь только не несущий на собой никакого смысла жалкий номер вместо настоящего имени; обезумевшие взрослые, которые погрязли в черноте грехов и проклятий и непонятно для чего стремились убить беззащитного ребёнка, проходившего мимо; и кошмары, сопровождающиеся потерянными в бесконечном лабиринте мира духами умерших детей и их безмятежным мучительным пением, сводящего постепенно с ума.       Единственный, кто остался при своём уме и не поддался влиянию здешней убивающей человеческий разум ауры, это Моно. Самоотверженный мальчишка с нелепым пакетом на голове, который уверенно идёт рядом с Шестой бок о бок и ведёт по дождливым пустынным улицам Бледного города прямиком к Сигнальной Башне, где, по его наивным предположением, их ожидает другая жизнь – нужно только добраться, не испугаться раньше времени и не сломаться под многотонным натиском страхов.       И Шестая тоже, как ни странно, этому верила. Лишь бы выжить, а на остальное было плевать с наковальни. Она отчаянно желала остаться живой, боялась погибнуть на какой-нибудь свалке и сгнить среди побрюзжавших под саваном тумана и мрака монстров. Не хотела становиться теми самыми одинокими душами, потерявшими покой и вынужденными скитаться здесь несколько столетней вплоть до самого конца света. Их смертельный гимн настолько пробирал гробовым ознобом до костей, что Шестая невольно закрывала ладонями уши и убегала – куда, не важно: главное скрыться от всего этого, и как можно дальше.       Но что действительно пугало до холода на кончиках пальцев, так это то, что среди этих поющих голосов Шестая могла различить протяжный лепет своей погибшей подруги. Та, которая на её же глазах сорвалась с обрыва и разбилась об гладь моря, скрывшись на самом дне, оставив после себя на поверхности лишь жёлтый дождевик; та, с кем она пыталась сбежать из Гнезда и спастись от Дворецкого, что даром некого телекинеза бросался в них первыми попавшими предметами; та, кто являлся для Шестой символом отверженности, борьбы с детскими кошмарами и отваги, несмотря на то, что буквально все были против неё и пытались вставить палки в колёса, дабы она споткнулась и поломала себе ноги и руки для затруднения бегства. А они почти что выбрались – оставалось совсем немного, только спуститься к берегу, сесть на импровизированный хлипкой доской плот и уплыть как можно далеко, забыв о том, что происходило в Гнезде, стереть из памяти кровожадных чудовищ и вытряхнуть из головы пыль от сожжённого впечатления.

Однако Пятая погибла.

      Всё-таки она оступилась, и душа её заключена среди других зверски убитых детей под надзором мира кошмаров. Шестая точно знала, что она бродит одиноким туманом по омертвелым лишённым жизни местам, бессвязно с болью воет и тихо плачет, обречённая на вечные мучения. Шестой от этого не по себе – она тогда осталась одна, и бесцельно переправлялась на плоту в полном одиночестве под журчание морских волн, обхватывая себя руками и пряча лицо в коленях. Она медленно уплывала в туман, дрожала от морского холода и туманной измороси в одной белой измазанной в земной грязи майке с тонкими бретельками, державшихся еле как на озябших тощих плечах, чувствовала, как на прикрытых глазах выступают горячие слёзы, скользят по скулам и скапливаются на подбородке. Боль охватывала с ног до головы ледяным шлейфом одиночества, скреблась под сердцем, как голодная крыса в пустой кладовой, била жгутом по животу и спине в попытках вырвать из глотки жалкий всхлип.       Это настолько невыносимо было терпеть, что Шестая в порыве горя и отчаяния со всей силы прикусила свой указательный палец в надежде заглушить разрывающую нутро боль. Хоть она перестаралась, и углубления от укуса на коже застилались кровью, вызывая горящее ощущение на пульсирующем спазмом пальце, ей стало легче. Объяснений не было такому явлению и толком не ясно, как это вышло, но Шестой было не важно – она нашла способ отвлечь себя от терзающих мыслей и на секунду забыть о боли, что время от время сжимала в массивный грубый кулак и так изрезанное шрамами сердце и крутила его, давила, вытесняла из него последние крупицы чего-то светлого и отрадного, оставляя только тьму, пустоту и глубокие раны.       Шестая не гадала, плохо это или хорошо, – покусывание рук доставляло ей настоящее удовольствие, лёгкость от душевного груза и подавление неприятных чувств. Больно сильно не было: это всё всего лишь мелкий пустяк по сравнению с тем, что происходит у неё внутри. Чувствовать солоноватый металлический привкус тёплой крови на языке, аккуратно отслаивать зубами кожные лоскутки от бледных худощавых костяшек, оставлять краснеющие полосы на пальцах, отгрызать мягкие розоватые ногти и отрывать надоедающие заусенцы и содранные кутикулы – всё это как приевшаяся под корку мозга мания, что-то на подобие сладкого наркотического вещества, словно душевная анестезия, блокирующая хоть немного тягостные страдания, и некая небольшая замена для пустующего и воющего от голода живота. И было абсолютно плевать на возможную инфекцию, от которой раны будут медленно гноиться, сочиться липкой сукровицей, и от рук останутся только кости с ошмётками почерневшего сгнившего мяса; она не предавала значения горящему зуду в истерзанных костяшках и пальцах, не обращала внимание на острую боль, которая как тысячи микроигл вонзалась в запястья и предплечья. Шестая даже об этом не думала, когда по рукам стекали багровые капли и под зубами хрустела тонкая почти что прозрачная оболочка, а под ней лопались кровеносные сосуды.

***

      Шестая, не отставая, семенила за Моно, шлёпая по глубоким лужам и каждый раз накидывая на голову капюшон найденного в руинах здания жёлтого дождевика, срывающийся с макушки всё время сильным порывом ветра (тот самый драгоценный дождевик Пятой, от которого исходила её энергетика, в чьи отверстия между туго прилегающих друг другу тканевых волокон продеты отвага и внутренняя безграничная сила; и под барьером тяжёлого запаха дождя и мокрого асфальта слышен совсем незаметный отдалённый аромат сплетённых в слабую косу красной ленточкой волос, что, конечно, могло являться лишь самовнушением). Моно бежал впереди, придерживая чудом не раскисший от влаги пакет одной рукой, и шустрым взглядом через круглые неровные прорези сквозь стену ливня стрелял по обшарпанным изогнутым зданиям, внимательно осматривая забаррикадированные досками исцарапанные хлипкие двери на ржавых петлях и разбитые окна в облезлых деревянных рамах. В переулках в ручьях дождевой воды лежали кучи мусора и жестяные помятые баки с упавшими на них разлагающимися трупами Зрителей, на скамьях покоилась чья-то намокшая насквозь одежда, и повсюду валялись поломанные с разбитыми экранами телевизоры.       Шестая хмуро покосилась на небо – точнее на нависшую над головой белую перину сизого тумана, откуда, прорезая фальшивое препятствие, летели крупные капли ледяного дождя – и отвращено поморщила нос, на судорожном выдохе выпустив облачко пара: надоело ей это всё. Город ей казался бесконечным запутанным лабиринтом, улицы и здания как будто копировали друг друга, тучи всё никак не исчерпают весь запас воды, холод охватывал всё тело как трескучим морозом, сковывая в лёд оголённые конечности с задеревеневшими суставами, и туман не желал на секунду опадать. Создавалось впечатление, что время здесь замерло, стрелки на циферблате прервали свой ход, и батарейки истратили заряд до отметки ноль. Здесь только настоящее время: будущего и прошлого не существует – они мутны, скрыты в этом самом тумане, словно в уничтоженном рассудке больного деменцией.       Незаметно даже для себя Шестая вынула руку из кармана дождевика и прижала мокрую холодную кожу на пальце зубами, вновь прокусывая её и слизывая выступившую солёную тёплую жидкость языком. Несильная мгновенная боль на минуту успокоила встревоженный разум, подавила подступивший ком в горле и утихомирила проснувшуюся тоску. Шестая ненадолго прикрыла в блаженстве глаза, слабо покусывая морщинистую подушечку на кончике пальца, не заботясь о его сохранности, после чего чутко проследила за Моно, цепляясь пронзительным взглядом за его бумажный пакет, спину и немного посиневшие от холода и луж израненные босые ступни, которые мягко и непринуждённо поглаживал широкий подол пальто.       То, что Шестая кусала собственные пальцы, чуть ли не обгладывая их до костей, Моно не знал, потому что та это очень хорошо скрывала. Да и сам Моно настолько был сосредоточен на своей цели – на святящейся тускло-красным вышке Сигнальной Башни –, что даже не смотрел на то, чем Шестая занимается за его спиной. Для Шестой это являлось небольшим смутным счастьем, так как она не хотела, чтобы друг лишний раз за неё переживал, а то потом начнёт проявлять излишнюю заботу, будет ещё бить по рукам и тотально следить за каждым её шагом. Шестой это надо? Очевидно, что нет. От того приходилось тщательно прятать изувеченные запястья либо под рукавами свитера и дождевика, либо в широких карманах. Хотя он мог легко прощупать укусы и оторванные ошмётки кожи, когда держал Шестую за руку, но у него самого на ладонях были жёсткие слегка царапающие пальцы наросты мозолей, от того и осязание заметно ухудшилось.       Шестая до конца думала, что Моно никогда не узнает о её шрамах на руках. Не заметит запёкшиеся корки на ранах и вырванные до мяса ногти. И она тихо радовалась этому, вздыхала в спокойствии, когда чужие грубые пальцы не чувствовали довольно заметные невооружённому глазу серьёзные увечья. Однако в конце концов Шестая не долго смогла скрывать свою тайну.

***

      Заброшенная больница, поглощённая изнутри мраком, представлялась ещё хуже, чем улицы города. Куда не погляди, повсюду сплошная темнота, лишь единичные палаты освещались едва работающими флуоресцентными пыльными лампами или голубоватым светом из решётчатых окон, который отображался на кафельном треснутом полу чёрными клетками, словно паутиной. Тем не менее невидимость из-за отсутствия освещения была мизерной проблемой по сравнению с поломанными манекенами, вызывающими эффект зловещей долины своим жутким видом. Они были чем-то похожи на людей, хотя увидеть в них что-то человеческое мозг упёрто отказывался: странные неестественные головы, а у некоторых даже она и вовсе отсутствовала; кукольные на вид руки, протезированные ноги, сделанные из ржавого алюминия, и больничные рубахи висели на их бездушных пустых туловищах, больше похожие на жалкие оборваннные отрепья. Чем-то они походили на психически больных людей, запертых в “мягких комнатах” и связанные в смирительных рубашках, только данные пациенты спокойно стояли в коридорах и палатах в различных позах, объятые темнотой, и без всяких сковывающих движения кожаных ремней с железными больно режущими бляшками. От них значительно стыла кровь, сердце падало в пятки, а в голову закрадывались страшные мысли, подстёгивающие бежать как можно быстрее и как можно далеко, чтобы только больше не видеть этих манекенов.       Они шли по коридору: по бокам стеной стояли металлические корзины и деревянные ящики, которые были до краёв заполнены частями тела от манекенов. Честно, от такого не по себе. Хоть и было чётко ясно, что все эти конечности искусственные, почему-то складывалось ощущение, что они когда-то принадлежали живым людям, сделаны из настоящей человеческой кожи и костей. Шестая без эмоций осматривала содержимое ящиков и корзин, представляя, как эти руки до того, как без жизни лежать в затемнённом чреве больницы, поднимали вещи, держались за чужие запястья и двигали пальцами; а те ноги быстро бегали или просто шагали, продвигая на себе тело своего носителя туда, куда тот пожелает. Шестая не сильно удивлялась, если бы конечности действительно являлись настоящими и оторванными от живой плоти: после увиденного в доме таксидермиста, где трупы людей были набиты пыльной ватой и их кожа сшита по лоскуткам, а в школе учительница вставляла в чей-то скелет живые органы, хранившиеся в банках с формалином, покорёженное детское воображение уже само вырисовывало на неживых вещах куски от мёртвых человеческих тел. Шестая лишь мотала головой, тем самым вытряхивая кровавые мысли из и так загрязнённой ужасающимися видами бренного мира головы.       Моно медленно продвигался вперёд, звонко шлёпая босыми пятками по кафельным потрескавшимся плитам, и освещал дорогу одиноким лучом найденного в вестибюле больницы старого фонарика. Он также обводил взглядом коридор, подёргивая плечами от отвращения и страха и стараясь от этого даже косо не глядеть на безжизненное конечности. Однако ржавых рук и ног было слишком много – они даже валялись на полу прямо под ногами, отчего их приходилось порой перешагивать или презренно обходить стороной, дабы не дотрагиваться до них. В другой руке Моно крепко держал отрытый на высоких полках светящийся во мраке предохранитель – ключ от глухо запертой двери, который нужно открыть, чтобы поскорее покинуть проклятую лечебницу и забыть её, как ночной кошмар.       Не успели они дойти до двери, как Шестая, не замечая дорогу у себя под ногами из-за темноты, споткнулась об лежащее предплечье манекена и рухнула на пол, больно ударившись коленями. Это уже было обыденностью, и Шестая в таких ситуациях просто вставала, протирала тёмные от ссадин колени ладошками и шла дальше, но в этот раз обычными синяками дело не обошлось. На полу помимо конечностей лежали осколки стекла, на которые Шестая по неудачному стечению обстоятельств упала. Один осколок глубоко вонзился под кожу, пронзая ногу режущей жгучей болью, отчего из глаз посыпались искры и из горла вырвался протяжный вопль.

– Ай!

      Моно подпрыгнул, когда за спиной сначала раздался шлепок чего-то упавшего на пол вместе с смачным хрустом стекла, а через секунду тишину в коридоре разрезал вскрик, от которого, Моно даже показалось, дрогнула темнота. Он быстро обернулся назад и охватил светом фонаря свою спутницу, что еле поднялась на ноги с болезненным стоном, закрывая рукой лицо от режущей привыкшие к мраку глаза яркой вспышки. Моно испуганно ахнул, когда увидел на ноге Шестой тёмную кровь, сочившуюся из пореза на коленке и ручьями охватывающую икры, застилая худощавые лодыжки и сильно выпирающиеся косточки по бокам голени.       Шестая держала ногу на весу, чувствуя, как её буквально разъедает боль, пульсирующая в колени и волнами доходившая до самой ступни и бедра. Холодный осколок клещом сидел в мякоти, как острие вонзившейся стрелы из туго натянутого лука, и Шестая, приподняв подол дождевика, посмотрела на рану, оценивая масштабность возникшего казуса. Она шипела от невыносимой рези в колени, осматривая полностью окровавленную ногу и образовавшиеся багровые пятна на кафеле. Моно торопливо приблизился к Шестой и наклонился к ноге, также поглядев обеспокоенными глазами кровоточащий порез.       Недолго думая, Моно жестом руки попросил Шестую подождать здесь, а сам побежал к двери, каждый раз оглядываясь на подругу, дабы с ней за такой короткий промежуток времени ничего не случилось, что могло быть более вероятно, судя по здешней обстановке в городе. Та тем временем решила попробовать ступить на раненную ногу и поставила ступню на холодную поверхность пола, после чего об этом пожалела – осколок от каждого движения как будто проникал глубже под кожу, и боль хлынула с новой силой по всей ноге, и Шестая вновь тихонько взвывала, уже бросив попытки пойти самостоятельно; единственное, что она сделала, так это через мучения еле как вынула осколок – всё-таки из-за кости он не так глубоко находился в колене, однако рана выглядела достаточно серьёзной.       Долго ждать не пришлось – вскоре впереди раздался щелчок, низкий вой сработавшейся системы сигнализации и грохот металлической двери. На клочок пола, где стоял Моно, падал тусклый больничный свет, охватывающий разбитые плиты и валяющиеся конечности. Моно выключил и убрал фонарик во внутренний карман плато, как только появилось более менее хорошее освещение, и вернулся к Шестой, которая до сих пор стояла, морщась от боли в ноге и пачкая кровью пол под собой. Судя по тому, как Шестая прихрамывала и касалась до кафельной плиты лишь кончиками пальцев пострадавшей ноги, ходить ей было больно, что, конечно, удручало и больше усложняло положение. Моно понимал, что для начала нужно найти медикаменты, дабы обработать рану и перевязать её, однако бросать Шестую здесь одну в темноте, пока он будет по всей больнице бегать в поисках какой-нибудь небольшой аптечки, было ужасной затеей: с ней могло случиться всё что угодно – хоть и больница выглядела заброшенной и пустой, монстры способны затесаться в любом потаённом углу, выжидая подходящего момента, чтобы наброситься на беззащитное существо и зверски разорвать на мелкие части.       Также Моно оставался в сомнении: сможет ли он нести Шестую на руках? Безусловно, хорошей физической силой он обладал, тем не менее нет гарантии, что он сможет удерживать тело напарницы длительное время, а не передыхи времени толком не оставалось.

Или же?..

      Тут у Моно в голове родилась одна идея. Опять же, она не имела стопроцентной уверенности и надёжности, тем более Моно никогда такое не практиковал, но всё же хотя бы попробовать стоило. Покумекав пару секунд в раздумьях и мысленно взвесив все “за” и “против”, Моно остановился на “за” и подошёл к Шестой ближе, повернувшись к ней спиной и припав одним коленом прямо на злосчастные осколки, из-за которых Шестая изрядно пострадала, после чего шёпотом подозвал к себе:

– Эй…

      Шестая не сразу поняла, чего от неё ждут, потому вопросительно вздёрнула бровями и окинула согнутые плечи перед ней, словно у Моно отросла вторая голова. Однако недоумение быстро прошло, и Шестая сразу догадалась, как только Моно указал большим пальцем на свою спину. Сначала Шестая недоверчиво поморщила нос от осознания, что Моно её вряд ли поднимает, но потом мысленно махнула рукой на все сомнения – некогда было думать, нужно действовать. Поэтому очень скоро Шестая обхватила ручонками плечи и сложила их на чужой груди, позволяя рукам напарника прижать её ноги к собственным бокам, подхватив их под коленные чашечки и стараясь не задеть растерзанную стеклом колено.       Моно выпрямился, с облегчением чувствуя, что Шестая была довольно лёгкой, и бодро, не торопясь, пошагал к открытой двери. А Шестая только расслаблено прислонилась всем телом на спину друга, кладя голову ему на плечо и прижимаясь щекой к поверхности бумажного пакета. Хоть нога и до сих пор ныла от боли, а кровь продолжала сочиться, но не так уже сильно, пачкая рубашку и пальто Моно, Шестая смогла немного расслабиться и прикрыть глаза, смотря вперёд сквозь чёрное обрамление ресниц.       Так они оказались в ещё одном небольшом коридоре, только, к счастью для детей, здесь не было манекенов и их оторванных конечностей. С боку находился старый лифт с решёточными дверьми и рычагом, а впереди друзей ожидали две комнаты, соединённые одним входом. Чуть подкинув Шестую повыше, Моно побежал к тем самым комнатам под жужжание флуоресцентных лампочек, слыша над своим ухом томное сиплое дыхание подруги и чувствуя её тепло на собственной спине.       Они зашли в одну из комнат, а точнее в рентгеновский кабинет с прозрачным экраном по середине, с различными снимками на побитых стенах и рабочим столом в самом углу, на котором царил беспорядок из медицинских карточек, справок и других документов. Зацикливаться на этом Моно не стал и сразу проследовал в следующую комнату: помещение было маленьким, с таким же разбитым кафелем и обшарпанными обоями, изрисованными чёрным углём – но в отличие от других палат и кабинетов здесь находился по середине круглый низенький столик с размытыми от влаги рисунками на пожелтевших альбомных листах в компании облезлых цветных карандашей, и повсюду по всему периметру палаты раскиданы детские сломанные и изуродованные игрушки. Уже по обстановке и интерьеру Моно сделал вывод, что зашёл он в палату для детей. А как их тут лечили, даже представлять особого желания не было – здесь места слишком жестоки по отношению к невинным живым малышам.       Тая надежду на то, что хотя бы в этой палате находятся медицинские принадлежности, Моно подошёл к большому плюшевому медведю, лежащему на полу мордой к потолку, и осторожно усадил Шестую на его пухлое от большого количества ваты брюхо с большим швом из чёрных ниток. Шестая отпустила шею напарника и удобно устроилась на старой игрушке, подтягивая к себе колено, чтобы ещё раз осмотреть рану. Запёкшиеся дорожки крови по всей ноге начали превращаться в корочки и покрылись липкой плёнкой, постепенно чернея, а сам порез выглядел так, как будто колено сковырнули тупым ножом – Шестая даже могла заприметить вывернутое мясо под пробитой кожей. Боль до сих пор жгла изнутри, кололась, остро пульсировала и щипалась, когда Шестая дотрагивалась до раны пальцем, но теперь она не была такой сильной, как в ту роковую минуту, когда она упала на проклятые осколки стекла.       Моно параллельно с этим уже подошёл к единственному здесь стеллажу с многообразием вещей из тех же маленьких игрушек, неприметных безделушек и книжек с потускневшими цветными папками. Шестая внимательно наблюдала за тем, как друг с ловкостью лемура, цепкими пальцами хватаясь за хлипкие пыльные полки, взбирался на самый верх стеллажа, при этом останавливаясь у каждой полки, чтобы осмотреть их на наличие каких-либо лекарств. Осознавая, что поиски могут занять довольно длительное время, Шестая скучающе вытянула вперёд больную ногу, а здоровую прижала к груди, положив на колено подбородок. Она отвела взгляд от Моно, приковывая его к больничному полу и водя по нему указательным пальчиком, вырисовывая на нём невидимые причудливые узоры, и тихонько себе под нос хрипло замычала мелодию своей любимой музыкальной шкатулки.       Так хотелось покрутить ручку сокровенной металлической коробочки, послушать родную дурманящую разум мелодию, скрежет ржавых шестерёнок и посвистывание старинного едва выдавливающего из себя перезвон колокольчиков механизма. Избитая душа буквально ныла от отсутствия рядом драгоценной вещицы, тосковала без успокаивающей сознание музыки, горло стягивал спазм, словно в ледяные тиски, и рыдание стремилось вырваться из сдавленной груди. Тем не менее Шестая сдерживала себя от этого, терпела и кусала пальцы для лёгкого перенесения такого тяжёлого эмоционального потрясения. Ей надо держаться – жизненно необходимо, а иначе она погибнет и смело займёт место среди мёртвых потерянных детских душ.       Из унылого транса Шестую вывели осторожные шаги в её сторону и мягкий тихий голос, похожий не шелест листвы во время ночного слабого ветерка:

– Хей…

      Шестая подняла на Моно замутнённые глаза, пытаясь сфокусироваться на реальности. Напарник стоял перед ней с двумя тёмно-коричневыми пузырьками с размытыми этикетками, небольшим потрёпанным рулоном бинта и пачкой пластырей, а из кармана пальто выглядывали железные блестящие в тусклом свете небольшие ножницы. Шестая вздохнула и натянула на костяшки рукава дождевика, стоило Моно присесть на пол напротив неё и разложить рядом чудом найденные медикаменты.       Моно, неизвестно вообще откуда, знал, как залечивать такие раны, хоть толком и не помнил, где набрался таких познаний. Возможно, когда он был совсем маленьким – ещё, например, в пятилетнем возрасте – часто попадал во всякие передряги, после которых он выходил весь порванный, как выживший после расстрела. А там взрослые с охами и ахами доставали перекись водорода или зелёнку вместе с бинтами, промывали водой раны и наносили жгучее средство на порезы, ушибы и царапины, в завершении повязав бинт миниатюрным бантиком или заклеив пластырь с милым медвежонком. Хоть память о прошлом детстве знатно вышибло потрясениями от кошмаров, навык самолечения неосознанно въелся в самый дальний уголок мозга, вышедший от туда в подходящий момент.       Моно искривил губы в печальной улыбке при грустном осознании, что он никогда не вспомнит своё детство, которое кончилось для него слишком рано – его буквально отсеяли лезвием топора, когда в Бледном городе появилась треклятая Башня, и из телевизоров полилась Трансляция, порабощающая весь народ и уничтожающая в сплошной прах человеческий разум, расщепляя его на микроскопические атомы. Моно глубоко вздохнул и на секунду выбросил из головы плохие мысли, отрезав ножницами небольшой кусок замшевой ткани от собственного пальто: никаких старых тряпок и воды Моно не смог найти, поэтому пришлось воспользоваться своей одеждой, которая не успела совсем высохнуть и была всё ещё насквозь мокрой, что являлось настоящей удачей.       Шестая молча продолжала сидеть на медведе, с интересом наблюдая, как Моно режет своё пальто, складывает получившуюся тряпку пополам и плавными движением начал проводить бархатистой влажной тканью по её бледной ножке, тщательно оттирая присохшую кровь. Закончив с этим, Моно максимально осторожно чуть подрагивающей от волнения рукой приложил тряпку к самой ране, прижимая её пальцами, чтобы остановить кровотечение. Шестая со свистом втянута воздух и напряглась всем телом, когда влажный холод коснулся до ноги, создавая несочетаемый контраст льда и огня, словно раскалённый металл ополоснули водой из проруби реки, а потом медленного выдохнула, чувствуя, как приятная прохлада постепенно заглушает горячую резь и возникший от крови зуд. Также тряпка хорошо служило неким холодным компрессом, ибо Шестая помимо того, что порезалась, ещё и сильно ударилась об кафельный пол, однако к такому она уже привыкла.       Более менее убрав кровь и грязь с пореза, Моно отложил на время тряпку, взял один из пузырьков с перекисью водорода и с характерным вакуумным чпоком откупорил пробку из узкого горлышка. Он хотел уже немного полить на рану, как резко осёкся и немо взглядом предупредил подругу, что, возможно, будет сильно больно. Шестая на это коротко кивнула, поджимая искусанные губы, и зажмурила глаза, морально и физически приготовившись к очередной порции боли.       Моно томно вздохнул, облизнув под пакетом пересохшие губы, и уронил из пузырька небольшую каплю обеззараживающего. Он поморщился, когда услышал со стороны подруги сдавленный стон, а кровь на его глазах мгновенно превратилась в белую пенку, что каплей скатилась под коленный сустав. У Шестой потемнело в глазах – колено неистово разъедало, как будто на рану лили кислоту или пересоленную воду. Едва сдерживая крик, Шестая вновь вцепилась зубами в свою руку и прокусила до крови, отчего она немного смогла приглушить невыносимую боль благодаря родному металлическому солоноватому вкусу во рту. Так продолжалось пару минут, которые по ощущениям растянулись аж на два часа – Моно, если бы мог, лечил бы безболезненно и помягче, но по-другому поступить невозможно: он понимал, с какой силой кусается перекись, однако уж лучше потерпеть пару минут, чем потом мучиться от инфекции; поэтому Моно, через боль игнорируя мычания Шестой, продолжал капать перекись на рану, приподняв пакет до носа и тихонько дуя на колено, чтобы хоть немного успокоить разгорающееся пламя.       Покончив обрабатывать рану перекисью, Моно убрал злосчастный пузырёк к себе в карман брюк, предварительно плотно закупорив его пробочкой (в дальнейшем перекись им ещё пригодится), и потом взял второй пузырёк; от бинта он отрезал небольшой кусочек, намотав его на указательный палец для замены ваты, и пропитал самый кончик тёмно-зелёной жидкостью – Шестая сразу смогла догадаться, что это была зелёнка. Не успев оправиться от предыдущей пытки перекисью, Шестая сжала пальцами мягкую лапу плюшевого медведя и сильнее стиснула челюсти на запястье, как только бинт в зелёнке коснулся до пореза.       Но теперь было не так сильно больно, как в предыдущий раз. Видать, либо Моно настолько тщательно прочистил рану, что жжение заметно поутихло; либо зелёнка слабее перекиси и справлялась со своей работой более мягко, нежели прошлый препарат. В любом случае Шестая, наконец, смогла расслабить мышцы, после чего она шумно засопела заложенным от холода и влаги носом, втягивая сырой воздух, пропитанный насыщенным проспиртованным запахом антисептика, и продолжая покусывать свои пальцы и следить за тем, как её заострённая коленка окрасилась в зелёный цвет с более тёмным оттенком в том месте, где рана успела покрыться неплотной корочкой.

– Уух…

      Моно, искренне радуясь концу всему “лечению”, крепко обмотал остатками бинта ногу подруги и завязал маленький бантик, гордясь своей проделанной работой. Для него, как и для Шестой, это было довольно мучительно: невыносимо ему причинять боль подруге, даже если это нужно для блага. А Шестая, успокоившись и нормализовав дыхание, притянула подлатанную колену к себе и внимательно осмотрела испачканный в зелёнке бинт. Боли больше не было, только немного неприятное давления сильно затянутого бинта на ногу, тем не менее стало значительно легче.       Шестая настолько забылась от боли, когда Моно залечивал порез, что мысль прятать руки в карманах и не грызть их перед напарником просто-напросто покинула голову, потому она без стеснения смаковала пальцы и старательно отгрызала заусенец.       Неожиданно Моно схватил её пальцы и убрал их от лица. Шестая вздрогнула, недовольно посмотрев на друга, но тут же впала в ступор, когда увидела, как Моно внимательно осматривает её руки, изучая каждый шрам, царапину и следы от содранной кожи.       Теперь он всё знает. Вовремя не осознала, что делает, и она попалась с поличным.       Однако Моно не стал её ругать и отсчитывать, как будто прекрасно понимал, зачем она это делает. Погладив подушечками больших пальцев содранные костяшки, Моно на секунду отпустил холодные ладошки, отрезал ножницами ещё один лоскуток ткани от пальто и с особой заботой, всё так же дуя на увечья, вытирал кровь с таких родных худеньких пальчиков. Шестая не отдергивала руки, никак не протестовала, спокойно позволяя другу залечивать раны и дуть на них, чтобы заглушить зуд.       Моно с трепетом и ласковостью гладил запястья, кончиком указательного пальца водил по углублениям и пускал на них струйки ветра, едва касаясь до кожи губами. Очень он любил эти руки, дорожил ими так, словно это редчайший драгоценный камень: эти худенькие бледные ладошки, которые каждую секунду спасают его от леденящего чувства одиночества и заполняют зияющую пустоту в грудной клетке, – самое родное и ценное, что есть у него в тусклой маленькой жизни.       Шестая молчала и почти не дышала, как будто боялась спугнуть момент. Такой нежный трепет заставлял что-то странное шевелиться в её опустошённой душе – словно щебетание жаворонков светлым весенним утром на затворках раннего солнца. Было до жути приятно: грубые, но такие тёплые и мягкие ладони Моно скользили по её рукам, разгоняя по всему истощённому телу табун мурашек и подстёгивая сердце быстрее стучать по рёбрам.       Не отпуская руки, Моно взял уже забытую пачку пластырей и каждую штучку аккуратно клеил на изъяны, скрывая их под детскими картинками с изображениями мордочек различных зверюшек. Хоть пластыри успели потускнеть под влиянием времени и влаги, они всё ещё веяли весёлым беззаботным детством, которого так яро не хватало в жизни двоих отверженных малышей.       Наклеив последний пластырь на предплечье с мордочкой чёрного котёнка, Моно погладил в последний раз истерзанные зубами Шестой руки и спустя столь долго время шёпотом еле слышно произнёс, тем самым ещё больше удивив подругу и поселив в её сердце отрадное приятное тепло:

– Больше не кусай свои руки, хорошо?