Поверх барьеров

Сознание возвращается по оторванным кусочкам, соединяющимся между собой вновь, цельно склеиваясь так прочно, что, кажется, не разъединятся никогда. Ужасный запах спирта и чего-то ещё витает в воздухе, напитывая лёгкие Алины, отчего ей хочется закашлять и вывернуться наизнанку. Странно въедливый писк разрушает тишину места, дробя голову на несколько отдельных, самостоятельных частей, которые сталкиваются друг с другом, порождая отвращающую тошноту. Когда Алина открывает глаза — с третьей попытки, разумеется, — и видит нечто белое-белое, её зрение расплывается как при наступающих слезах. Она пошевелиться без боли или дискомфорта не может; её голова трещит, словно дятел бил своим клювом по вискам и затылку в течение долгого времени, которое посчитать невозможно. Всё кажется таким безликим, равнодушным и холодным; у неё рука болит от тяжести какой-то трубочки, от острой иглы, вцепившейся в её нежную кожу. Голова гудит, а волосы стянуты на уровне лба чем-то. Алина не знает, что это конкретно, но можно предположить, что это бинтовая повязка. Только зачем она нужна? Зрение восстанавливается, и Алина разглядывает место, где, судя по всему, она находится. А также… — Алина! Святые, упасите. Николай. — О черт, Алина. Это, если она не ошибается, определяя тембр голоса, Матиас, парень Нины. — Я за Ниной, она сегодня дежурная, — говорит Матиас и уходит, немного хлопнув дверью палаты (ли?). Алина безмолвно смотрит на Ланцова, который выглядит так, будто что-то в его слишком оптимистичной жизни пошло не так. Аппарат продолжает пиликать, издавая раздражающий писк. — Итак, — пробует сказать хоть слово она и неприязненно морщится: голос совсем охрип, — я в больнице святого Григория? Николай проворно пересаживается на её койку с белоснежными простынями, с которыми она из-за волос обычно сливается. А если ещё и бледное лицо, имеющее мертвецкий цвет… и прибавить взлохмаченные колтуны… Да, зрелище, должно быть, впечатляющее. Не удивительно, что Алина так ужасно себя чувствует. Постанывая, она пытается присесть, но голова и рука, в которой находится игла, мешают делать лишние телодвижения. Николай подскакивает и, причитая, помогает устроиться на приподнятой и взбитой им же подушке. Алина ощущает разрывающую её сухожилия боль от двигающейся иглы и, поднимая взгляд, видит капельницу с, видимо, глюкозой или обезболивающим. Что-то одно из двух. Горло сухое настолько, что его дерет, когда Алина сглатывает вязкую слюну, скопившуюся на языке, и кашляет от мерзкого спиртного запаха, присущего всей больнице. Но сейчас грех жаловаться на некомфортабельные условия, предложенные ей. Лучше выяснить у Николая, что произошло, потому что в памяти отыскиваются только огромная чёрная дыра, боль и столкновение со льдом. А где… — Да, ты в больнице Нины и Матиаса. Подожди, — он спохватывается и тянется поправить повязку. — Вот так ещё прекраснее. Взгляд, который дарит ему Алина, говорит сам за себя, и Николай сразу тушуется. Так сначала было бы, цены не было бы Ланцову. — И почему я здесь? — А, ты не помнишь? Если бы взглядом можно было бы убить, Николай уже переворачивался бы в гробу третий раз. Но он берет себя в руки, расправляет плечи и принимает серьёзный вид, когда дверь распахивается и внутрь входит Нина. С Ниной Зеник Алина познакомилась ещё в медицинском университете. Нина была лучшей среди своей группы и говорила, что пойдёт в кардиологию, потому что ей нравилось «играть» с сердцами людей. Алина проходила тогда по государственной программе — ну что было делать, когда выбор состоял из химбио и физмата? Химию и биологию она знала достаточно хорошо, а вот с остальными предметами не гуманитарного характера было худо. Так и повелась их дружба, которая не закончилась даже тогда, когда Алина ушла из университета, найдя себя в области художественного искусства. Врачом или медсестрой она не хотела быть, так что и там выбор был ограничен. Нина, злая как разъяренный бык, смотрящий на красную тряпку, направляется к Николаю, отчего он панически оглядывается и отчаянно цепляется за простыни больничной койки. — Я переведу тебя на самый нижний этаж этой больницы, Ланцов, — говорит Нина и мягко вытаскивает иглу из кожи Алина, на что она облегчённо вздыхает. — А что на самом нижнем этаже? — Морг, — услужливо подсказывает стоящий неподалёку Матиас, скрестивший руки на груди, поверх своей больничной униформы. Николай сглатывает. — Вот туда мне сейчас ну никак нельзя, Зеник. Только посмотри на моё лицо. Разве можно вот это чудо перемещать на ваш нижний этаж? — Не волнуйся, денег не возьму, — раздражённо бросает Нина и осторожно трогает повязку на голове Алины, которая молчит и ждёт, чем закончится баталия между друзьями. — Пропишу без регистрации и смс. Алина выдыхает, когда Нина отходит и поправляет свою идентифицирующую карточку на груди. Всё же голова жутко крошится в пыль, и сил на что-то нет, кроме молчаливого наблюдения. Зеник выдыхает и поджимает губы, растирая руки друг о друга. — Тебе повезло, Алина. Лёгкое сотрясение. Пару дней отлежишься, и будешь как новенькая. Алина кивает в знак благодарности. Она не ожидала, что с таким плохим самочувствием будет лёгкий и относительно безобидный диагноз. На самом деле, когда из кожи вынули катетер и аппарат неизвестного происхождения и использования перестал пищать, стало намного лучше, а тошнота перестала сильно мучить. Само состояние не внушает опасений, но Алина не может сказать, что ощущает полное исцеление. Только исцеление от чего? — Николай, — строго и непоколебимо произносит Алина, стараясь вложить в голос всю имеющуюся у неё твердость, — что, ради всех Святых, произошло? И не надо мне сказочки плести, что ничего серьёзного. Нина отмирает и, снова осмотрев Алину на наличие внешних повреждений, берет за руку Матиаса. — Думаю, нам пора. Матиас понимающе кивает и открывает дверь, пропуская Нину, которая прищуривает глаза и угрожающе глядит на Ланцова, вперёд и выходя вслед за ней в переполненный коридор. Последнее, что Алина слышит, это вызывающий голос Зеник. — Что, Фёдор? Ты принёс мне вафли, которые ты съел без моего на то разрешения? Потом дверь закрывается, отрывая все внешние раздражители от палаты, и Алина изгибает бровь, наблюдая за переменой настроения Николая, не замечавшего, что, на самом-то деле, должен как минимум миллион объяснений, в том числе и… — Это Дарклинг, — скупо говорит Николай и в знак поддержки сжимает её ослабленную болью руку. Ту самую, которую она использовала, чтобы повязать свою вторую ленту на волосы Киригана. Кириган. Где он? — Что с… Николай не даёт ей договорить, прерывая её на полуслове, и награждается уничтожительным взглядом от Алины, продолжающей всматриваться в лицо друга, пытаясь анализировать изменения. — Он в коридоре. Жив-здоров. Ни царапины. Буквально. Тогда, если все в порядке, почему Николай так недоволен? Она не представляет, что происходит сейчас с её другом, и, вздохнув, начинает поглаживать его костяшки своим большим пальцем. Он сразу подрывается и приникает светлой головой к её груди, облегчённо выдыхая. Да, она не злится на него, и, соответственно, ей нечего прощать, если Ланцов думал об этом всё это время. Но его недовольство ситуацией продолжает интересовать Алину. Он недоволен Дарклингом? Или, быть может, Кириганом? Ведь, если посмотреть со стороны, он не уберег её от покушения. Но что он мог сделать, если Николай отвлекал его от прямого задания? Хотя это она во всем виновата. Не поехала домой, выбрала этот дурацкий каток, примыкающий к заброшенному складу, осталась на долгое время и позволила себе ещё хоть чуточку свободы, такой нужной и окрыляющей. А Кириган вряд ли виноват. Он чутко следил за ней. Ну да, отошёл поговорить с Николаем и ещё кем-то в самом начале, но это же не означает, что он пренебрегает своей работой. — А Дарклинг?.. Николай вздыхает, и его дыхание ощущается на её коже, слишком холодной, чтобы чувствовать тёплый воздух. Вмиг всё её тело покрывается крошечными мурашками. На Алину враз рушится неподъемной тяжестью хрупкое здание её выстроенного после смерти родителей мирка. Всё внезапно начинается видеться в разных всполохах белого и чёрного. — В твоём пальто нашли записку. Такой же почерк как и на предыдущих. Рваный вдох покидает её лёгкие, напоминающие движущийся свинец, исследующий её органы и перекрывающий ценнейший кислород. Её голова пульсирует ниточками боли, вспарывающей, кажется, самое нутро своими заточенными импульсами. Она страшится задать вопрос. И получить на него ответ. — И, — она тяжко сглатывает, — что же там написано? Николай поднимает голову и, поджимая губы, тянется к карману своего пальто, выуживая помятую бумажку. Он передаёт ей и ждёт реакции на прочитанное. Алина осторожно разворачивает записку, ощущает, что вес головы Ланцова уходит прочь, и вздыхает, боясь увидеть послание. Этот рациональный страх будит в ней инстинкт выживания, требующий срочного успокоения и убрать раздражитель. Наконец, пальцы заканчивают свое действие, и знакомый почерк мелькает перед её тёмными — отцовскими — глазами. «Сол Королева» Смаргивая наступающие слезы отчаяния и боли от острых, вспарывающих нутро воспоминаний, Алина рвёт записку двумя руками, не жалея, наблюдая, как кусочки бумаги мерно ложатся на простынь, прикрывающую её тело. Одежда на ней все та же. Не переодели, всё-таки, в больничную пижаму. Разные мысли — одна хуже другой — проносятся в её голове, и Алина озадаченно моргает, не зная, как понимать то, что написал ей Дарклинг. Что это должно означать? И откуда он, черт возьми, располагает информацией о том, как её называл отец в детстве? — Ник, — её голос дрожит, сбивается на фальцет, — Ник, что это значит?.. Это же… — Я не показывал никому. Это только твоё дело. — Я не понимаю. Что это, ради всех чёртовых Святых, значит?! На шум, начатый Алиной, сбегаются Нина и… Кириган. Он весь растрепан — необычайно редкое зрелище — и взволнован, что, если честно, для неё это признак… беспокойства? Она не знает. Единственное, что она может, это панически вспоминать тот день. Ту ночь, которая знаменовалась бурей и штурмом. Тенями, проникающими в каждое пространство её маленького мирка. Крики, ругань, битое стекло и… глаза. Серые, словно самый светлый существующий кварц. Как… как у Киригана. Она не видела, что тогда произошло. Всё как вспышкой световой молнии пронеслось перед закрытыми глазами, и, казалось, всё закончилось. А потом показались родные стены Керамзина, которые приветливо, но словно в насмешку открылись перед ней, дрожащей и глотающей собственные слезы. Алина заторможенно переводит свой взгляд на своего незадачливого телохранителя и поражается его выражением лица. А глаза… В них плещется паника, беспокойство и страх. Она не ощущает чего-то тёплого, в то время как на льду было некое единение и полный комфорт с агентом, а сейчас только отблески былого. Лёд ударил её, впился в самое сердце, превращая его в жёсткий камень, как это сделали осколки стёкол машины. Алина только может чувствовать что-то холодное у себя в груди и… ощущать ничего вовсе. Всё происходит поспешно, на галактических скоростях и наводит её на мысли о бегстве. А что, почему бы и нет? Сбежать от всего: от суровой реальности; Дарклинга, разжижающего её кровь своей, отравленной и гнилой; режущих воспоминаний и боли, причиняемой ими же. Лишь бы это всё закончилось, прекратилось и вспоминалось как ужасный, не реалистичный сон. Кириган осторожно подходит к ней и встаёт как вкопанный. Алина не знает, что может ему сказать. Она вообще не знает, что в принципе может сказать кому бы там ни было. Всё начинает напоминать аттракционы, которые она так не любит. Особенно после того, как она испытала только страх, когда сидела и ждала взлёта или падения. — Я… Я не справился с поставленной мне задачей. — Это не твоя вина, Кириган, — Алина пытается выдавить из себя улыбку, хотя бы слабую, но получается лишь жалкое подобие. — Просто… Случайность. Да. Несчастливая случайность. Николай уже раскрывает рот, но под взглядом Алины тут же захлопывает его, надуваясь. — Не забывай о нижнем этаже, Ланцов, — щебечет Нина, жующая вафлю. — У нас там есть свободный… стол. А он ужасно холодный. — Вот не надо мне тут угрожать моргом, — нахохливается воробушком, готовым к обороне, Николай. — У меня в доме тоже есть нижние этажи. — Не такие захватывающие как у нас, — Нина заканчивает есть лакомство, за которое может и убить (горький опыт самого Николая, и близко не подходящего к еде Нины), и приближается к Алине. — Разойтись! Николай как ошпаренный кипятком подрывается с больничной койки, а Кириган, поджав губы, отходит недалеко, на что Зеник кривит ухмылку. — Думаю, что уже можно домой, — довольно заключает Нина, развязывая и снимая бинтовую повязку. — Никакого стресса, беречь нервы и пить витамины. Матиас даст рецепт на ресепшене. И уходит, оставляя Алину в обществе идиотов. По крайней мере, один идиот здесь точно есть. — Мне нужно в Керамзин. Николай только кивает и выходит, видимо, чтобы взять у Матиаса рецепт витаминов. Алина вздыхает и тянется к Киригану, который тотчас же подаёт ей руку и сам поднимает её с койки, предварительно стянув простынь, не заботясь о том, как она в данный момент выглядит. Да и ей сейчас, если честно, не до этого. Её волнует только одно-единственное. Откуда Дарклинг знает какую-то часть её детства?

***

Керамзин плещется негативными эмоциями, которые подхватывает Алина, выходящая из машины под руку с Кириганом, аккуратно поддерживающим ее равновесие. Приют не изменился: все тот же вдалеке луг, на котором играли когда-то давно, словно в другой жизни, она и Мал; те же безликие, пахнущие подобием уничтоженного дома стены; вот ступенька, обсыпанная трещинами особенно сильно; а тут была дыра, заделанная Боткиным, их тренером по физической культуре. Всё настолько кажется привычным и знакомым, что забываются даже плохие воспоминания. Но только на время. Кириган помогает ей подняться по ступенькам, затем приоткрывает дверь и пропускает внутрь и Алину, и зимний холод, что было не позволительно, особенно если это замечала Багра. Она не скупилась на ядовитые замечания, замысловатые и завуалированные — а бывало и прямые — оскорбления. Святые, Алина будет рада видеть даже её, сварливую старушку, которая привила ей, несмышленной и недальновидной девчонке-сиротке, основы настоящего художественного искусства. Тогда это казалось чем-то необычным, несбыточным: стать кем-то снова. Кем-то значимым, а не очередной сиротой, которых в мире тысячи, если не миллионы. Стать той потерянной в кромешной темноте Алиной Старковой, которая имела и потеряла абсолютно всё в одно разъедающее мгновение. Но это, естественно, было невозможно. Как и сейчас. Она стала другой Алиной Старковой и вряд ли хочет, чтобы всё было по-другому. Нет. Эта личность вытеснила слабую, беспомощную девочку, боящуюся каждой тени и малейших шагов. А сейчас всё вернулось. В двойном объёме. Картины, которые она рисовала в период всего пребывания в Керамзине, всё ещё висят на самых видных местах. Видимо, Ана Куя не позволяет новым воспитанникам убирать рисунки полей, того самого луга и закатного солнца, которым Алина особенно гордилась, будучи подростком. Сейчас этот пейзаж глядит на свою создательницу с самого верха — со стены, над проемом, через который обычно попадают в тёмный, кишащий монстрами и детьми коридор с кабинетами Аны Куи, Боткина и Багры. Хотя у Багры кабинет не является кабинетом: Алине всегда казалось, что это лачуга, потому что… Ну, потому что Багра держала — или до сих пор держит — в своих владениях абсолютный порядок, нарушаемый детьми, пришедшими учить основы равкианского языка. Так же в её комнате был маленький настоящий камин. Ну и больше ничего. Разве что старое, ветхое кресло, на котором она обычно сидела и стучала своей тростью по ногам воспитанников, когда они неправильно выговаривали произношение слов или не выучили правила. Алине кажется, что она чувствует эту боль снова, и улыбается этому ощущению. Всё же приятно вспомнить что-то старое, даже если это уроки Багры, которую многие не любили. Тот же Фёдор. Или Иван. Хотя Алине до сих пор приятна мысль, что если Иван встретит Багру ещё раз в своей относительно счастливой (ли?) жизни, то место встречи будет в больнице, и там уже он отыграется. Наверное. Он же бесчувственный сухарь. Таким был, таким и остался. Хмыкая, Алина преодолевает арку и с помощью Киригана делает огромный шаг вперёд. Эта ступенька всегда была слишком высокой. И почему Боткин её не снесёт? Бюджет Керамзова это вполне позволяет. Ежели только он не жадничает. А он мог бы, если не понимал бы, что устраивать приют из своего поместья потребует слишком много ресурсов и денег. Её немного клонит в сон, поэтому Алина сильнее опирается на телохранителя, идущего в опасной близости и укладывающего руку на её талию, чтобы поддержать равновесие, которого у неё сейчас никак нет. Было бы хорошо, если бы Матиас с разрешения Нины не настоял на предварительно выпитом витамине, сразу же после выписки. Конечно, в этом есть смысл, но в данный момент она даже передвигаться не может без посторонней помощи в лице Киригана. Он, судя по всему, следует указаниям Николая, не изъявившего особого желания посетить гнездышко Алины, в котором она провела почти одиннадцать лет, прежде чем выпуститься и стать свободной в полёте птицей, собирающейся строить свой дом. Ланцов обозначил задачу агента предельно ясно и лишь из-за самой Алины, считающей себя виноватой в этой прискорбной ситуации, не стал увольнять Киригана, что она запретила Николаю делать. Это только её выбор: выбирать нового телохранителя или оставить старого, к которому она привыкла за несколько дней. По обыкновению, Николай не стал возражать, но снова посмотрел на Киригана тем самым, не очень приятным взглядом. Алина только глаза закатила и выхватила из рук Матиаса рецепт витаминов, поблагодарив его и попросив передать «спасибо» Нине. Та самая дверь, которую боялись абсолютно все воспитанники приюта, показывается в поле зрения, и Алина слабо улыбается: да, сейчас она увидит Ану Кую, которую не видела около месяца, потому что не хотела подвергать опасности Керамзин. Но, так как Дарклинг обозначил границы своих знаний о её детстве, значит, про приют он знает. Прятать от него это место не имеет больше смысла. Алина, обуреваемая головной болью и толикой слабости, которая почти прошла, как только она вошла в родные стены Керамзина, останавливается около этой двери и стучит, ностальгически вспоминая, как Ана Куя постоянно ворчала на того, кто отвлек её от бумажной работы. Сейчас, видимо, уже полдень, а значит, тихий час для детей, но не для воспитателей. — Багра? Неужели вылезла из своей берлоги? У Алины против воли вырывается смешок: Ана Куя не всегда любила Багру и иногда подшучивала над ней, что, впрочем, та не принимала всерьёз ни единое замечание. — Нет, это я, Алина. Дверь стремительно открывается через две секунды, и Алина внезапно поражается, насколько женщина, пытавшаяся заменить ей подобие матери, постарела за тот промежуток времени, который она не посещала приют. Волосы совсем поседели, появились новые морщины, а взгляд стал тусклым и уставшим, словно Ана Куя не спала около недели. В это поверить не так уж и трудно, учитывая, что Равка становится лидером по росту сирот. Даже Фьерда и Шухан таких «высот» не добились. — О, Святые, Алина, проходи. Ана Куя сильнее приоткрывает дверь, отходит от порога кабинета и суетливо отодвигает стул со спинкой для того, чтобы Алина присела. Она, опираясь все меньше на Киригана, безмолвной тенью следующего за ней, садится и с врождённым любопытством оглядывается: её рисунки, подаренные приюту и самой воспитательнице, всё ещё украшают это место словно лучи солнца. — У меня тут немного не убрано, — женщина со вздохами прибирается на столе, убирая бумаги на край. — Не ожидала тебя сегодня. — Просто захотелось увидеть вас, — пожимает Алина плечами и старается непринуждённо улыбнуться. Ана Куя вздергивает бровь, ни на йоту не веря ей. Она закатывает глаза. — Ладно, я… приехала узнать кое-что. — Так бы сразу и сказала. Алина снова закатывает глаза, кривя губы в непроизвольной улыбке, которую Ана Куя заставляет появляться без особых на то усилий. Воспитательница вдруг останавливает свой взгляд на Киригане, стоящем верной тенью позади Алины. Она это замечает и спешит представить их друг другу. — О, мадам Куя, это мой… — она запинается, не зная, как представить телохранителя, покуда волновать воспитательницу ни в коем случае не хочет, — …друг, — и тут снова заминка: она не знает его имени. Святые, про это Алина совсем не подумала, — ну это Кириган, в общем. Кириган, это экономка Керамзина, Ана Куя. — Рад знакомству, мадам, — он изящно приподносит ладонь женщины к губам и дарит невесомый, сдержанный поцелуй. — И я, — как-то растерянно хлопая ресницами, отвечает воспитательница. — Алина, что бы ты хотела узнать? — О, — неловко произносит она и переводит взгляд на телохранителя, как бы извиняясь, — Кириган, не мог бы ты, пожалуйста?.. Агент, кивая, уходит прочь, прикрывая дверь неплотно. Но Алина не обращает на это большое внимание. — Это связано с моим детством. Вы можете сказать что-то старое? Когда мои родители ещё не… Она поджимает губы, не договаривая. Ана Куя рассеянно смотрит на дверь, потом на саму Алину, не зная, видимо, что сказать. — Всё в порядке, мадам Куя? Что-то вы побледнели. Экономка Керамзина проводит ладонью по лицу и садится в свое любимое кресло, с которого обычно наблюдала за Алиной, когда она изучала карту Равки и близнаходящихся Фьерды и Шухана. Эти три страны разделяются от других Истинноморем, за которым Алина ещё ни разу не бывала. — Этот человек мне кажется знакомым. Алина заинтересованно поднимает брови и подпирает голову сжатым кулаком. — Да? — Не знаю, — тянет мадам Куя. — Может, я ошибаюсь. — Ну хорошо, — небрежно отмахивается Алина, чувствуя иррациональный прилив сил. — Так вы знаете что-нибудь из моего детства, когда я ещё не пришла сюда? Ана Куя задумывается на секунду, а потом, приготовившись, сцепляет руки между собой, как всегда делала, когда Алина — или Мал, или даже Фёдор, и никогда Иван — баловалась. — Немного, на самом деле. У тебя был посттравматический синдром, и ты вечно боялась взрослых. Керамзов пытался задобрить тебя сладостями, но ты не принимала, говоря, что они вредны для зубов и что ты определённо не хочешь к стоматологу, — воспитательница позволяет себе крошечную ухмылку. — Полицию мы к тебе не подпускали. — Полицию? — поднимает брови Алина. Она не знает, что это должно означать. Зачем полиции приходит к ней? — Да, — кивает Ана Куя и внимательно смотрит на свою воспитанницу. — По поводу твоих родителей. — А что по поводу моих родителей? Напряжение ощущается в воздухе, витающем в кабинете, и Алина не может свободно вздохнуть ценный кислород, чтобы очистить свои лёгкие от спирта больницы, который подобно шлейфу тянется за ней. — В собственном же доме убить людей, Алина. Это вызывает вопросы. — Какой дом? Была же автомобильная авария. Ана Куя хмурится и категорично покачивает головой. — Нет. Тела твоих родителей нашёл некий мистер Морозов, он же и вытащил тебя из комнаты, в которой ты заперлась. Полиция не знает, что произошло, так же как и не может до сих пор найти зацепки. Следствие продолжается около десятилетия. Мистер Керамзов не позволяет его закрыть. Видимо, он знал твоих родителей или что-то в этом роде. — Нет, — Алина упрямо сжимает губы. — Мои родители погибли в автокатастрофе, несчастный случай. Это не… — У тебя был посттравматический синдром, Алина. Ты могла и сознательно скрыть от себя правду. Все воспоминания… — Но я помню совсем другое! — выпаливает Алина и, смущённо оглядываясь, словно их кто-то может подслушать, понижает тон. — Машина, родители, крики, звук разбитого стекла. — Окна вашего дома были разбиты. Осколки были снаружи, и следствие предположило, что убийца — а это было убийство, Алина, просто так никто себя не калечит кухонным ножом — намеренно разбил окна. Только ради чего, не понятно. Алина отворачивается от воспитательницы и напрягает свои извилины, чтобы вспомнить про тот переломный день, причинявший ей боль до сих пор, но ничего не происходит. Всё видится только темнотой и ощущается мерзлотой на кончиках пальцев. Она не может сделать вдох из-за сдавившего сердце осколка, режущего беззащитную и израненную мышцу в клочья. Единственное, что сохраняется, — это зрение, хотя подступающие слезы портят его. — Это… Кто такой этот Морозов? Вы сказали, что он вытащил меня. Но у отца и матери не было даже знакомого с такой фамилией. Абсолютно точно, ведь меня знакомили со всеми. Ана Куя задумчиво смотрит на дверь, и её глаза загораются пониманием. — Так это же он! — она тычет пальцем в дверь и переводит потрясенный взгляд на непонимающую и разбитую Алину. — Этот мужчина и есть Морозов. Именно он привёл тебя сюда. Вот почему мне он показался знакомым! Только… Только он значительно состарился. Тогда ему можно было дать меньше двадцати. — Когда родителей не стало, мне было семь, — шепчет Алина. — А ему… Ему было шестнадцать или семнадцать. Вроде. Тишина окутывает этот кабинет, и Ана Куя встаёт, подходит к месту, где сидит Алина, и садится на корточки, словно мать, утешающая своего растроенного ребёнка, который ударился коленями о жёсткий асфальт. — Алина, я не знаю всех деталей. Керамзов позволил мне знать только эту часть. Я правда не знала, что ты забыла тот день и… Я не имею ни малейшего понятия, что произошло. И как вообще Керамзов привязан к твоим родителям. Он не является твоим официальным опекуном, но деньги, думаю, решают всё. Алина сидит, не издавая ни звука, вся похолодевшая и озирающаяся на дверь. У неё столько вопросов: почему Кириган сменил имя, каким образом он связан с её родителями. Но самый главный из всего потока мыслей… Почему он не сказал, что знает её?