Поверх барьеров

Алине как-то неспокойно. Прибыв на парковку, Кириган, по обыкновению, выбирается первым, как истинный джентльмен открывает дверь со стороны Алины и подаёт ей руку с ужасными, раздражающими перчатками. Она, окрыленная перспективной мыслью провести остаток мрачного и тяжёлого дня в своем маленьком мирке, где никому нет места (кроме Мала — когда-то), быстро опирается на предложенную руку и оглядывается подобно любопытному котёнку, который только-только увидел целую галактику перед глазами. Алина безмолвно следует внутреннему голосу, который помнит что-то из детства, который направляет, и кусает губы, нервничая. Она не знает всех моментов из того времени и времени, проведённом в Керамзине, таком уютном и пахнущим подобием дома, но достаточно ощущает на подсознательном уровне всю гамму эмоций и чувств, сопровождавших её в те моменты, напоминающие детство, проведённое под крылом родителей. Мама была нейрохирургом высшей категории, ухитряющейся быть по-детски наивной дома. Папа был военным, который прошёл через Первую Армию, Новокрибирскую бойню, произошедшей, когда Алине было лишь шесть, и Объединение Равки, которую застал только на первом этапе. Родители были далеко необычными: они позволяли Алине есть сладости по ночам, не следили за её распорядком дня, не водили к страшному стоматологу, поощряли её развлечения, в том числе и рисование, к которому она так тянулась, и покупали всё, на что упадёт её внимательный взгляд. Тогда это казалось утопией. Тогда это казалось вечным и неувядающим, слишком железным, чтобы умереть, согнуться и опасть пожелтевшими лепестками цветка. Но всё закончилось, и стены Керамзина открылись перед нею, отдаваясь болью где-то в подреберье. Алина не представляла, что её маленький мирок пострадает из-за, казалось бы, обычной автомобильной аварии, которую, как оказалось на следующий день после пребытия в Керамзин, родители не пережили. Это позволило хрупким стенам её мира рухнуть в тотчас же, крошась на щебки и осколки, которые склеились благодаря Ане Куе и Малу, взявшему ответственность за новенькую. Их взросление не было радужным: будучи смешанной — фьерданской и равкианской — крови, Алина часто терпела насмешки, глумливые шепотки за спиной и, что самое главное, открытое пренебрежение, отчего Мал, ярый защитник, встревал в драки и бывал за это наказан посредством лишения ужина или отработкой в чулане, который никто не убирал. Алина помогала ему, выражая тем самым благодарность, ведь Мал был не обязан вступаться за неё, защищать и затевать то, из-за чего потом страдал. Она приносила ему свое яблоко (в лучшем случае, когда Керамзов расщедрился на лакомства для своих подопечных) или сухой, но вкусный кусок хлеба, намазанный маслом, и помогала убираться в чулане, пока Ана Куя не видела, будучи занятой либо новоприбывшими, либо бытовыми делами, которые, как экономка и заместительница приюта, она должна была выполнять. Их всегда было двое: всегда Мал и Алина (никогда Алина и Мал), всегда Оретцев и Старкова (никогда Старкова и Оретцев), всегда двое детей, которых не пожалела судьба, подарив счастье быть с родителями, а потом отняв их у них. Они были единственными, кто помнил своих родителей; единственными, кто бережно хранил оставшуюся от них память: у Алины — совместная фотография, у Мала — игральные кости, которые обожала его мама. У Алины была память: она не забывала походы в кино, в парк, где они ели мороженое осенью, когда обычные родители запрещали своим детям есть холодное. Елизавета Старкова никогда не отказывалась от свободного денька, который можно было провести с пользой, а Максим Старков никогда не уезжал больше, чем на месяц, не вступал в долгосрочные операции, безрассудно не рисковал жизнью и приезжал на каждый день рождения Лиззи и Алины вовремя. По правде говоря, Алина уверена, что мама убила бы папу, если бы он посмел этой мысли жить в голове. Когда Кириган мягко скользит открытой ладонью по её щеке, вырывая из болезненных воспоминаний, Алина обнаруживает себя уже в домике, примыкающем к катку. Очереди нет, но на диванчиках располагается очень много людей практически впритык друг к другу. Она направляется к юному парнишке, стоящем у прилавка, и говорит, что заплатит сначала за выезд на каток, затем за коньки, ведь свои Алина, естественно, не взяла — да и зачем на похороны коньки? Конечно же, расплачивается не она. В её защиту можно сказать, что Алина пытается сопротивляться тому, чтобы тратил деньги именно Кириган. В конце концов, она притащила его в тридевять земель, определённо не домой, где он чувствовал бы себя куда лучше и увереннее в том, что там до неё не доберётся Дарклинг. Но Алина просто не может находиться в четырёх стенах, боясь одной только тени любого человека, и её вывернуло бы, если она попытается снова рисовать. После смерти Василия Ланцова она физически не может смотреть на свое искусство, как бы противоречиво это ни звучало. Вздыхая, она сдаётся. Кириган кажется довольным — ну, если ухмылку можно принять за довольство и удовлетворение. Когда она присаживается на освобожденное местечко, которое, кстати говоря, пропахло отвратным чересчур ванильным одеколоном, Кириган подходит к ней и протягивает её пару. Спрашивать, откуда он знает её размер обуви, она не станет. Не сейчас. Сразу же она понимает, что что-то не так. Определённо. Коньки жмут, что не хорошо, и она просит своего телохранителя принести замену, но он качает головой и говорит, что на её ногу остались только такие. Вздыхая и фыркая, Алина натужно пыхтит, просовывая ноги в узкую обувь, и добивается отличного результата. На шнуровку сил пока нет, но это легко исправится в течение двух-трех минут. Только ждать ей не приходится. Кириган, сидящий на полу, на котором есть тёплые коврики, и расположивший полы своего тёмного пальто полукругом, мягко, но настойчиво убирает её замерзшие ладони от коньков и сам пытается зашнуровать их. — Туго? — Нет. Он делает усилие и затуживает шнурки, сильнее тянет их на себя и морщит лоб. Видимо, такому агента не учили в его супершколе. Но Кириган успешно справляется с поставленной им самим же задачей: коньки плотно прилегают к ноге и не сковывают движений. — Спасибо, Кириган. Он странно на неё смотрит, и Алина… забывает, как дышать и вообще что такое кислород в принципе. — Не за что, Алина. Он растягивает её имя — А-ли-на, тягучие «и» и последняя «а» — и ей сразу хочется растаять в лужицу. Её имя никто ещё так не произносил. Скорее, презирали все — особенно приютские дети. Быть полукровкой, быть наполовину фьерданкой, быть той, кто принадлежит Фьерде даже наполовину, волнует всех встречающих ею равкианцев. По её внешности и не скажешь, что она не полноценная равкианка — волосы, её светлые, белые волосы — но те, кто смотрел сохранившуюся семейную фотографию, видели внешность её матери. — Мне нужно отойти на минуту. Это очень важно. Скоро буду. Кириган встаёт, поправляет пальто-кафтан и направляется в дальний уголок домика, по пути доставая из правого кармана телефон. Алина ждёт. И ждёт. Слишком долго. Словно сейчас не прошло около тридцати секунд. Она вздыхает и обнимает колени. Коньки, справедливости ради, жмут так, словно её нога протиснулась в узкий башмачок, а бантики, завязанные на язычке, болтаются подобно сосулькам. Особого выбора нет, поэтому Алина молчит и смотрит на Киригана, который отошёл пару минут назад и который сейчас с кем-то разговаривает по телефону, сдержанно объясняя то, что, по-видимому, является понятным, если услышать с первого раза. Его коньки, взятые напрокат, ютятся рядом с Алиной, следящей за ними, словно они сделаны из золота и отделаны бриллиантами. Для неё это так и есть: Алина обожает лёд и считает коньки чуть ли не антиквариатом. Даже если в этом антиквариате побывало множество стоп. Её коньки, также взятые напрокат, не предусматривают защиту, так что Алина встаёт и, еле выдерживая равновесие на лезвиях и беря коньки Киригана, идёт к нему, видимо, слишком занятому, чтобы провести с ней пару часов как друг, а не холодный, непробиваемый агент. Она, передумав идти именно к телохранителю в его уголок (ведь, Святые, он выглядит сердито и пугающе) направляется к выходу из домика, прямо к катку, оставляет его обувь возле бортика, становится железом на скользкий лёд и выдыхает морозную свежесть дующего с северной стороны ветра, предусмотрительно держась за бортик, который, к тому же, холодит нежную, тёплую кожу. Лезвия очерчивают линии по застывшему льду, зубцы ковыряют его, а сама Алина уже не надеется, что Кириган присоединится к ней. Он довольно недвусмысленно дал понять, что звонок очень важный, и ушёл на долгое время. Она не хочет размышлять о том, с кем он разговаривает, о чем говорит с собеседником, и упрямо не хочет даже думать, что… что она не важна для агента как человек, с которым можно провести время не в качестве телохранителя. Просто как с приятелем, товарищем или другом. Видимо, забота о друге и забота о задании сильно отличаются, и она подумала не о том. В последний раз посмотрев на лежащие в одиночестве коньки и на секунду обернувшись посмотреть, не идёт ли всё-таки Кириган, Алина разочарованно вздыхает и плетется в середину катка, подгоняемая ветром и другими людьми. Везде мелькают парочки, и это ей кажется мерзким. Она не выносит этой безмерной приторности и слащавости, которые выделяют подростковые пары, поэтому жмётся в самый дальний уголок катка, чтобы в одиночестве посидеть на бортиках. Всё равно большее ей не светит в этом месте: слишком людно, а собравшаяся толчея не сможет дать пространство для фигурного маневра. Рассеянно прислушиваясь к скольжению лезвий, кружащих около неё, Алина качает ногами в воздухе и, подобно ребёнку малых лет, сталкивается зубцами обоих коньков, задевая их внутренние рёбра. Народ постепенно уходит с катка, покуда ветер набирает обороты, да и на самом льду не тепло находиться. Так что появляется шанс покататься, не толкаясь в каждого встречного. Снова оглянувшись, будто бы Кириган материализуется прямо перед нею, и укорив себя за тщетную надежду, Алина плавно катится по льду, замечая, что почти все люди ушли с катка, и кружится возле одного намеченного места. Да, очень хорошо, что так мало посторонних остаётся на льду, но слишком уж подозрительно. Впрочем, какая уже разница? Её золотое пальто совершенно не греет, но Алина все равно сильнее кутается в него, пряча ладошки подмышки, где находятся «тёплые» вены. Ветер скользит по её волосам, растрепывая их, несмотря на золотую шелковую ленточку, которая крепко держится на своём месте. Кириган хорошо закрепил её. Лёд истончает холод, ползущий прямо в ноги и украшая щеки двумя солнцами-румянцами. Тонкие ниточки порывов ветра царапают кожу, будто бы вспарывая её и продирая до костей. Алина, сгруппировавшись, отрывает одну ногу ото льда, сгибая её в колене и удерживая в воздухе, и кружится на одном месте. Помнится ей, что Ана Куя водила всех сироток на каток, принадлежащий школе, но используемый всеми людьми. Она помогала становиться прямо на лёд, подталкивала напуганных детей вперёд и оставляла кататься самостоятельно. Алине тогда было около шести, и она до жути боялась ступать ногой на скользкий лёд, потому что все её сверстники и старшие падали, не умея при этом даже стоять на катке. Но она привыкла. Привыкла держаться, привыкла скользить по тонкому льду, привыкла поддерживать других, особенно младших воспитанников приюта, за руки, пока они не освоятся. И научилась не падать. В конце концов, это самое главное на льду — держать равновесие, чуть сгибая коленки, и не падать. Покрутившись в этой позе вдоволь, Алина расправляет руки в стороны и вытягивает ногу, наклонившись корпусом к ней и держась руками за лезвие конька, продолжая крутиться. Голова не слишком болит от такой нагрузки, но на всякий случай Алина закрывает глаза, чтобы не видеть всполохи белого. Так всегда было проще. Опуская ногу обратно на лёд, она старается встать прямо и, когда это получается, плавно съезжает к бортиками, лениво двигая лезвия коньков. Руки холодит от прикосновения к железу, поэтому Алина засовывает их в карманы и, оглядываясь, видит, что на катке остаются только пять парочек, катающихся по кругу. В основном, чтобы разогреться без пледа и горячего чая. Это очень странно, учитывая, что десять минут назад все здесь чуть ли не сталкивались лбами, но Алина, пожимая плечами, плетется по льду на невыразимо медленной скорости, скорее по инерции шагая в сторону выхода с катка. С неё хватит и этого. Этого жгучего одиночества, которое полосует её сердце с той автомобильной аварии, которая стала делить её жизнь на «до» и «после». Этого безразличия со стороны Киригана. Так бы сразу и сказал, что не хочет на каток. Она же не силой его туда тянула. Алина может уважать чужие желания. Приглаживая волосы, случайно натыкаясь онемевшими пальцами до золотой ленточки, начинающей раздражать, Алина встаёт лезвием коньков на ковёр, который пропитывается влажностью ото льда. Людей поубавилось, поэтому она свободно проходит через проход и, не глядя, натыкается на чью-то мощную грудь. Ладно. Не чью-то. Алина узнает необычное пальто — опять-таки точь в точь как её собственное — Киригана и озадаченно моргает, то открывая рот, то захлопывая его с тихими клацаниями. Она не знает, как реагировать на то, что он, черт возьми, пришёл! Он ведь не… — Начала без меня? — его поднятые брови говорят только о крайнем замешательстве, и Алина не понимает, что, собственно, он имеет в виду. Насколько она могла замечать намёки, то Кириган невербально дал понять, что не желает кататься или вообще проводить с ней время как с… Кем? Она вряд ли ему друг. Она — всего лишь задание. Ходячая катастрофа, которую он обязан защищать. До поры до времени. Так что то, что она навыдумала себе, исключительно её вина. Кириган ей ничего не должен, также как и она — ему. По крайней мере, именно так можно рассудить их взаимоотношения. — Уже закончила. После её слов, давшихся с таким трудом ей самой же, телохранитель на секунду замолкает; Алина готова поклясться, что слышит, как работают его шестерёнки в голове, выискивая решение уравнения, которым является она сама. В конце концов, он находит, что сказать, и это так… — Тогда не соизволишь научить меня кататься? … заманчиво. Прикусывая нижнюю губу, она раздумывает. Конечно, можно предположить, что он проявляет банальную вежливость по отношению к ней, но это уже чересчур. Алина не желает становиться той, кто рушит его привычный уклад жизни и работы, которую он выполняет в данный момент. И… Оу. Он же не хочет и вправду кататься? С ней? Святые, конечно же нет! Абсурд от первого до последнего слова, предположения, мысли. Нет. — Нет. — Нет? — Кириган звучит удивлённо и, кажется, капельку разочарованно. Ах, о чем это она сейчас? — Да. — Да? — Кириган, — утомленно произносит его имя Алина и тянет его за руку обратно ко льду. Но имя ли? Кириган — фамилия, ведь так? Тогда несправедливо то, что её имя он знает, а она о его ни сном, ни духом. — Да, Алина? Он покорно следует за ней на каток, и Алина наблюдает, что никаких проблем это не вызывает. То есть, он стоит. Он двигается. Он правильно сгибает колени. Он… — …обманул меня? Кириган вырывается чуть вперёд, заслоняя ей обзор на дорогу, но, пожалуй, и так хорошо. В противном случае она может просто выдвинуться впереди него. — Не понимаю. Обманул в чем? — он продолжает держать её за руку, когда она — нет. Это по-своему напрягает и успокаивает. — Ты умеешь кататься. Тебя нечему учить. — Ах, это, — усмехается обычно холодный агент и поглаживает её замерзшую кожу своими голыми пальцами круговыми движениями, восстанавливая кровоток. — Всё, что могу сделать на катке, это плыть. На этом мои полномочия заканчиваются. — Тогда зачем ты согласился? Если не умеешь кататься, зачем весь этот фарс? Я не настолько беспечная особа, которая не может понять чувств своего телохранителя. Ты ничем мне не обязан и… — И я хотел этого, ясно? — прерывает он её, идущую с ним на уровне. Рядом. — Отказываться я не имел права. — И только? — хмыкает Алина, прищуриваясь. — Нет. Я же сказал, что хотел. — Хотел чего? Кириган поджимает губы, но Алина не сбавляет напора. Ей нужно знать, кто они друг другу. Друзья или просто по работе. — Хотел провести с тобой время. Эти слова для Алины становятся чем-то особенным, неприкасаемым, торжественным; она останавливается, заставляя Киригана сделать неловкий шаг назад, к ней, и обнимает его, носом зарываясь в воротник его пальто. Только сейчас она осознает, что вся замёрзла, но не спешит разрушать этот момент, полный благодарности. Что удивительно: он обнимает её в ответ, боязно и немного неверяще. Алина чувствует его неуверенность в своих действиях и прижимается к нему сильнее, отчего Кириган кладёт свои открытые руки на её белоснежные, светящиеся на солнце золотом волосы и талию. Пока солнце светит и согревает всё вокруг, Алина пытается запомнить этот миг неодиночества, заставляет себя думать, что все происходящее не фарс, устроенный, чтобы… чтобы что? Она не знает, как охарактеризовать поведение Киригана: он то холоден, непробиваем и отстраненный, то сам тянется к ней, оставляет каменную маску и чуть открывает дверь в свою обитель доверия. Эта информация ничуть не помогает по-настоящему понять его. Внезапно он трогает ленточку, завязанную им самим, и гладит дорогой шёлк двумя пальцами, иногда промахиваясь и по инерции съезжая на её волосы, которые сразу же плавятся от чужих прикосновений. Алине кажется, что там, где побывали руки Киригана, сейчас всё полыхает фантомным пламенем. Она ощущает, что её щеки краснеют — и не от холода, потому что в данный момент её тело чувствует лишь облегчённое тепло, связанное с теплом стоящего вплотную телохранителя. Кажется, он совсем не мёрзнет. Он же несколько часов назад отдал ей свое пальто, оставаясь в одной рубашке. — Ты согрелась? — вдруг спрашивает он, впрочем, не делая попыток отстраниться и дать им обоим личное пространство. То есть, он стоял все это время ради того, чтобы она согрелась? О Святые… Для неё никто ещё такого не делал, даже тот же Мал. Отчего-то Алина чувствует внутреннее тепло, направляющееся к самому сердцу-камню, по пути отогревая другие органы. — А. Да. Спасибо, Кириган. И снова ей неловко перед ним. Когда это уже закончится? Она не понимает, почему каждый раз должна испытывать неудобство рядом с ним — и пройдёт ли это вообще. Пожимая плечами, Алина пытается освободиться от его железной, теневой хватки, причиняющей только обиду за то, что это всё в какой-то степени нереально. Откуда она может знать, не очередной ли это приказ Николая: забота о ней. С Ланцова станется — он сделает всё возможное и невозможное, перевернёт мир вверх тормашками, разобьётся в лепешку, но найдёт способ, чтобы она была в комфорте и относительной заботе. И спрашивать напрямую она не будет. Нет. Это слишком опасно: Кириган либо промолчит, либо выдаст болезненную, горькую правду. А если интересоваться осторожно, не напрямую, то… Нет, в эту игру бесполезно играть, покуда правил, чёткого алгоритма Алина не запоминает. Кириган выпутывает её из своих объятий (ли?) и приглаживает её золотое пальто, стряхивая множество невидимых пылинок. Алина старается не зацикливаться на ощущениях его надёжных рук, которые прижимали её некоторое время назад, и тяжело сглатывает. Так безопасно она ещё никогда себя не чувствовала. Черт, так правильно и цельно она никогда себя не чувствовала! Разве что время с родителями заставляли её испытывать эти ощущения, но тот период почти стёрт из её памяти. — Я к твоим услугам, Алина. А теперь, — он придирчиво поглядывает на территорию катка, на котором ошиваются уже с дюжину людей, — покажи мне, как ты умеешь кататься. И она показывает. Использует все изученные фигурные элементы, за исключением прыжков, и особое внимание уделяет кружению на одном месте. Она, разумеется, не мастер, но… Но. Вроде, Кириган восхищён. Или удивлён. Алина не может понять, что сильнее, пока не приближается к нему, тяжело дыша и откидывая волосы себе за спину. — Я определённо далёк от такого, — мягко фыркает он и заправляет прядь её волос дальше, на затылок, чтобы не смела мешать. Алина поводит правым плечом, словно смахивает скованность прочь. — Также как и я. Это, как бы сказать, единственное, что я умею. Коньки и лёд — моя терапия. Я… не очень хорошо держу равновесие, так что… Кириган фыркает. Алине кажется, что у неё слуховые галлюцинации, и ей пора бы уже не ежемесячный осмотр, но… но она должна убедиться, что это звук — такой несерьезный для профессионально-серьёзного агента — и правда имеет место в его характере. — Я уж и не думала, что ты умеешь смеяться, — выпаливает она первое, что приходит в голову, и пытается сдержать плывущие вверх уголки губ. — А я не думал, что ты такая сложная, Алина. Ох, её имя кажется сладкой музыкой, выходящей из его уст. Это очаровательно и смущающе. — Мне Николай так и говорит. Вечно он всё преувеличивает. «А что-то даже и преуменьшает»; в её голове всплывает злополучный отрывок ужасной аварии, произошедшей в тот же вечер, когда Дарклинг пробрался к ней в дом. Ещё никогда она не была так напугана. Кириган мягко отводит её к бортикам и осторожно сажает на холодное железо, отчего Алина ожидаемо вздрагивает и мурашки бегут по её тёплой, отогретой коже. Она поджимает губы, когда он исправляет досадную ошибку и поправляет её пальто, чтобы не было холодно сидеть. — Я сейчас вернусь. Видимо, мистер Ланцов решил меня доконать своим безудержным оптимизмом. Алина смеётся, когда Кириган закатывает глаза, и весело болтает ногами, сталкиваясь лезвиями коньков. — Я недолго. Почему-то это звучит обещанием, но она не жалуется, только смотрит, как он плывёт к выходу. И предчувствие, неотпускающее её и по сей час, начинает давать плоды, когда посторонние резко кричат, а звучащий шум, отдающийся набатом в голове, напоминает взрыв, откидывающий Алину в сторону, на крепкий, хладный лёд, который ранит висок и череп. Из груди вырывается рваный, судорожный, тяжёлый вздох, полный боли от контакта головы с твёрдым веществом. В глазах темнеет с катастрофической скоростью, и последнее, что Алина видит, это кусочек какой-то тьмы, закрадывающейся в её сознание.