Пересдача — не приговор

У Осаму Дазая ровно три причины дожить до конца сессии. И первая из них — конечно в бессонных ночах, бесконечном курении на балконе с ноутбуком, наблюдении за строчкой «собеседник набирает сообщение». Набирает-набирает-набирает. Минуту, десять, полчаса, час. Достоевский обожает длинные мысли, у них никогда не выходило спорить коротко и ёмко, и Дазай честно-пречестно обожает каждую его мысль, честно ненавидит за абсолютное её безумие, за то, как Фёдор умудряется даже в самых простых вещах выйти за рамки дозволенного, интерпретировать любую моральную идею из основополагающих в сомнительную, а то и вовсе сместить с позиции добра в зло абсолютное — и бровью при этом не поведя, заставит человека сомневаться в основах мировоззрения. Софист абсолютнейший. Притом — просто смеха ради, ведь на самом деле у Фёдора есть вполне чёткое мнение, вполне ясный на всё взгляд. Ему просто нравится исследовать пространство новых крайностей. И… Дазай не был уверен, но хотел бы думать о том, что Фёдору нравится делать это именно с ним. Так что он обожал это чувство: адреналиновый недосып, нервные изломанные движения, вкус кофе, неизменно ассоциирующийся с Фёдором, потому что каждый их поцелуй отдавал горьковатым кофейным привкусом и корицей, потому что Достоевский, этот кофейно-энергетический наркоман, сидел на этой игле уже давно и надёжно, сколько Дазай не пытался подсунуть ему чай в кофейне, сколько ни угощал напитками без кофеина, на которые Достоевский всегда реагировал как вампир на серебро — в точности, а после ходил и рычал, и шипел на него за попытку обмана остаток дня. А Осаму… Он с трудом сдерживал улыбку абсолютно ненормально-ласковую при взгляде на него: уставшего и невыспавшегося, мрачного, с тенью усталости под глазами и тёмным взглядом — не смотри, не надо, затянет ведь, тот ещё омут, нет, не омут даже, бездна, в общем отвернись и жив останешься, но… Осаму всегда смотрел и не мог отвести взгляда, и дышать не мог. Фёдор видимо подмечал это, и отворачивался сам — может хотел, чтобы он пожил ещё немного, хуй его знает. Вторая причина — сжимающие его волосы костлявые пальцы, когда он стоит на коленях перед ним, когда Фёдор вжимается лопатками в холодную стену и судорожно зажимает рот второй рукой. Он не тянет его за волосы, не насаживает резко, вообще, считай, не направляет, и Осаму обожает тот факт, что эти пальцы в его волосах — не демонстрация контроля или чего-то подобного, они не имеют практического назначения, они просто — как попытка Фёдора удержаться в реальности, поймать хоть что-то, проваливаясь в омут удовольствия, выпадая из неприглядной реальности, и Дазай не может не кончить с ним вместе от осознания того, что он сам — то устойчивое в этом мире, за что держится Фёдор. Он не романтик от слова «совсем», он не любитель поиска скрытого смысла, но никто в мире не убедит его в том, что касания во время секса — просто физиология. Может, с другими, но не с Фёдором. С ним все самые незначительные мелочи приобретают смысл. Движение брови. Малейшее колебание дыхания. Сдерживаемый жест, не просто «то, что он чувствовал, но скрыл», нет, скорее даже «то, что он решил показать попытку сокрытия того, что чувствовал». Он весь — как сложное литературное произведение, он весь — теории и намёки, он — даже не «пост», он метамодернизм, читай — не поймёшь, сложно слишком, дно — двойное-тройное и так далее, но для Дазая Осаму подобные книги всегда из разряда — не думай, не пытайся понять напрямую — прочувствуй и получи ответ всплеском болезненного осознания у самого сердца, до мурашек пойми, всё и сразу через себя пропусти, как с плаваньем прямо, с полётом — шагай в пропасть и готовься падать, умирать, а там всё поймёшь в процессе. И он не пытается понять Фёдора. Ему это и не нужно. Он чувствует его до болезненных спазмов внутри, до невротической дрожи, до последнего вздоха. Видеть его в универе — отдельная причина выжить, причина ходить в него, причина просыпаться по утрам, причина, по которой он никогда ничего не пропускал — даже когда общих пар не было. Видеть его в универе каждый день до окончания семестра — после каникул и заново, просто видеть его — этой причины было достаточно.

***

День допуска к зарубежной литературе у многих вызывал невроз. Оно и понятно: отсутствие минимальной работы — недопуск и пересдача. Отсутствие на самой паре — недопуск и пересдача. Не нравишься преподу — что ж… Но что до Дазая — он шёл на пару с колотящимся в мандраже сердцем, дрожащими пальцами и болезненно-красными глазами совсем не потому, что боялся пересдач или зачётов, и широкая нервная улыбка, с которой он поглядывал на экран своего телефона мгновенно выбивала его из толпы таких же невыспавшихся и нервных. Они с Фёдором уже даже не спорили интеллигентно на тему произведений Ирвинга — натурально собачились начиная с прошлой ночи, но прекратить, пойти спать — нет, он не мог себе позволить. Не мог, потому что не спал Фёдор. И ночь — совсем не время для того, чтобы его одного оставлять в водовороте тёмных мыслей, роящихся в голове. Нет, сон вовсе того не стоит, пусть лучше так — в спорах, но с ним.

***

Коля Гоголь тоже спешил в универ на волне нервного ожидания и волнения. Тоже — отнюдь не из-за предстоящего зачёта, шагал рядом с Фёдором, к четвёртому дню почти без сна совсем поблёкшему и истончающемуся, все силы отдающего переписке, и лениво подумывал о том, сколько преподов бы расстроились и разочаровались, узнав, что для многих студентов зачёт в принципе — последнее волнующее дело, что куда важнее простые мелочи вроде переписки или возможности увидеть кого-то, возможности поговорить. В общем-то, это была основная причина, по которой он шёл на пару: было изначально ясно, что допуска он не получит, и стараться не стоит, что придётся страдать и въёбывать на каникулах, но это всё — потом, и совсем не важно. Потому что допуск — совмещённый. Потому что в этот раз он точно не проебётся. — Слушай, а он в общаге живёт? — задумчиво пробормотал Гоголь. — Может ему там, ну, спеть под окном? Тогда бы точно вышло, а? — Осаму снимает квартиру, — машинально откликнулся Фёдор, близоруко щуря уставшие глаза в экран. Хорошее в обычные дни зрение совсем упало от таких нагрузок. — Да господи ты боже, я же не о нём… — вздохнул Коля, открывая перед ним дверь и пропуская в здание. Достоевский ничего не ответил, и, цыкнув чему-то в своей переписке, принялся строчить с удвоенной скоростью. — Я пойду быстрее, ладно? — спросил Гоголь, нетерпеливо поглядывая на лестницу, по которой он сам взлетал за секунду, а Фёдор ещё и останавливался, чтобы дописать что-то особо сложное. — Хочу поговорить с ним до пары. И я вчера не успел с этой акцией на кофе, но она действует ещё и сегодня, и… — Иди, — кивнул Фёдор. Коля взлетел по лестнице мгновенно, исчез почти в ту же секунду, и Достоевский неторопливо отправился следом — шаг за шагом на пятый этаж, потому что ничего хуже нет в этом универе, чем лифты. Ну… Разве что физра. О которой, кстати говоря, ему неплохо было бы задуматься теперь, когда от подъёма по лестнице или недосыпа или чего-то ещё, перед глазами плясали тёмные пятна, текст расплывался и двоился, а сама лестница казалось нескончаемо длинной — почти такой же, как мысль, которую он всё пытался закончить в предложении. Которая оборвалась как-то совсем резко — когда уже в самом верху лестничного пролёта он вдруг напоролся телом на чьё-то тело, когда качнулся опасно назад, когда понял, что несомненно упадёт и хорошо если не затылком, и при всей своей сообразительности не нашёл ничего лучше, чем сжать в пальцах телефон, к груди прижать как самое ценное, хотя всё то лечение, что ему точно пришлось бы потратить на переломы от падения с лестницы точно стоило бы куда дороже. В этом Дазай оказался проворнее него, и в тот момент, когда перебинтованные руки резко вжали в себя узкую талию, когда его планшет с характерным треском упал на ступеньки, Фёдор понял, что вполне готов был пожертвовать и планшетом Осаму и собственным телефоном. Важное всегда осознаётся после. Секунда после того, как перед тобой пронеслась машина, секунда после падения камня ровно в то место, где ты только что стоял. Секунда после того, как он чудом не рухнул позвоночником на лестницу — неизбежная боль падения, от которого его опасно накренившееся тело всё ещё удерживали чужие сильные руки. Это осознаёт и Осаму — дёргает на себя, сжимает чуть не до боли, и Фёдор растерянно утыкается носом в его плечо, медленно моргает. — Ты… чего? — нелепо выдыхает Дазай, наконец разжимая хватку и отступая на шаг, тянет с собой на устойчивое пространство лестничной клетки. — Ничего, — качает головой Фёдор, и сам наклоняется, поднимает его планшет с погасшим экраном. — Блять. Жаль. Дазай смотрит на него — уставшего, медленно моргающего, растягивающего слова и ему совсем не жаль, он бы повторил если уж на то пошло. Он не сомневался в том, что поймает его. Снова и снова — сколько надо, поймает и убережёт от падения. Фёдор поводит головой — прикрывает чёлкой глаза от режущего света, устало выдыхает. Наверное, нужно спешить. Отправляться на допуск, но до пары ещё полчаса, и в нервную ноющую толпу совсем не хочется, Достоевскому не хочется прерывать разговор, начатый в переписке, на который Осаму теперь не мог ответить, а ещё… На талии всё ещё — отголоски касаний его ладоней, остаточное тепло, и его лишаться тоже не хочется. Дазай думает примерно так же. — Пойдём в информатику? — предлагает он. Этаж технарей сейчас на стадии безнадёжного ремонта, в кабинетах составлены столы и стулья, там не горит свет, там никого нет. Там уже два месяца обитают только они, и Фёдор не спрашивает, каким образом ему удалось добыть ключи. Фёдор кивает, говорит «ага», и они отправляются в пустующее крыло. И как-то так выходит, что со звонком ни один ни второй не приходят в нужный кабинет на допуск к зарубежной литературе: ровно в тот момент, когда закрывается дверь за последним учеником, Осаму, этажом ниже устроившись на широком подоконнике, лениво перебирает тёмные пряди парня, задремавшего на его коленях, прикрывает глаза и думает, что они точно успеют на вторую часть пары… Никто и не заметит.

***

Гоголь тоже опаздывает. Со звонком он всё ещё стоит в очереди в кофейню, давит в себе подступающее отчаяние: он должен успеть. Хоть Сигму найти так и не удалось, и предложить ему вместе попить — тоже, он купит кофе, он добавит в него самых лучших сиропов, присыпет корицей и отнесёт ему. Скажет: у них не было сдачи, так что я взял два и решил принести тебе. И Сигма точно улыбнётся этой своей очаровательной улыбкой и скажет… — Разрешишь тебя угостить? Голос откуда-то из-за спины, Коля вздрагивает и резко разворачивается, хотя и без взгляда прекрасно знает, кто это: по каждому мини-сердечному приступу можно безошибочно угадать его присутствие. Даже теперь, когда он не ждал и не мог ждать, когда его не должно было быть здесь, а теперь он стоит так близко, улыбается так красиво, и он теряется напрочь, выпадает из реальности, хотя человек перед ним отходит, и наверное теперь его очередь, но… Но… «Так, хватит, — приказывает он себе, — соберись».  — Я… Мне… А… тебя? — находится Гоголь. И это — единственное, на что его хватает теперь, потому что Сигма стоит прямо за ним, смотрит своим светлым взглядом — смешливо и внимательно, словно все его мысли видит. Коля заливается краской. — Да. Конечно, — улыбается Сигма. Гоголь разворачивается резко, перегибается через прилавок, обращается к бариста с таким жаром, словно от кофе этого — жизнь зависит, не иначе. Сиропы? Да, все! Ой, что? Нет, погодите, забудьте, давайте только один, нет, не этот, что это за цвет такой, а этот точно нормальный? Нам нужен самый лучший! Сигма стоит рядом, прячет смех в ладошке, глядит из-под длинных ресниц, но не мешает. Он вполне готов попробовать то, что предложит ему Гоголь. Он в принципе готов принять всё то, что он захочет ему предложить, а когда с кофе закончено — заказывает для парня чай — летние травы с бутончиками ярких цветов в кружке, тепло и солнце, то, что ассоциируется у него с ним. Вместе отходят за столик. — Ох, — вспоминает вдруг он, — отчего ты не на допуске? Разве уже не пара? — О, я могу вовсе туда не идти, — весело отмахивается Коля. — У меня заранее недопуск вроде как, я завалил последний тест и… Да. О, или я задерживаю тебя? — переключается он. Сигма качает головой. — У меня свободное посещение, — отмечает он. — Я ведь участвовал в местных олимпиадах. Некоторое время пьют молча. Гоголь думает, судорожно пытается найти в голове тему для разговора, что-то продолжить, что-то сказать, но ничего на ум не идёт, кажется, он в принципе не способен думать с ним рядом. — Знаешь, — осторожно начинает Сигма, складывает свои красивые руки на столе, глядит прямо и чуть взволнованно, кусает губы. — Если хочешь, мы могли бы… Я мог бы помочь тебе с зарубежкой и пересдачей. — Да! — вскидывает голову Гоголь, чудом чай свой не роняет. — Было бы ох… Очень хорошо! Но если ты так завуалированно на свидание намекаешь, то в целом ещё лучше, ты просто скажи… Сигма снова смеётся, прячет улыбку в сахарном безумии, что купил ему Гоголь, но отмечает, что свидание — оно явно только после пересдачи. Коля заявляет, что готов сдать уже сегодня и сейчас. А в итоге… В итоге в числе прочих на пересдачу отправляются все четверо: Осаму и Фёдор, проспавшие в кабинете пару, Гоголь — вполне справедливо, весь семестр потративший на попытки к Сигме поближе подсесть, и, к изумлению преподавателей, сам Сигма — просто за компанию, отметивший, что готовиться вместе и вместе сдавать будет для Коли куда приятнее и всё это он хотел бы пройти с ним вместе. В этом Гоголь с ним согласен. Он бы тоже хотел — вместе. И он знает, что «вместе» будет. Знает, что не только у них. Потому что Осаму и Фёдор приходят на пересдачу вместе, ершистые и сонные, но сквозь эту их ершистость проглядывается и проступает вполне отчётливо другое, куда более глубокое и важное. Гоголь смотрит, как они ругаются, как спорят о какой-то новой глупости, и думает, что пересдача, она, конечно, не приговор. Но вот то, что происходит между этими двоими, то, что происходит с ним, выучившим за несколько ночей пятьдесят вопросов из-за одного только человека — это точно приговор. Пожизненный.