Наспех придуманный друг

      — Ты слышишь шаги? Это время пришло, оно путь завершает в круг.       Сергей испуганно обернулся на голос и увидел у зарешеченного окна своей палаты чёрный высокий силуэт с огромными крыльями. Чёртова Птица за месяцы в психиатрической больнице окреп и сильно изменился. Теперь это была действительно антропоморфная Птица, как давным давно в детстве. Он прислушался и действительно услышал шаги за стеной. На что его вторая личность надменно усмехнулся. Это наверняка приближался Рубинштейн за порцией очередных задушевных бесед и Серёжа решил рассказать о том, каким теперь видит своего личного демона. Кажется, лечение не приносило никаких результатов.       — Следи о чём хочешь сказать, ведь слово — оружие и пули его не лгут. — голос проберал до костей, а сам Птица обернулся и мгновенно приблизился к тому, кого называл тряпкой. — Но ты молчал, покидая последний причал. О, как же глупо! Я вижу тебя насквозь, — произнес он с горькой усмешкой и, наклоняясь почти ласково мазнул кончиком носа по щеке Разумовского, — я вижу ходячего трупа!       Парень тяжело задышал, пытаясь уклониться от притворной нежности Птицы. Да, да! Он был похож на ходячий труп: ещё сильнее похудел, побледнел и осунулся, мышцы почти отрафировались из-за вечных смирительных рубашек и кроватных ремней. Но это точно не значило, что ему хотелось повышенного внимания своего главного мучителя. Если честно, он предпочёл бы вообще без внимания… И с порезанными венами… Или, там… Передозом лекарствами или чтобы от него хотя бы отстали. Но отставать Птица явно не собирался и вдруг резко и театрально, вскинувшись воскликнул:       — Посмотри, кем я стал! Ты помнишь меня другим: не было острых клыков, — он зубасто ухмыльнулся, — шипы не усыпали спину, — эффектно прогнулся, демонстрируя чёрные костяные наросты по хребту. — Ты помнишь моё имя? Ты помнишь кем я был? Я наспех придуманный друг. Я хранил твой придуманный мир!       Он ведь действительно хранил его воображаемый мир. Мир, в котором был Олег. Живой, настоящий, родной, хоть и жестокий. Мир, где справедливость восстанавливал Серёжа сам, без огня, взрывов и убийств. Где можно было быть просто собой. Даже почти счастливым. Птица позволял ему этот мир. Хоть и омерзительнейшим из всех способов. Тем не менее, если бы этой твари не было… Тени и демоны не захватили бы Разумовского и он не существовал бы здесь, в изолированной психушке на острове посреди залива.       — Я голос теней, голос священный (теперь) голос ненависти к тебе. Голос, мешающий спать по ночам. Голос страданий в твоей голове. Я стал твоим злым демоном, как те, что воют во тьме, — продолжал свои откровения вторая личность Серёжи, теперь расхаживая по палате из угла в угол. Прямо, как часто делал сам Разумовский в минуты волнения. — Они были мечтами, были надеждами и все подчинялись тебе!       Вот уж нет! Птица не сможет его обмануть. Демоны всегда подчинялись ему, а не самому Сергею. Мечты, надежды, даже свершения — всё это получалось, но только благодаря чужой решимости, вере, активности. Альтер-эго не владело разве что таким незаурядным умом. Его интеллект всегда был воспалён ненавистью и все его идеи были гениальны, но омерзительны. Тогда как первая личность всегда старался созидать и боялся разрушать, убивать, причинять боль, передавая невольно эти полномочия своей ненависти Птице.       — И, когда причал опустел, я остался на том берегу. Я смотрел на закат и видел, как ты уплывал к своему маяку. Я слышал пенье сирен, я чуял девятый вал. Ты плыл за надеждой на свет, но встретил тьму и провал.       Пожалуй, он прав. Сергей действительно в определенный момент уплыл к своему маяку — к любимому человеку, мужчине, другу — Олегу Волкову. А Птица остался на том берегу. В детстве и в дальнем углу бессознательного. Он никогда даже не задумывался, что этот выдуманный друг действительно вполне реален и всегда был реален, хоть и жил в его голове. И всё то время, что альтер-эго было оставлено на том берегу, набиралось сил и ненависти, ревности, желания отомстить. Оказывается Птица ненавидел слабого Серёжу, но мечтал забрать его у всего мира в своё единоличное пользование. И, Разумовский быстро оглядел рассеянным взглядом палату, у его безумия это отлично получилось. Теперь они навсегда вместе. Только вдвоём и изредка со спешащим по коридору Веньямином Самуиловичем, который был явно на стороне альтер-эго, а не его первой такой жалкой личности. Тьму и провал он точно встретил. Прямо сейчас с ней один на один.       — Считаешь меня сумасшедшим, глупец? — вскрикнул Птица, хватая Серёжу за плечи. — Посмотри-ка вокруг! Ты погубил голос совести руками своих же слуг.       Нет, нет, нет! Они никогда не были слугами. Никто и никогда не был его слугами. Да и как могли вообще? У него в жизни не было почти никого, только Волче. Если только… Наверное Птица прав. Последователи Чумного Доктора подчинялись ему, подчинялись его воле, всему, что он говорил в видео. Это чудовищно! Но они всё равно не были слугами Сергея, Птицы, возможно, но не Разумовского! А так ли это? Ведь они — один человек, одно тело. И эти слуги и правда окончательно погубили его голос совести. Теперь нужно было погубить себя. Убить, чтобы сдох Птица. Но как?       — Но время делает круг, — когтистая рука схватила лицо Сергея за подбородок, притягивая его к своему будто для поцелуя, но быстро оттолкнул.       В голове почему-то пронеслись сцены из той самой его битвы с Птицей, когда Игорь Гром пришёл а башню Вместе с доказательствами вины Разумовского. Тогда Серёжа пытался зарезать себя осколком стекла, но не смог, альтер-эго не позволил. Теперь убить себя, их обоих ещё сложнее, но… У санитаров было оружие. Он это точно знал. Как минимум шокеры и, если всё верно рассчитать…       — Стреляй! Стреляй, не щадя! Мой самый последний друг, воюющий против себя, — отозвался на мысли Сергея Птица и отвесил ему звонкую пощечину своей когтистой лапой.       Чёрт! Даже самоубийство не спланируешь! И ничего не изменить. Этот ад с ним навечно. Ему не спастись. Никогда не спастись.       — Ты тысячи раз умирал, — продолжал издеваться Птица, — сбежав от последствий когда-то. И тысячи раз провал. Зачем ты вернулся снова? — действительно, зачем? Нужно было отдать тело тело в полную власть и не пытаться больше бороться, хотя бы не пришлось терпеть вечные пытки. — Убийца прекрасно знал, какую он платит услугу. Заточенный острый кинжал уже не поможет сбежать отсюда.       Что? Какой убица? Какой кинжал? Какая услуга? О чём он, чёрт бы его побрал?! Птица смотрит прямо в глаза и воспоминания о чужих действиях проносятся в голове: он украл у Рубинштейна телефон и куда-то позвонил, а ещё, о, боже! кого-то ударил чем-то острым. Какой-то заточкой. Нет, нет, нет! Это невозможно!       Возможно. Вот почему увеличили дозу транквилизаторов. Он кинулся на санитаров с заточкой. Это никогда не исцелить.       — Смотри на меня! — вновь зажал лицо в своих когтях, но Разумовский зажмурился и сжал челюсть. — Смотри мне в глаза и плачь. Ты ответишь за всё. За всё, что ты сделал, предатель! — картинно отпускает и подходит к двери, крича, — Стража! Ну же! Взять его! Он виновен во всех убийствах! Я вижу тебя насквозь твоё место во мраке темницы.       Виновен? Виновен. Виновен! ВИНОВЕН! Не было бы его, не было бы и Птицы. Не было бы его ненависти, не было бы и Чумного Доктора и смертей бы не было. Он виновен во всех убийствах. Только стража его уже взяла и ему ничего уже не поможет. И никто его сильнее уже не накажет. Он уже во мраке темницы и, собственная его психика самая удачная темница из возможных. Хуже палаты психушки.       — Город идёт в резонанс, играя не в том строю. Город сходит с ума, заглушая песню твою. Город тебе отомстил. Прощай мой последний друг.       Город? Ах, да, Питер. Тот, который от болезни очищал Чумной Доктор убийствами, погромами и прочим, а Сергей Разумовский пытался лечить деньгами, помощью бедным, благотворительностью и делом своей жизни — своей соцсетью. А город ему отомстил, поместив его сюда в обитые поролоном четыре стены. К жёсткому матрасу и вечным капельницам. Но Город был прав. Он заслужил месть.       — Закрывается дверь. Замыкается круг.       С этими словами Птица скрывается, а в палату входит Рубенштейн с медсестрой и санитарами, которые грубо хватают Сергея, снимают с него смирительную рубашку, затягивают жгут выше локтя и в фиолетовый уже от частых сгиб уколов входит игла. Вещество раскаленным металлом течёт по вене. Тьма наползает со всех сторон и накрывает Разумовского.