Небесный калькулятор

И ничем не помочь. Что словами сорить, Когда сам весь в долгах тоже. Что не дожил, не прочь я тебе подарить - Да другим эту жизнь должен. О. Митяев

- Наверное, теперь моя очередь спросить: зачем ты связалась с этим мальчиком?- дневное июньское солнце выжигает воздух над трибунами стадиона Новогорска. Дети занимаются ОФП в затененных уголках, прячась от жары, но Дудаков смотрит не на них, а на молодого хореографа, которого они с Этери на правах “дедов” сослали бегать между спортсменами и следить за выполнением объемов работы, пока сами наблюдали, вытянув ноги, на пластиковых сиденьях трибун. - И даже ты меня осуждаешь?- в вопросе слышится удивленное “и ты, Брут”. Никакого морального права у Сергея судить свободную женщину и такого же свободного мужчину за то, что они завели служебный роман, естественно, нет. У самого рыло в пуху по самые ушки. И не будь рядом с ним Этери, не сложил бы Дуд пазл про слово счастье, учитывая, что детали ему предлагались для совсем других буковок и смыслов. Тутберидзе вписалась в его многоугольник организатором, разводя нервных женщин, перестраивая график своего помощника, чтобы он успевал, и жену умаслить, и любовнице беременной, а после с младенцем на руках не дать почувствовать себя брошенной. В конце концов, когда последнюю на двадцатой неделе увезли с кровотечением, не Сергей умчался в больницу, а Этери. Он бы, конечно, повел себя, как должно, не будь этой светлокудрой женщины. Бросил все, что обещал жене, и уехал в больницу. Вечерние посиделки в ресторане и поход в театр, куда Дуду и без всяких форс-мажоров было идти неинтересно, а после них-то и подавно, в общем, все эти развлечения он бы бросил ради беременной женщины с угрозой выкидыша. Но Этери сказала: - Иди в театр, отмаливай грехи в ресторане. Я разберусь. Ну, допустим, свой ушат помоев от беременной и напуганной любовницы он потом получил полной мерой, но тут уж право сильного. Он ей все же был нужен больше. Поругалась, прорыдалась, да и осталась на том же месте в том же положении, то есть ждать ребенка и надеяться, что обожаемый “рыжик” все же придет к ней. Еще одна мечта из несбыточных, но не скажешь же молодой женщине, глядящей на тебя щенячьими печальными глазками, что она тебе и даром не надь, и за деньги не надь. И вообще, у тебя было затмение. Лунное. Затмение холодной закатной луной любви к другой. Так что, не выгреб бы он без Этери. И либо остался без семьи, либо без дочери. А, если уж на то пошло, дочь Сережа обожал до дрожи. Маленькую девочку с круглым дудаковским личиком, нежную и сладкую. Чистейшую звенящую радость жизни любого мужчины, тем более, когда жизнь эта уже созрела настолько, что того и гляди портиться начнет, как палый плод. Выходило, как уж не поверни, а не Дуду было осуждать Этери за ее романы. Он, наверное, и не осуждал. А все же смотрел на мальчишку-хореографа подозрительно и без всякой радости. Ревновал Сергей Викторович, хоть и права-то никакого на ревность не имел. Новогорское солнце подтапливало и без того побулькивающее раздражение на парня и на блондинку сидящую рядом. Не выдержал, спросил. Если не на правах мужчины, то хотя бы на правах друга. Свои пуды соли они вместе съели. Длинные ноги поменяли перекрест, женщина откинулась на спинку пластикового стульчика и вздохнула: - Сереж, имею я право пожить напоследок полной жизнью? Сколько мне там ее осталось, кто знает? Со смертью мамы Этери как-то невольно оказалась в вершине родового древа, хоть и была младшей в семье. Сама признавалась, что пришло осознание - детство кончилось. И вслед за этим появилось общее ощущение конечности жизни. Получалось, что теперь ты - следующее поколение, которое будет уходить, а твой ребенок встал на еще недавно твое место. Становится настолько взрослым всегда страшно. Ей тоже было страшновато. И ждалось увядание вкуса творчества, любви, ощущения тока жизни внутри. Даня был молод, восхищен, талантлив и безумно трудоспособен. Приходил раньше всех в “Хрустальный”, ночами дома резал музыку, не отказывался ни от каких новых обязанностей и идей. И выделить его из многих было нетрудно. Она им даже очаровалась, как очаровываются прекрасными учениками. И, наверное, даже немного влюбилась. Пусть та влюбленность и была всего лишь отражением молодой любви самого Данечки. Пыталась через него удержать свежесть угасающих, как природа осенью, чувств. Длила бабье лето, как получилось. - Знаешь, Сереж, хочется, чтобы еще хоть сколько-то обожали, восхищались, смотрели, как на что-то невозможно прекрасное, как в юности. Не как на хорошего работника, товарища или там “достояние республики”,- последнее определение произнесла, скривив губы,- а как на женщину. Пусть недолго, полгода, год, но мои. Жестокая взрослая рациональность сквозила в этих словах. И не слишком шла тоненькой женщине на трибуне. Да и правдой не была. Сережа до сих пор мог смотреть на нее только как на женщину. Все остальное, конечно, тоже важно и уважаемо, но пока не зацепишься взглядом за косточку ключицы на плече, выглядывающем из-под асимметричного широкого ворота кофты. И мысли убегают вместе с вниманием. И уже невольно перебираешься с плеча на бретельку бюстгальтера или майки. И тут важно вовремя отвлечься, переключиться на работу, чтоб не представлять дальше, не мутить душу и не адреналинить тело. В конце концов, понятно же, что лучше быть другом, чем женатым любовником. Вот он и дружит. Дружба - это надежнее. Это навсегда. - Ты, я смотрю, на позитиве,- пошутил Дудаков.- А все равно зря мальчишку обнадеживаешь. Он-то, поди, думает, что все всерьез. - Да брось ты!- расхохоталась Этери, хлопнув ладошкой по мужскому плечу.- Ты еще скажи, что он меня планирует всю жизнь на руках носить! Вот в этом Сергей Викторович в отличие от коллеги и подруги совершенно не сомневался. Видел шалые от свалившегося счастья глаза мальчика. Сейчас он и правда был готов ее носить на руках, не спуская. И верил, что сможет так всю жизнь. За эту практически детскую веру и привязанность Дуд даже ревновал к Дане беззлобно. Видел, что у ребенка все по-настоящему. - Уверен, что планирует и готов носить на руках,- улыбнулся Сергей. - И чего ж не носит?- женщина сплела руки под грудью в узел.- Меня уже сто лет никто на руках не носил. Ну, только ты тогда, когда через лужу перетаскивал. А я бы не отказалась. - Так вопрос в ношении на руках?- Дудаков улыбнулся. И прежде, чем она успела сказать “ай” от неожиданности, ее подхватили под колени и спину и подняли на землей. - Поставь сейчас же на землю!- возмутились розовые губы близко близко.- На нас дети смотрят! Дети-то ладно, а вот как на него посмотрел мальчик-Даня, вот это стоило б показать Этери. Но планов таких показательных не было. К тому же, она требовала отпустить, а сама обхватила горячую от солнца шею руками. На обгоревшей коже это объятие ощущалось болью. В болеющем по ней сердце отдавалось нервным дрожанием восхищения. - Что-то случилось?- Аленка всегда оказывается везде и сразу, а потому все всегда знает и обо всем докладывает всем и тоже сразу. - Да, Этери Георгиевна ногу подвернула,- беспардонно соврал Дудаков.- Помогаю добраться до медпункта. Обогнул девочку и молча направился прочь со стадиона, оставив, и удивленных спортсменов, и сверкающего ревнивыми молодыми очами Глейхенгауза. - И как я теперь приду на тренировку?- озадаченно поинтересовалась у него ценная ноша. - Скажешь, что прошло,- предложил не менее дурацкую, чем причина, отговорку Дуд. Больше всего в этом обсуждении ему понравилось, что ее интересовало, как объясниться со спортсменами, а не что сказать любовнику. - И почему я только всегда ввязываюсь с тобой во всякую ерунду,- проворчала Этери, но тут же положила на плечо Сергею голову. Теплое дыхание щекотало шею, было в этом уголке тела от ее выдохов влажно и сладко, а от ее пальцев чуть в стороне больно и тоже сладко. И если бы он мог закрыть глаза и остаться в своих ощущениях, он б так и делал. Но вместо этого бережно ступал по тропинке, чтобы нечаянно не споткнуться на неровной дороге. И искал ответ на ее риторический вопрос. Нашел только один: - Похоже, это любовь! - И не говори,- легкий смех толкнулся в сонную артерию, как поцелуй. И пусть эта их любовь была невозможной и нереальной из-за всех нажитых обстоятельств, а все же была. Прижал к себе крепче тонкое тело, улыбнулся и еще аккуратнее пошел по направлению к жилому корпусу базы.