Ты там, где меня нет

ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ

ii.

Бостон, 8 мая.

      За ним наблюдают — это не домысел и не разыгравшееся воображение. Хотя самое время подумать сейчас о воображении. Но в эту самую минуту о явной слежке говорят не призрачные взгляды, которые Гаррати мог бы ощутить кожей. О ней говорит проницательный черный «глаз» камеры, размещенной под потолком. Та с характерным тихим скрежетом вращается, преследуя малейшее движение со стороны Рэя, и даже не пытается скрыть свое внимание. Человек, находящийся по ту сторону, тоже не беспокоится о конспирации. Они — те, что до сих пор оставались за дверьми, предпочитая молчаливо наблюдать за метаниями Гаррати, будто за подопытной мышью, — намеренно демонстрируют свою власть над каждой минутой его жизни. Каждым мгновением. Каждым поступком.       В конце концов, даже свои желания Гаррати не может реализовать без великодушной отмашки Главного. На удивление, тот не артачится, не старается заставить просить и выполняет сухое требование сразу же. Стоило Рэю заикнуться о том, насколько сильно он хочет убедиться в правдивости чужих слов, как Главный отдал распоряжение. Рэй понятия не имеет, почему ему пошли навстречу. Возможно, Главный просто растерялся, когда столкнулся с тем, к чему готов не был. А, возможно, проявил жестокое любопытство, решив отследить, насколько у Гаррати поехала крыша. Потом определенно даст интервью телевизионщикам, притворяясь сочувствующим. Это не важно. Важно то, что тем же вечером в палату пришел хмурый мужчина в рабочей форме, который разместил небольшой переносной телевизор на тумбе у противоположной стены. Серый корпус, идеальный в своей новизне, говорил лишь о том, что прибыл подарок в палату Гаррати прямиком из магазина. От телевизора пахло новым пластиком и картонной упаковкой, а кнопки на пульте нажимались с щелкающим отзвуком. Его купили специально для того, чтобы Рэй мог просмотреть историю пяти худших дней в своей жизни. Рядом с телевизором появился видеомагнитофон. Громоздкий и явно тяжелый, он прорезью для кассет смотрел на Гаррати.       — Кассеты принесут завтра, — буркнул мужчина, едва установив технику минувшим вечером. Он махнул руками, вытирая о штанины несуществующую пыль с ладоней, и сразу же направился к двери. Не стал слушать вопросы и уж точно не мог дать на них ответы. А Рэй и не спрашивал — мужчина не был похож на тех, кто знает всё обо всех. Он, вероятно, даже не знал, к кому в палату зашел. В конце концов, Рэй действительно изменился за пару дней с того момента, как финишировал. Грязь, кровь и пот стерли с его физиономии, но сразу стало ясно одно. Прежнего Рэя нет и под толщей дорожной пыли. Лицо его осунулось, черты лица исказились из-за худобы. Под глазами пролегли тени, словно мрачные мысли самого Гаррати отбрасывали их на его кожу.       Никому не хотелось оставаться с ним наедине слишком долго и винить простого работягу за это нежелание соприкасаться с чужими проблемами было бы жестоко. Потому Гаррати смиренно остался наедине с безмолвной техникой. И своими мыслями, что само по себе было еще страшнее. Бессонная ночь, проведенная в попытках вспомнить как можно больше, показалась ему длиннее целой жизни. Потому Рэй, едва рассвет забрезжил над крышами домов, виднеющихся в узком окне, перестал предпринимать попытки уснуть.       Кассеты, о которых говорил мужчина накануне, действительно приносят утром. Медсестра входит в палату и одаряет Рэя неестественно широкой улыбкой, после чего затаскивает в дверной проем громоздкую тележку. На ней — поднос с едой. И завтрак пахнет по-настоящему хорошо, в животе Гаррати просыпается дюжина китов. Он пытается вспомнить, когда завтракал в последний раз вот так, сидя на заднице и имея возможность воспользоваться вилкой и салфеткой. Осознание, что это происходило первого числа, бьет по лицу наотмашь.       Впрочем, желание жалеть себя быстро оставляет Гаррати. Ему хватает одного взгляда на тележку, чтобы увидеть большую коробку, размещенную на нижнем отсеке. Почти скрытая белой салфеткой, она бросается в глаза сразу же и перетягивает на себя все внимание. Еще не до конца понимая, почему обычная коробка так заинтересовала его, Рэй подбирается на постели. Отталкивается руками от опостылевшего матраса и садится с неожиданной легкостью. Будто и не было никакой слабости. Будто отрезанная нога уже не болит.       — Что это? Это мне?       Медсестра снисходительно улыбается и устанавливает столик на постели Гаррати, не произнеся и слова. Тот смотрит пытливо, словно надеясь прочитать мысли улыбчивой дуры. Он ловит себя на мысли, что совершенно несправедливо злится на женщину — в конце концов, она точно не виновата в его собственном идиотизме, коим он руководствовался, отправляясь на Прогулку. И уж точно не виновата в том, что он потерял ногу. И человека. И, кажется, рассудок. Вот только чувство вины значительно меньше по сравнению со страхом, который Рэй испытывает. И терпения в нем не столь много, чтобы ждать дольше.       — Я не хочу завтракать, — решительно оставляет он медсестру, которая уже подняла поднос с тележки, дабы переставить его на переносной столик. Та бросает на Гаррати внимательный взгляд и выдерживает долгую паузу. Почему-то Рэю приходит на ум сравнение со сканированием. Кажется, женщина анализирует, насколько ситуация плачевна. И, вероятно, приходит к неутешительным прогнозам, потому как даже не берется убеждать Гаррати в необходимости начать день с завтрака.       Вместо этого она сухо кивает и отставляет поднос на прикроватную тумбу. Красноречивый взгляд, который ловит на себе Рэй, расценивается им же как просьба съесть все, как только голод станет сильнее безрассудства и глупости. Затем указывает на пластиковый стаканчик, из которого Рэю явственно слышится россыпь таблеток, глухо бьющихся о дно и стенки.       — Лекарство примите сейчас, — внешний вид добродушной тетушки из соседнего дома совершенно не соответствует холоду в голосе. Спокойному, уверенному, немного колючему. И хоть взгляд медсестры все еще остается теплым, Рэй вздрагивает. Тянется к стаканчику с таблетками и высыпает все их на свою ладонь. Словно поощряя его, медсестра добавляет, — Без них нога разболится. Не то что двигаться, лежать не сможешь.       Причин ей не верить у Рэя нет. Он рассматривает таблетки — четыре штуки, все разноцветные. Одна, идеально круглая, кислотно-розового цвета. Почему-то от одного ее вида на языке становится кисло. Вторая продолговатая, белоснежная. Кажется, что если ее взять в рот и рассосать, сухой налет останется даже на зубах. Третья овальная и слегка сплющенная, желтая и бледная, как слабительное. Третья — мятно-зеленая. И все это разнообразие нагоняет на Гаррати тоску. В голову невольно лезут мысли о сумасшедшем доме. Неужели его последняя прогулка приведет его именно туда?       Он отправляет в рот все таблетки разом и послушно запивает водой. Три глотка — достаточно, чтобы протолкнуть лекарство в горло, но слишком мало, чтобы избавиться от лекарственного привкуса. Впрочем, думать об этом забывает сразу же, как только вновь разворачивается и видит, что медсестра уже перенесла на столик видеомагнитофон. Черные толстые провода тянутся от него по постели и дальше, соединяясь с розеткой и задней частью телевизора. А женщина — все с той же улыбкой, что теперь кажется снисходительной, — достает коробку.       — Это что, все? — Рэй не сдерживает удивления в голосе, когда откидывает крышку и видит две стопки кассет. Не так много, как ему представлялось — впрочем, за пять дней они прошли не так много. Достаточно, чтобы девяносто девять человек умерли. Недостаточно, чтобы как можно больше репортеров успели дать свой комментарий на дрожащую запись шествия.       — Неси сюда, Тони, — повышает голос медсестра, щелкнув языком. Она явно обращается к кому-то, кто остался за дверью. Рэй вопросительно смотрит на дверь, однако ожидание не длится вечно. Проходит пара мгновений и на пороге появляется высокий мужчина, обритый почти наголо. Его белый костюм наводит на мысли о должности санитара, но в руках тот держит вовсе не шприц, готовый в любой момент угомонить вечно недовольного пациента. Огромные лопатообразные ладони уверенно удерживают стопку газет.       Три стопки. Перевязанные бечевкой и такие тяжелые — от осознания, что среди газет нет и одной повторяющейся, подшивки кажутся еще тяжелее. Тони сгружает свою ношу прямо на постель Рэя, но тот не думает спорить. Бросает в сторону людей быстрый взгляд и только надеется, что они в нем смогли различить благодарность. А затем придвигается ближе. К стопкам, к магнитофону, к коробке с записями. Та совсем рядом, на стуле, заботливо придвинутом медсестрой, и пластиковые корпусы кассет пускают соблазнительные блики, ловя на себя солнечные лучи.       Рэй не знает, с чего ему начать. Репортажи, статьи, собственные воспоминания.       Всего слишком много.       — Не забудь про завтрак, — женский голос доносится до Гаррати приглушенно, он не обращает внимания на фамильярное обращение. Поглощенный осознанием своих возможностей, он не замечает присутствующих вообще. Рэй может думать лишь о том, как сейчас найдет нужные кадры и утрет нос всем, кто посчитал его идиотом. И почти не слышит, как закрывается дверь, оставляя его наедине с сомнительным богатством.       Одна из кассет в руку ложится легко. Магнитофон заглатывает ее с жадностью и Рэй отчетливо слышит в тишине своей палаты, как механизмы раскручивают пленку. На секунду ему становится страшно — а вдруг эта дьявольская машина зажует ленту? Одним шансом на правду станет меньше. Все страхи отступают в тот момент, когда экран озаряется сперва рябью белого шума, затем трансформируя ее в узнаваемые пейзажи дороги.       Дороги везде одни.       Рэй обращается во внимание и теряет счет времени довольно скоро. Бесконечная череда кадров проносится перед глазами снова и снова, но не вызывает ровным счетом ничего. Гаррати был уверен, что увидеть Прогулку со стороны будет по меньшей мере неприятно, но теперь не чувствует болезненных уколов в груди. Он сохраняет холодный рассудок тогда, когда видит знакомые лица.       Причина простая. Он ищет одно, перематывает пленку снова и снова, щелкает кнопками и меняет кассеты. И не находит.              Рэй до сих пор не смог осознать то, что услышал прошлым днем от Главного. Его разум, изрядно потрепанный пережитым, не был столь гибким, чтобы самостоятельно додумывать детали. Потому Гаррати, подобно маленькому ребенку, нуждался в прямолинейности. А получив ее, не смог переварить.       «Кто такой Питер Маквриз?» — Главный выглядел довольно искренним в своем недоумении, когда задавал этот вопрос. Неподдельной честностью искрились и его глаза, когда он заверял Рэя в том, что под номером шестьдесят один шел некий Генри, упавший на дорогу пятым после старта. Теперь Гаррати не мог вспомнить фамилии этого парня, но зато имел возможность в деталях рассмотреть чужое лицо. На экране сменяли друг друга кадры, демонстрирующие то, как сотня смертников выстроилась в шеренгу в самом начале Прогулки. Смирная колонна хорошо просматривается в объективе камеры оператора. Потому черты остаются различимыми, не смазанными движением и дрожащими руками.       В лице шестьдесят первого все — не так. Не то чтобы Рэй считает, что действительно может по достоинству оценить мужскую красоту, но конкретно этот парень не вызывает в нем ровным счетом никакой симпатии. Возможно, из-за присвоенного номера. Возможно, из-за того, что в пяти буквах его имени было столько же ошибок. Не Генри должен был стоять на этом самом месте, а Питер.       Питера не было на старте. Нет его и во время пути — Рэй следит за собственными перемещениями по асфальту и пытается найти взглядом нужного человека, который просто обязан находиться рядом. Он помнит, как Маквриз неотступно следовал с ним шаг в шаг. Вот только подтверждения тому нет. На экране рядом с Гаррати мелькает худая фигура Стэббинса, крепкая спина Бейкера, прыткий силуэт Паркера. Рэй находит даже Барковича, видеть которого в принципе не хочет больше никогда.       Кого угодно. Не Маквриза.       — Что за дерьмо? — в сухом вопросе не слышится ни одной эмоции. Рэй ставит видео на паузу, чтобы переварить происходящее и спрятать лицо в ладонях. Спастись от солнечного света и реальности, больно режущей по глазам. Не может быть такого, что человек был, а теперь его нет. Даже если бы над ним решили провести какой-то жестокий эксперимент, играя с сознанием, стереть след настоящего человека с каждого кадра было бы невозможно. Десятки журналистов караулили колонну из идущих в каждом штате, тонна отснятого материала обязана была запечатлеть каждого из идущих.       Питер должен бы появиться хотя бы один раз.       Но вот теперь — Рэй поднимает взгляд на циферблат часов, висящих на противоположной от больничной койки стене, — прошло четыре часа бессмысленного просмотра репортажей с места событий. Один раз ему показалось, что он видит Маквриза, но иллюзия быстро рассыпалась в прах, стоило присмотреться. В чертах лица человека, идущего плечом к плечу с Гаррати, нет ничего от Питера.       Питера не было. Нужно как-то принять этот факт, но Рэй только злится.       Гаррати знает, что это не так. Питер шел рядом с ним. Он поддерживал его, когда было нужно. Он грубо шутил, вгоняя своими словами в ступор. Позволял спать на своем плече. Вел вперед, не пренебрегая доверием Рэя. Он был там. Они были.       Рэй понимает, что пугает его не само исчезновение Питера — черт возьми, он уже его потерял. Он смирился в тот момент, когда Стеббинс подхватил его под руки и потащил дальше. Тогда, когда выстрел прогремел. Девяносто восьмой выстрел из тех, что слышать не хотелось. И тот, что запомнился отчетливее всех. Пугает его не гибель Маквриза, а то, что его не было. Его пугает собственное сумасшествие.       — Я тебя найду. Я тебя найду. Найду.       Страх порождает сомнения, однако Рэй справляется. Отринуть сковывающие чувства сложнее всего, но он находит в себе силы действовать дальше. Щелкает пультом и не без удовольствия смотрит на то, как белая вспышка тут же сменяется черной пеленой. Экран гаснет и уносит с собой обманчивую картину — то, что Гаррати плетется один, не обращая никакого внимания на спины других идущих. Совершенно, мать вашу, один.       Не один.       Рэй почти рвет бечевку пальцами, когда понимает, что развязать тугие узлы дрожащими руками не может. А успокоить дрожь в теле не представляется ему возможным тоже — нервы, что натягивались с каждой секундой все сильнее, теперь лопаются. И со всей силы рикошетят по хрупкой видимости спокойствия, которую Гаррати сохранял все это время. Ради себя самого же сохранял, твердя о собственной стабильности. «Я в порядке, все это просто какое-то недоразумение», — монотонно твердил он, убеждая самого себя в истинности фраз. «Факты говорят об обратном», — с насмешливым хлопком парирует внутренний голос. И спокойствие разбивается.       Снова взгляд на часы Рэй поднимает только тогда, когда дверь снова открывается. Пять часов вечера. Он провел целый день за изучением материала, но так и не пришел к чему-то. А в дверном проеме появляется медсестра — другая. Молодая, в каком-то роде даже красивая. И столь же улыбчивая. В отличие от своей предшественницы, эта катит тележку с ужином перед собой. Только почувствовав запах тушеного мяса, Рэй вспоминает про завтрак. И киты в животе снова поднимают бунт.       — Вы что, ничего не ели сегодня? — изумление читается на лице медсестры слишком отчетливо, что делает ее живым человеком, а не холодной куклой с нарисованными эмоциями. Рэй неопределенно пожимает плечами, чувствуя за собой некую вину за такое халатное отношение к своему состоянию. А еще пусть и совсем немного, но он пугается. Что если его желание разобраться сочтут еще большей одержимостью? Увидят в этом настоящую проблему?       Единственная проблема, которую видит медсестра — это яичница, ставшая резиновой. Ловким движением рук, явно привыкших к работе, один поднос сменяется другим. Рэй ловит себя на мысли, что на этот раз отказываться от еды не станет. Удивительно, что его не побеспокоили в обед. Словно услышав его мысли, медсестра улыбается.       — Маргарет сказала, что лучше не заходить к Вам в обед. Вижу, она была права, — одного кивка на ворох газетных листов, разложенных на постели, хватает, чтобы Рэй почувствовал неловкость. Необщительная Маргарет — а теперь Гаррати уверен в том, что именно так звали его утреннюю гостью, — в этот же момент кажется ему более привлекательной собеседницей. Но ее молодая сменщица уже ловко переносит видеомагнитофон на тумбочку и отточенными движениями собирает газеты в стопки, — Как Вы себя чувствуете?       Мертвым. Потерянным. Одиноким?       — Так, словно Вас здесь нет, — срывается с языка Рэя и растворяется в тишине. Ему кажется, что фраза, вопреки логике, не добралась до чужого слуха, потому как медсестра улыбается, выставляя тарелки перед Гаррати на освободившийся столик. Но в следующий момент та качает головой.       — Ну, я все же здесь, не переживайте. Я наслышана о том, что с Вами произошло, — кажется, она все же старше его, хоть и определенно молода. И почему-то факт уважительного обращения со стороны этого человека кажется Гаррати неловким. Он морщится, однако ничего не говорит, — Я реальный человек. С именем, историей и искренним желанием помочь.       У него имя тоже... было. Рэй сжимает вилку в руке, не до конца понимая, когда успел ее взять. Неужели в дополнение ко всему в арсенале его проблем появились пробелы в памяти? Он не хочет поднимать взгляд на медсестру, не хочет поддерживать разговор. Упрямо смотрит в тарелку и цепляет на зубчики вилки кусочки рагу, сосредотачиваясь на процессе со всей самоотдачей.       — Меня зовут Эйлин, — а мне плевать.       У девчонки есть история и чертово имя, что делает ее реальной. Почему это не сработало с Питером? Имя его четким следом осталось на подкорке сознания Гаррати. И история. Они ведь разговаривали о прошлом, о семье. О подружках. И Рэй запоминал каждое слово, пусть теперь вся информация и кажется такой блеклой, тусклой. Питер говорил о том, откуда он родом?       — Я считаю, что решиться принять участие в Долгой Прогулке — это настоящий героизм, — вещает тем временем Эйприл. Или Эйлин? Да хоть Эванджелина. Рэй проглатывает очередной кусок, не жуя, — Что сподвигло Вас пойти на такое? Как себя чувствует победитель? Наверное, это ужасно приятно. Быть особенным, я хочу сказать...       Закрой рот. Заткнись. Пожалуйста. Это не героизм, это настоящая глупость и я жалею о каждом сделанном шаге, а сейчас хочу одного — покоя. Чтобы все от меня отъебались. И ты, и твоя Маргарита или черт_знает_кто_еще. Мне нужно просто остаться одному и слушать твой бред я точно не хочу. Так из какого он был штата?       Он бы никогда не сказал ничего подобного вслух. Рэй сидит молча, смотрит в свою тарелку и пытается перекричать словесный поток Эйлин. Он понимает, что медсестра давно молчит, только когда та прерывает эту тишину снова.       — Кто?       Рэй поднимает на Эйлин вопросительный взгляд и тут же сталкивается с ответным — оскорбленным и испуганным. Осознание не заставляет себя ждать долго. Он бы никогда не нагрубил девушке, но что в нем осталось от былой личности? Задумавшись и поддавшись эмоциям, Гаррати высказался. Не постеснялся в выражениях и задал волнующий вопрос.       Ответ приходит к нему сразу же, пусть и не от оскорбленной медсестры.       — Эйприл, — Гаррати обещает себе, что извинится обязательно, но не теперь, когда волнует его столь важное. Если бы не отсутствие ноги, он бы обязательно подскочил со своего места и схватил девчонку за руку. Но возможности таковой у Рэя не было, а потому оставалось лишь испепелять ее молящим взглядом. Идея возникла в голове спонтанно, будто желание вычленить правду из вороха нелепых фактов открывало второе дыхание, — Мне нужны справочники. Телефонные справочники Берлингтона. Пожалуйста.       Кажется, ее все же зовут не Эйприл. Это важно сейчас? Нет, не для Гаррати.       Ему важнее быть уверенным, что речь тогда, на дороге шла именно о Берлингтоне. Крупном городе Вермонта? О городском порту, с пирса которого видно серую водную гладь, до которой, как они думали, никому из них добраться больше не суждено? Кажется, Маквриз рассказывал про невероятную кленовую осень, которую Рэй в жизни своей не видел, но представил отчетливо. Могло ли его сознание столь филигранно продумать рассказы Питера о доме? Нет. Рэй уверен, что нет. Он хочет в это верить и именно это — важно.       Для девчонки же важную роль играет тот факт, что победитель, коим она восхищалась, не потрудился даже имени запомнить. А после — нагрубил. Она недовольно морщит нос и отрицательно качает головой, всем своим видом демонстрируя обиду. Грубость и невнимательность задели ее до глубины души, вот только разбираться с этим у Рэя желания не возникает. Он сжимает вилку крепче, до побелевших ногтевых пластин, и от внимания Эйлин это не скрывается.       — Доедайте, пожалуйста, — кивает она на тарелку с почти нетронутым рагу, — Я вернусь за посудой через двадцать минут.       Эйлин — именно так, не иначе, — выходит из палаты, не дав Рэю и секунды на объяснения. Вот только сожалеть о собственной грубости он не может. Скорее о том, что оказался слишком резок — но дело лишь в страхе остаться без справочников и содействия. Навязчивая идея, появившаяся внезапно в голове Рэя, твердила о поиске семьи Питера. Если тот существовал на самом деле — а Реймонд мог поставить оставшуюся ногу на отсечение, что так оно и было, — были другие люди, которые бы помнили этого человека. Люди, к которым Гаррати мог бы обратиться.       В спасительной идее Рэй теряется. Аппетит пропадает так же быстро, как появилось его осознание, однако Эйлин, вернувшаяся ровно через двадцать минут, не говорит и слова против. Забирает почти нетронутый ужин и гасит верхний свет в палате, прежде чем оставить Гаррати в покое.       Он почти уверен в том, что больше никогда ее не увидит — и уж точно он не ждет телефонных справочников от обиженной девушки. Вот только утром, едва проснувшись, первым делом Рэй замечает на прикроватной тумбочке две толстые книги в мягких клееных обложках.