Ты мне нра...

      Неизвестность — хуже всего. Не знать, где он и что с ним. Не слышать его голоса. Его шуточек. Подчас дурацких, почти детских, но таких смешных шуточек. Сидя на подоконнике, притянув колени к животу, она пила горячий чай. Пила… так, грела руки о стенки керамической чашки. Той самой, на которой ярко-синим маркером было размашисто начеркано «М». За окном шумел холодный летний ливень. Влажно шептала листва старых раскидистых кленов. И свежесть, ни с чем не сравнимая дождевая, напитанная брызгами свежесть вливалась в слабый желтый комнатный свет. Одна лампа на столе, а за ней — мрак. Зато в окне — тысячи огней чужих домов. И — неизвестность… У него оказалось красивое имя давно прошедших времен. У него оказались привычки маленьких, шустрых, неизбалованных детей. У него в запасе были тысячи тем для разговора и, кажется, ни одной серьезной. Он любил мультфильмы и придумал себе прозвище под стать своим увлечениям. И обещал, что во что бы то ни стало окажется рядом, если вдруг случится беда.       — Эй-эй-эй! Постой! Ты кто?! — она выскочила босиком на холодные плиты балкона, стремглав кинулась следом по пожарной лестнице. И когда выглянула над краем карниза, только и успела рассмотреть мощный силуэт, скрывшийся в темноте среди леса вентиляционных труб. С трудом вскарабкалась на крышу. Босая. В пижамных штанишках. В тоненькой футболочке. Зябко обхватила себя за плечи и крадучись пошла следом. Конечно, он не мог быть плохим. Не мог быть плохим тот, кто день за днем возникал у окна. Заботливо заправлял вырвавшуюся от ветра штору обратно в комнату. Отодвигал книги подальше с подоконника, чтобы их не намочил дождь. Смахивал лепестки цветущей акации с ее тетрадей. А еще иногда оставлял благоухающие веточки сирени…       — Не подходи! — раздался высокий юношеский голос. — Вот где стоишь — там и стой. И не подходи ближе! А то… а то я уйду!       — Хорошо-хорошо! — она для верности даже отступила на шаг назад, поднимая ладони. От холода уже знобило, но она все еще храбрилась. — Я просто познакомиться с тобой хочу. И все!       — Незачем, — отрезала темнота. Почему-то очень печально.       — Подожди, как это незачем? Ты уже столько дней наблюдаешь за мной, а я даже не знаю, как тебя зовут! Я не буду навязываться, ты этого боишься? Или просто стесняешься?       — Нет, я ничего не боюсь, — усмехнулся невидимка. — Ты меня будешь бояться. Я страшный.       Она помолчала. Нет, у парней бывают, конечно, комплексы. Самые разные. Но насколько надо быть некрасивым или зажатым, чтобы откровенно называть себя страшным? Честно пыталась придумать, что может ее по-настоящему напугать. Шрамы, лишние руки-ноги, еще что-нибудь? Быстро нафантазировать не смогла. Но лгать ему не хотелось, поэтому только уточнила.       — Совсем?       — Даже больше, чем совсем, — печально ответил ночной мрак.       — А… а что с тобой не так?       — Все, — и он неожиданно рассмеялся. А потом серьезно попросил. — Ты уходи, пожалуйста, и я тогда, как и раньше, буду потихоньку приходить. Если хочешь. А если нет… — ей показалось, что ночной призрак очень хотел приходить снова.       — Я хочу, хочу! — с готовностью отозвалась она. — Только… мне бы хотелось по-настоящему с тобой познакомиться. Угостить тебя чаем с джемом. И поболтать, а не так… тайком.       — Ты можешь написать мне записку, я отвечу, — с готовностью предложил собеседник.       — Да могу, конечно, — она вздохнула. — Но все равно это не то.       — Не то, — согласился юноша. — Но лучше, чем ничего! Иди домой, ты совсем продрогла. Любуйся потом на твои сопли, — он усмехнулся.       Повторив его усмешку, обернувшись, подошла к карнизу. И тут поняла, что взбираться наверх было куда проще и приятнее, чем глядеть теперь на головокружительную высоту. Замялась. Можно было бы подождать, пока он уйдет, чтобы попытаться спуститься. Не показывая своего страха. Нужно было всего-то спрыгнуть на верхнюю площадку пожарной лестницы, но теперь это казалось невероятным. Невыполнимым. Ночной гость сразу заметил заминку и спросил:       — Ты боишься спускаться?       — Да… высоко.       — Стой, не оборачивайся и закрой глаза. Я сейчас подойду и возьму тебя на руки. Спущу в квартиру. Но обещай, что ты не будешь подглядывать. Я… я тебе доверяю. Обещаешь?       Она энергично закивала и покорно зажмурилась. Сзади раздались едва различимые шаги. Кто-то осторожно, бережно поднял ее на руки, и ей осталось только прижать к груди сжатые в кулачки руки. Ожидала поучаствовать мягкий трикотаж его футболки и сквозь него — тепло. Но костюм ночного гостя был слишком твердый и очень холодный. И руки — холодные. Движения — порывистые, но выверенные, точные, ей не было страшно, совсем. По грохоту металла она понимала, что ее уже несут домой, что карниз они преодолели. И когда юноша опустил ее на подоконник квартиры, крепко жмурясь, она ощупью поймала что-то из его одежды, какой-то ремешок, не давая исчезнуть.       — Подожди! Можно мне на тебя посмотреть?       — Нет! — кажется, этот вопрос его напугал.       — Ладно-ладно, нет так нет, — она вздохнула. — А… а ты еще придешь?       — Да, я же обещал, — он улыбнулся.       — У тебя какой-то супергеройский костюм, да? Пластмассовый?       — Костяной, — он ухмыльнулся.       — И плащ есть?       — Есть. Тоже костяной, — он помолчал и тихо, мягко попросил. — Отпустишь? Мне пора.       Он приносил ей какие-то странные вкусности своего собственного изготовления. Кексики с ягодами, которые растекались, стоило вытащить их из формы. Пироги с вишней, прямо с косточками. Пончики, разные, один размером с сушку, другой — больше ладони… Иногда он прятался за выступом стены, и тогда они могли разговаривать долго, часами. Она оставляла на лестничной площадке угощение и горячий чай. Тогда-то он и нарисовал на кружке заглавную букву своего имени. «М». На все уговоры зайти в дом он всегда отвечал отказом, но чувствовалось, что с ней ему хорошо. Если бы не это непонятное стеснение, все могло бы быть по-другому. Она привязалась к нему. Привыкла настолько, что третий день без стал мучением. Тяжелым испытанием… Невыносимо. Невыносимо было сидеть в ночной темноте и ждать, ждать, ждать… Неизвестность — хуже всего.       — Я пришел, — мурлыкающий, балованный голос раздался откуда-то сверху. Только привычка заставила ее не вскинуть голову, ища собеседника, а сразу же плотно зажмуриться.       — Привет! Ты где пропадал? Я тебя ждала!       — Думал, — он улыбался. — Может быть, и стоит тебе показаться, раз так давно просишь.       — Серьезно?! Я тебя, наконец, увижу? — она заулыбалась, сильнее сжимая чашку. А потом неожиданно смущенно сказала, — хотя мне кажется, что я уже давно знаю, какой ты. Я тебя себе представляла.       — Правда? — голос стал заинтересованным. — Тогда у меня одно условие. Я тебе покажусь, если ты отгадаешь, какого цвета мои глаза, — и он весело фыркнул.       Она не сомневалась ни секунды. Просто знала.       — Голубые, конечно! Какого еще цвета они могут быть? — помолчала. И он молчал. Неуверенно спросила, — так мне можно… можно на тебя посмотреть?       Он не ответил. Подождала. Переспросила — тишина. Тогда она потихоньку сощурилась, сквозь ресницы глядя на улицу. Пусто. За окном шумел холодный летний ливень. Влажно шептала листва старых раскидистых кленов. И свежесть, ни с чем не сравнимая дождевая, напитанная брызгами свежесть вливалась в слабый желтый комнатный свет. Неизвестность — хуже всего. Невыносимо…