Ты там, где меня нет

ㅤㅤ

ㅤㅤ ㅤㅤ

Раз, два, три. Не досчитал до десяти —

А тебя уже нет.

ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ

i.

Бостон, 7 мая.

ㅤㅤ       Он бежал вперед до тех пор, пока не упал — но тогда ведь уже было можно, не так ли? Иначе почему жизнь не оборвалась на счет три?       Рэй Гаррати перестает бредить на следующий день после того, как оказывается последним из идущих, однако окончательно приходит в себя только утром седьмого мая. Он просыпается, но не торопится открывать глаза. Проведя столько времени без сознания, теперь Гаррати никак не мог нащупать границу между явью и теми красочными снами, которые смотрел все эти дни. Сны эти были столько же красочными, сколько и тяжелыми. Из раза в раз он оказывался под градом пуль или же не мог сдвинуться с места, вынужденный смотреть в спины Маквриза и Стеббинса и ждать третьего предупреждения. Почему-то два из них у него всегда были по умолчанию. Друзья его не ждут и не слышат, продолжают идти своей дорогой и смотрят только вперед. Рэю остается только наблюдать за стройным шагом, как будто ноги каждого из них не превратились в открытую рану и движения не вызывают приступ острой боли. После каждого из снов Гаррати просыпался. Вглядывался невидящим взглядом в белые стены, не понимая, где же он, черт возьми, находится. Моргал, пытаясь избавиться от белесой пелены на глазах и рассмотреть в размытых фигурах знакомые лица. И отключался снова. И снова смотрел свои сны.       Обычно компанию ему в этих снах составляли Маквриз и Стеббинс — именно они, никто другой Рэю не снился, — но в последнем сне он видел только Питера. В этом сне Гаррати удалось его догнать и схватить за руку. Он мог поклясться, что почувствовал тепло чужой ладони, несмотря на то, что все это происходило только лишь в его голове. Маквриз обернулся, почувствовав прикосновение; взглянул на Рэя изумленно и неожиданно улыбнулся. Улыбнулся так, будто только и ждал, когда Гаррати его догонит и заставит остановиться. В этом сне опасность не ощущалась. Им не нужно было бояться предупреждения, как не нужно бояться выстрелов — кажется, что все позади. И это действительно так; Рэй искренне верит в то, что через пару минут они станут свободными людьми, имеющими право сесть на обочину и не получить за это пулю в лоб.       Но следующего момента не наступает. Что-то — быть может, собственное сознание, щадящее от лишних потрясений, — вырывает его, бросая в реальность, где у Рэя есть только ноющая боль в правой ноге. Он открывает глаза не сразу. Долго лежит, всматриваясь в темноту прикрытых век, и прислушивается к собственным ощущениям. Сознание плавает, не позволяя сконцентрироваться и по-настоящему вспомнить последние моменты Прогулки, но Рэй чувствует холод внутри. Ему здесь быть совершенно не хочется, как не хочется оставаться последним из ста. Единственный выживший, вот ведь повезло. Кажется, открой он глаза — вокруг постели окажется девяносто девять темных фигур, без лиц и имен. И плевать, что он помнит людей, с которыми шел долгие мили; это все в прошлом. Теперь ничего не осталось. Горечь подкатывает к горлу и Гаррати рвано выдыхает, пытаясь не разрыдаться. Кто знает, где он находится. Показывать свою слабость каждому второму не хочется. Каждому первому хочется показать средний палец и попросить прописать ему пулю в лоб.       «Вот такое вот желание, мать вашу! Катитесь-ка к черту».       К черту послать некого. Рэй вслушивается в тишину палаты и не может различить даже дыхание. Открыть глаза кажется достаточно безопасной идеей. По крайней мере, к нему никто не полезет с вопросами и объятиями. Да и кто мог бы? Мать и Джен? Почему-то при упоминании последней Рэй чувствует только досаду. Акцентировать внимание на этом гадком чувстве ему не хочется, а потому Гаррати пытается ухватиться за что-нибудь еще. В этот же миг он понимает, что бояться собственных слез вовсе не обязательно. Если уж откровенно, ему бы не помешало выплеснуть всю горечь, копящуюся внутри, но вот только вряд ли получится. Рэй осознает это, когда резкое воспоминание о последнем упавшем — Стеббинс? — всплывает в его сознании. Грудную клетку рвет от того, насколько много боли образовалось под ребрами. Но выливаться в истерику или гнев она не собирается явно. И даже когда Рэй думает о Питере, его лицо остается непроницаемым.       Сколько успокоительного нужно было вколоть? Не важно. Рэй благодарен.       «Жаль, конечно, что с дозой не переборщили».       Он, наконец, открывает глаза и тут же жмурится от яркого солнечного света. Щупальца лучей проникают сквозь пластины жалюзи и слепят; врезаются в белые стены и будто отражаются от них. Рэй пытается приподняться, чтобы сесть на постели, но сил не хватает. Конечно, пролежать несколько дней после того, как шел пятые сутки, не останавливаясь! Удивительно еще, как мышцы вовсе от костей не отстали. Хотя, если судить по ощущениям в ногах, произошло именно это. Рэй снова откидывается на подушку, чтобы перевести дух — здравый смысл одобряет это решение, поскольку перед глазами в один миг начинают парить мелкие черные мушки.       Расслабиться ему не дает зуд в правой ноге. Кажется, будто всю ее облепили комары и теперь мерзкие насекомые пьют кровь, оставляя после себя лишь жгучее желание разодрать ногу до мяса. Пальцами Рэй сминает тонкую простынь, которую на него великодушно накинули вместо одеяла — позаботились, решили спасти от духоты просторной палаты, — и тянет ее к груди. Дальше и дальше, рассчитывая увидеть свою ногу как можно скорее и потянуться, наплевав на слабость, чтобы просто почесать проклятую голень. Но простынь ползет все дальше и дальше, а ступни Рэй не видит. Сердце начинает биться чаще, угрожая вырваться из грудной клетки. Страшно становится почти как тогда, на Прогулке.       И земля уходит из-под ног. Из-под одной ноги. Левой, перебинтованной, но все еще целой.       На секунду Рэй замирает, пытаясь переварить информацию. Зуд уже не кажется ему серьезной проблемой, несмотря на тот факт, что теперь-то избавиться от него будет довольно сложно. Осознать этот факт чертовски тяжело. Мысль кажется слишком сложной и в голове укладываться не желает. Гаррати закрывает глаза, желая только одного — снова провалиться в сон и перестать наблюдать за тем, как Вселенная с садистским удовольствием издевается над его бренным существованием. В горле камнем застревает крик. В нем смешано все; от страха до гнева, от боли до жалости к самому себе. Вот только вырываться из груди с надрывом этот звук не желает, словно рассчитывая своим присутствием задушить непутевого хозяина. Вместо него с языка Гаррати срывается смешок.       Сначала один, короткий и украденный. Затем более долгий, с явным отзвуком истерики где-то в сердцевине. Череда смешков сливается в один гулкий смех; он кажется таким высоким, словно вобрал в себя все запрятанные вглубь сознания рыдания. И Рэю почти стыдно за эту слабость. Почти — это наполовину, сечете шутку? У него не осталось части эфемерной души после того, как последний из девяноста девяти парней упал на его глазах. Не осталось желания двигаться дальше после того, как Пит издевательски спокойно улыбнулся ему, прежде чем опуститься на горячий асфальт. Не осталось даже сраной правой ноги. А ведь он дошел! Дошел, на своих двоих. Старательно не обращая внимания на то, как обжигал стопу каждый следующий шаг. У него осталась только часть былой личности. Половина.       Рэй закрывает лицо ладонями, пытаясь унять смех. Грудь то и дело приподнимается в беззвучном, но все же затихающем истеричном хохоте. Гаррати кусает губы не до крови, но до фантастически болезненного ощущения — что угодно, лишь бы привести себя в чувство. И ему это удается. Плевать на ногу. Плевать вообще на все. Ему ненавистна сама идея жить дальше в тот момент, когда у остальных этой возможности просто не осталось. Да, они шли на Прогулку сами. Но знал ли он, Реймонд Гаррати, чем это обернется для его никчемной жизни, когда подписывался на авантюру? Конечно же нет. А если и знал, то не уделял этому знанию достаточно внимания.       Он, наконец, затихает на своей больничной койке. С обрубком правой ноги — по колено, перебинтованное стерильным бинтом, — и огрызком расшатанной психики. В этот момент дверь в палату — что это еще, если не больница? — открывается и на пороге Рэй видит того, кого видеть не хотел бы больше никогда. Главный заходит свободно, а за ним следом в дверной проем втискиваются два солдата. В форме, при оружии. Рэй мысленно смеется снова, еще громче и еще отчаяннее. Неужели он похож на человека, к которому нужно приходить с охраной? Особенно в этой больничной койке? Особенно без, мать вашу, ноги!?       — Вижу, ты уже пришел в себя, — Главный передвигает стул от стены ближе к постели. Словно старается приблизиться к Рэю и стереть расстояние между ними до минимума. Вот только Гаррати подмечает, насколько далеко тот ставит стул. На безопасное расстояние.       «Зато головы парней выстрелами разносили, не церемонясь и не боясь».       В ответ на фразу хочется съязвить, но Рэй только кивает. Хороший мальчик.       — Не вижу радости на твоем лице, Реймонд, — улыбка на лице Главного кажется Гаррати омерзительной. Хочется стереть ее. В прямом смысле слова стереть. Повозить белым полотенцем по лицу Главного, пока от воскового умиротворения не останется ничего, кроме звериного оскала. Подлинной сущности, так сказать. Он морщится, не скрывая своего пренебрежения по отношению ко всей этой ситуации, и качает головой.       — Вы сделали меня калекой и убили моих друзей. Не то чтобы я был сильно рад нашей встрече.       — Ты забываешься. И потом, калекой тебя сделал врач, спасая от заражения крови. Передать пламенные благодарности?       — Не стоит, я был бы не против отправиться на свою последнюю прогулку до первого котла.       В воздухе повисает та самая тяжелая пауза, о которой пишут в книгах. Не то чтобы Рэй читал много о тяжелых паузах, но он просто знает, что эта — та самая. Главный смотрит ему прямо в лицо, не скрывая любопытства и скуки одновременно. Он, очевидно, видел достаточно поломанных победителей, которые кричат о том, что не хотят жить. Или о том, что хотят получить в качестве награды какую-нибудь безделушку вроде сочного чизбургера. Рот Рэя сразу же наполняется слюной, как только он думает о еде, однако следующая мысль перекрывает все низменные инстинкты.       «Интересно, кто-нибудь просил о воскрешении?»       Главный на всесильного бога не похож, но верить в чудеса можно даже тогда, когда тебе уже почти восемнадцать и ты пережил настоящую бурю в своей жизни. Особенно тогда. Только Рэй глупый вопрос не задает и просто смотрит в ответ на Главного, пока тот не сдается первым и не растягивает губы в ровной, будто нарисованной улыбке. А затем он начинает смеяться. Почти как Рэй минутами ранее, но без бессильной истерики в голосе.       — Забавный ты парень, Реймонд Гаррати, — он вытирает пальцами слезы в уголках глаз. Несуществующие слезы. Главный тот еще актер, желающий придать ситуации как можно более посредственный вид. За это Рэй ненавидит его еще сильнее, но не говорит этого вслух, — Знаешь, я даже рад, что именно ты пришел к финалу. Думаю, это будет интересно. Уже решил, что пожелаешь? Или заберешь деньги и отправишься прожигать жизнь? Теперь-то она должна казаться тебе настоящей ценностью.       Абсурдно, но ничего подобного Рэй не чувствует и собственная жизнь кажется ему не более ценной, чем рваная пара носков. Прожигать нечего. Одни дыры, куда не ткни пальцем. Но на словах о желании Гаррати действительно делает стойку и даже плечи расправляет. В голове столько различных вариантов — каждый из них чертовски нереальный. Один хлеще другого, по таким идеям только фантастику писать. Главный, услышав такие нелепые просьбы, лишь рассмеется в лицо.       Ну уж нет. Таким удовольствием Рэй его больше не одарит.       — Куда дели тела? — спрашивает он, игнорируя встречные вопросы. Главный, явно не ожидая такой фразы, вопросительно приподнимает брови и даже моргает пару раз, не скрывая недоумения во взгляде. Рэю произведенный эффект нравится. Даже слишком. Вот только насладиться результатом своих трудов он не может. Ответ действительно волнует и внутри он весь замирает, готовясь услышать о людях, за короткий срок успевших стать такими важными, — Мне бы хотелось попрощаться. С каждым.       — Это то самое желание, Реймонд?       Главный улыбается гадко и липко и Рэй прикладывает огромные усилия, чтобы выдержать и не отвернуться. Он думает о том, готов ли он потратить свое желание вот так вот, просто чтобы почтить память людей, которым уже в общем и целом наплевать?       Возможно. Думая об этом, Рэй сразу же вспоминает улыбку Питера и его спокойное выражение лица, такое естественное и настоящее, что сомнений не было — остановиться действительно пришло время. Гаррати уже хочет открыть рот, чтобы ответить согласием, как Главный его перебивает.       — Ты можешь попросить все, что душе угодно. Лучший протез. Дом в Калифорнии. Какой еще мусор в головах молодых победителей, Реймонд? — он больше не улыбается и это кажется более жутким, чем бесконечная доброжелательность в растянутых губах, — Чего ты хочешь на самом деле?       На самом деле Рэй хочет, чтобы ничего этого не происходило никогда. Ни с ним, ни с кем-то другим. Вот только с языка срывается в итоге совсем другое. Долгое задумчивое молчание не меняет ничего. По-настоящему Гаррати возвращается мыслями к одному и тому же.       — Хочу увидеть Питера Маквриза, — наконец, давит из себя Рэй.       Главный меняется в лице и Гаррати искренне не понимает, чем вызван такой диссонанс — глупостью желания или же святой верой в чужую корысть? Все меняется, когда Главный все же открывает рот. Интонация звучит удивленно и Рэю кажется, что его глупо разыгрывают. Он не хочет верить в то, что слышит. Его мозг отвергает информацию, не желая ее переваривать. Главный говорит всего три простых слова, но Гаррати они кажутся иностранными. Он не улавливает сути.       — Кто такой Маквриз?