Пересдача — не приговор

Кто бы там ни был прав из этих двоих, одно было ясно точно: зарубежку он завалит. И ничуть об этом не пожалеет, и это будет стоить всех тех минут, что он проведёт на задних рядах, уложив голову на руки и разглядывая длинные цветные волосы, собранные в низкий хвост светлой лентой. Коля заметил это ещё с самого начала, с первого дня их встречи: лента в волосах — чудно́, но, Господи, как же ему шло. Поэтому садился он всегда сзади, несмотря даже на то, что Фёдор на этой паре предпочитал подсаживаться поближе — литературу он любил, нужно было слушать, что говорят, и бесконечные шепотки с задних парт его дико бесили. Но на этот раз он даже не думал расстраиваться по этому поводу. На этот раз у него был план действий: подходил к концу ещё один семестр, впереди ждали каникулы, и если все остальные ждали их с неприкрытым нетерпением, то Коля Гоголь чувствовал лишь давящее отчаяние: он не увидит его целых две недели! Поэтому нужно было решить всё здесь и сейчас. Поэтому нужно было наконец с ним познакомиться, и тогда перспектива отдыха не будет казаться ему такой мрачной. Коля открыл помятую тетрадь, вырвал с мерзким скрежетом листок, потом — ещё один, потому что вышло криво и неаккуратно, бережно разложил на парте и покусал ручку. Ладно, никогда прежде он такого не делал: знакомиться с людьми у него отлично выходило вживую, никогда проблем не было, подкатить он мог к кому угодно, с баристой в кофейне пофлиртовать — без вопросов, с преподом пошлые шутки пошутить — запросто, с любым в чёртовой шараге — легко. Только… С ним почему-то не мог. По какой-то тупой причине был просто не в состоянии собрать мысли в кучу, нужные слова не желали находиться, не говоря уже о том, что он банально дышать забывал, когда парень по коридору мимо проходил. Так что спустя месяц замираний, выпаданий из реальности и лихорадочного румянца он твёрдо решил искать другие варианты, только вот… На них ещё нужно было решиться. А теперь семестр подходил к концу и у него уже не оставалось времени. «У тебя красивые волосы!!!», — написал он на листочке, но почти сразу понял, что так дело не пойдёт: бред какой-то, нужно как-то иначе и более прямо. Разорвал бумажку и оставил себе половину. «Пойдём на свидание?» Нет, тоже не то, как-то слишком прямо. Ещё одна часть — в топку. «Ты случайно не кардиолог??? Тогда почему с тобой моё сердце бьётся чаще???? :))))» Коля ещё раз оглядел результат своей выдумки и остался вполне доволен результатом: ну тупо, да. Но зато это так плохо, что даже смешно, а смех — он продлевает жизнь, и если уж так подумать, то больше всего на свете Коля Гоголь хотел, чтобы очаровательный юноша через два ряда от него жил как можно дольше. Так что бумажка отправилась в путь мощным ударом среднего пальца, но… Приземлилась немного раньше, чем нужно. «Упс, недолёт», — хмыкнул Гоголь про себя, перегибаясь через стол. — Эй, Ваня! Передай прямее! Гончаров кое-как отвлёкся от игры на телефоне, непонимающе завертел головой. — Кому?.. — Ему же! — цыкнул Коля, не видя ни одного достойного кандидата для записки в округе. — А-а, — понимающе протянул парень, закивав и перегнулся через ряд, отдавая листочек… Достоевскому. Гоголь хлопнул себя по лбу: вот же блять. Фёдор, всё ещё не отрываясь от переписки, развернул растерянно листок, пробежался по нему взглядом, вернулся к переписке, но уже через секунду осмыслил написанное и развернулся резко на девяносто градусов. Коля мог поклясться, что ни разу в жизни не видел у него подобного выражения, ни разу его взгляд не вопрошал так красноречиво «Какого чёрта???». Коля тоскливо вздохнул, указывая взглядом на настоящего получателя записки: Федя был адекватным. Он точно мог просто взять и передать кому нужно, и точно бы ему помог. Достоевскому как и всегда хватило пары секунд, чтобы разобраться в ситуации: он глянул на расстроенного Гоголя, тупящего Гончарова и занятого своими делами Сигму в стороне, снова посмотрел на листок в своих руках… И получил замечание ещё до того, как успел что-либо сделать. И всё бы ничего, и на этом бы дело кончилось, если бы Федя хоть на секунду оторвался от своей переписки, но эта его черта, абсолютное равнодушие вкупе с упорством выбешивали преподов больше всего. Коля шикнул от досады, вместе со всей группой слушая и наблюдая, как парня отчитывают. Это всегда не столько даже грустно, сколько смешно: Федя невозмутимо стоит под шквалом обвинений, печатает что-то уже не глядя — заведя тонкую руку за спину, пока не сталкивается с закономерным предложением «выйти, раз ему не особо интересно» — это он всегда выполняет едва ли не с радостью, желая наконец закончить мысль и не отвлекаться на пререкания. Но перед этим… Коля почувствовал, как у него теплеет на сердце: Федя поднялся, закинул сумку на плечо, но перед тем, как выйти из кабинета, развернулся вдруг и невозмутимо положил на парту Сигмы листок бумаги. Гоголь не мог со спины увидеть, насколько доволен или недоволен парень, не мог даже приблизительно ответ просчитать, так что только и оставалось, что ждать, но пока он мог смотреть на него, на струящиеся по спине волосы, пока мог ловить крупицы изящных жестов — он был вполне рад и этому. А через минуту после ухода из кабинета Феди, из толпы дремлющих студентов взметнулась вверх бинтованная рука, и, получив закономерный ответ на закономерный вопрос «можно ли выйти?» Осаму Дазай покинул аудиторию, да так и не вернулся.

***

Встретились они только через пару: на следующую Достоевский откровенно забил, предпочтя провести полтора часа в тишине пустых коридоров, не сбивающих с мысли. Так что полтора часа он изнывал от скуки, а к перерыву чувствовал себя совсем удручающе, готовый пойти и доебаться до Осаму, телефон у него украсть или хоть что-то сделать, лишь бы ненадолго вырвать Федю из мира их замысловатого флирта в безрадостную серую атмосферу перед сессией с её напуганными лицами и суматошными попытками что-то исправить. Сам Коля никогда не спешил, да и пересдачи были не тем делом из-за которого он готов был переживать. Другое дело — Сигма, появившийся в конце коридора, по которому шёл, уткнувшись в экран планшета, Фёдор — так он всегда делал, когда у телефона сдавала зарядка, но это было совершенно неважно, потому что ничего необычного в Феде объективно не было, а вот Сигма выглядел… То ли взволнованно, то ли растерянно — издалека не понять, но подойти он не мог — только и оставалось, что свеситься с подоконника и наблюдать, как Сигма нагоняет Фёдора, и, неловким движением убирая прядь волос за ухо, что-то говорит. Смотрит внимательно, а Федя… Он включается в реальность далеко не с первых слов, поднимает свои красные глаза на парня, взгляд этот с видом болезненным, от которого все отшатываются, но Сигма, видимо, и в этом особенный, говорит что-то ещё, чуть склоняет голову, но выглядит расстроенным. Фёдор тупит ещё секунду, а потом кивает, возвращается к планшету, кажется, в тот же миг забывая о разговоре. Сигма выдыхает облегчённо и отправляется по коридору дальше, и у Коли дыхание перехватывает от того, как он улыбается ему, проходя мимо. У Коли дыхание перехватывает от него в целом. А как только он проходит — спрыгивает с подоконника и несётся резвой рысью к Фёдору. — Ну что??? Что он сказал? — начинает он, чудом парня не сбив, замирает на месте и чуть не искрит от нетерпения. Федя растерянно глядит в свой текст. Он почти его не слушает и Гоголь уверен: он так же не слушал Сигму. Идиот. Немыслимо. — Ну?.. — Что… Я, конечно, очень хороший, но он вынужден мне отказать, — растерянно цитирует он. — Что? — теряется Гоголь. Отшатывается даже. — Что? — поднимает глаза Достоевский, видимо, только теперь начиная улавливать смысл слов. А потом взгляд вдруг проясняется на секунду и он давится смехом, изломанным и дробным, прикрывает его планшетом, но острые плечи всё равно трясутся. — Ой бля-я… — тянет Коля, рассеянно пропуская через пальцы светлые пряди. — Рад, что наша дискуссия так тебя развеселила, — тянет проходящий мимо Осаму, и на припухших губах играет такая расслабленно-непринуждённая улыбка, что теперь Колю тянет смеяться. — Пошёл нахуй, — щерится Фёдор, закрываясь мгновенно, Думает, что если смех спрячет — скроет этот взгляд хищный, интерес голодного зверя, с которым они глядят друг на друга, да только всем ясно и всем (ну или не всем, а только Коле) видно, что он пиздец, пиздец как доволен жизнью, хоть перед глазами уже искры от недосыпа, а руки дрожат от переизбытка энергетиков. — Там внизу сегодня акции в кофейне, — как бы между делом подмечает Осаму. — Придёшь вдвоём — бесплатная чашка. — Отлично, — цедит Фёдор, — я схожу с… — Я должен позвать его! — загорается Гоголь, уносится вдаль, чуть людей на пути не сбивая. Или сбивая, да только на такой скорости это вовсе не заметно. На этот раз точно выйдет. — Тобой, — заканчивает Федя со вздохом, убирает планшет. И отправляется с ним к кофейне. — Но на эту пару я пойду. — Да-да, — Осаму кивает часто-часто, сам выглядит до того нервозно-весёлым, что ни один бариста в здравом уме бы кофе ему не продал. — Да блять, надо сходить, — закатывает глаза Достоевский. — Конечно, вообще без вопросов! — соглашается Дазай. Оба понимают, что не попадут на свои пары.