Пересдача — не приговор

Пара проходит отлично: первую её часть Коля благополучно дремлет на задних рядах, усыплённый нудным голосом лектора и бесполезной на их специальности политологией, к началу второй всё же просыпается ненадолго, обводит сонным взглядом аудиторию, пытаясь выцепить из пестрящих людей единственного интересного, но ожидаемо не находит — Федя редко посещает то, что интересным не считает, и не из-за того вовсе, что просыпает — нихуя же не спит на самом деле. Ему каким-то образом всегда проще забить на всё скучное в году и изъебаться к самому концу, сдавая нужные контрольные и конспекты в последний день. Не то чтобы это ему хоть когда-то на руку играло: ни у кого из преподавателей он не на хорошем счету, а то, с какой лёгкостью ему удаётся справляться с каждым из зачётов, никого уже давно не впечатляет — бесит скорее. Только с физрой никогда не прокатывает: Фёдор избегает её всеми силами, приходит в самом конце и уходит едва живым, в зале сидит едва ли не до ночи, сдавая нормативы в двойном объёме, въёбывает с молчаливым упорством, ни словом, ни звуком не выдаёт, что на грани то ли остановки сердца, то ли отказа лёгких, а потом выползает оттуда злым до чёртиков, шипастым и молчаливым, рычит на Гоголя от одной лишь попытки заговорить, но в этом Коля понимает его отлично: физкультура… Она для страданий, тут уж ничего не поделаешь. Но теперь, под конец семестра, за пару дней до окончания занятий, Федя всё же приходит на вторую часть политологии, соскальзывает мрачной тенью в аудиторию перед самым звонком, и Коля, мгновенно приободрившись, широким жестом машет ему рукой, зазывая к себе. Фёдор лишь на миг отрывает взгляд от телефона, поднимает голову ненадолго, но почти сразу опускает назад, заворачивается в узкие плечи и шагает через весь зал к нему, ловко маневрирует между людьми. Под глазами тени пролегли, а тонкие, прячущиеся в рукавах свитера запястья, выглядят едва ли не прозрачными. — Ебать, выглядишь как Тайлер Дёрден! — восхищается Коля, перекидывая в руках колоду. — Или как там его… Этого чувака с бессонницей? — У рассказчика нет имени, — на автомате отвечает Фёдор, опускаясь рядом. Даже тетрадь не достаёт — от телефона не оторвать. — Нет? А знаешь, ну и ладно! — продолжает непринуждённо Гоголь, с колодой играется, распускает веером красивым. — Ты спал вообще? — Нет, — эхом повторяет Достоевский, и Коля с многозначительным «о-о-о» замолкает — препод возвращается, пара продолжается. Фёдор закономерно занят, так что Коля самостоятельно раскладывает его вещи на столе. При всём своём уме Достоевский совсем не заботится об обычных вещах, всегда где-то «вне», всегда на своей волне. Он может прийти без рюкзака в целом, без листочка и ручки, отказаться записывать, а если доебутся — дословно процитирует лекцию, но только если захочет сам. Так что Коля выполняет социальные ритуалы за него: подкладывает тетрадку пустую на парту для приличия, здоровается с преподами, общается с остальными. Но сейчас это всё не так важно. Федя здесь, на паре присутствует чисто в физическом плане, и Гоголь довольно возвращается к своим картам, раскладывает пасьянс. — Пойдём в столовку на перемене? — предлагает он заговорщицким шёпотом, всё равно слишком громким. Если на них и косятся, то совсем незаметно — Фёдор со своей удушающе-уставшей аурой напрочь отбивает желание хоть в чём-то до него доёбываться. — Угу. — О, о, а ты не знаешь? У нас сегодня будет зарубежка? Мы… — Угу. — Ты меня вообще не слушаешь, да?.. — Да, — откликается Фёдор, чуть хмурится в свой телефон, строчит ещё быстрее. Коля вздыхает и не трогает его — знает отлично, что дело пропащее, если Федя на своей волне. Это знают и одногруппники, даже препода знают и не трогают его лишний раз. А что толку? Поднимешь, вопрос задашь, а он ответит как ни в чём не бывало, хорошо если взгляд поднимет. Убрать технику попросишь — Федя посмотрит своими глазами невозможными, задавит тенями под нижними веками, и скажет «нет», так просто, словно отказывается от предлагаемого пакета в супермаркете. Конечно, можно попросить его выйти, покинуть кабинет, объяснительную или ещё что, да только и это ему ничего не стоит — даже в плюс выйдет, когда Фёдор, не забирая ни вещей ни тетрадей, поднимается, и, не отрываясь от телефона-планшета-ноутбука, выходит наружу. Ни тени досады на лице, вообще никаких эмоций, и это в лучшем случае. В худшем — посмотрит так, что тебе и жить не захочется, ничего не скажет, никак себя оправдывать не станет, и при этом правым покажется. Как ему удаётся — никто не знает, да только не хотят его трогать лишний раз, ставить себя в заведомо проигрышное поражение, уступать этому тёмному, безразличному величию простого студента? Нет, никто не хочет. Коля тоже не доёбывает его лишний раз, но по своим причинам — всё равно от Феди ничего не добьёшься, пока он занят, да он и не старается особо — все мысли в следующих парах, в заветной лекции, где их потоки совмещаются и несколько групп объединяют в одном кабинете. По понедельникам, средам и четвергам, иногда по нескольку раз в день. Гоголь обожает такие дни, он знает все их наизусть, знает все их общие пары, хотя и свои-то толком не запоминает, и всё это совсем даже не потому, что является горячим фанатом зарубежной литературы. Так что до конца пары он доживает со скрипом и болью, за несколько минут до окончания предусмотрительно сгребает свои и Федины вещи в одну сумку, да так и сидит, постукивает ладонями по столешнице в нервном ожидании, а со звонком хватает Достоевского и первым покидает аудиторию. — Погнали скорее, — нервно торопит он, — по средам у них английский, так что их отпускают на пять минут раньше! — Ага… — Да с кем ты там переписываешься? — не выдерживает Гоголь, возмущённо цыкает на скользящие по экрану паучьи пальцы. — С Осаму, — после небольшой заминки отвечает Фёдор, наконец поднимает на него глаза, сталкивается с изумлённым зелёным огнём напротив и сам смотрит с лёгким оттенком удивления, словно и ему это принять трудно. — С… С этим?! — не верит Коля. — Да ладно! Но как? — У нас были похожие доклады, — вздыхает Достоевский, снова опускает глаза на переписку, щурится как-то хищно. — Ты же был на той паре, когда мы… — Так, — внезапно прерывает Коля, вовсе не горя желанием объяснять, что на таких парах он ни слова не слышит, ничего и никого не видит кроме одного только человека, хотя объяснять подобное Фёдору, конечно, смысла не имеет — он и сам всё понимает.  — То есть ты всё это время с ним… — Угу. — И поэтому не спишь? — Не… поэтому. — Ты и вчера не спал! И до этого. Третий день, поди. Достоевский молча качает головой, снова изолируется от реальности. Коля цыкает и прикусывает щёку, упирает руки в бока прямо так, на ходу. Федя вечно так: во всём преуспеет даже не стараясь, даже в этом, хотя затусить наконец с группой японцев Коля Гоголь мечтает едва ли не с первого их появления. — О чём вообще можно три дня и три ночи пиздеть, — цедит он, и Достоевский неожиданно включается назад. — «Мотивы греха и прощения в американской литературе». У него ранний романтизм, у меня поздний, и… — Я понял. Очень интересно, — Гоголь кивает часто-часто, совсем не желая вникать в суть и ничуть этого не скрывая: его передёргивает от одного только названия. — И кто выигрывает? Фёдор глядит в телефон, скалится с хищным азартом на очередное сообщение длиною в половину курсача Гоголя, не меньше. — Сегодня выясним.