Словно море в июне

[Сейчас] Он запирает дверь на один оборот ключа. Прекрасно понимая, что делать этого не стоит, и по-хорошему, за Сережей нужно следить и днем, и ночью. Но он очень устал. Какой-то непроходящей усталостью, когда кажется, что вот же, уже должно наступить полное равнодушие, слишком много всего произошло. Проще отрубить одним махом. Но равнодушие не приходит. У Сережи был день, чтобы поговорить с ним. Нет – значит, нет. Кровати в обеих комнатах одинаковы. Он представляет Сережу, свернувшегося в комок поверх одеяла. Отгоняет тупое рефлекторное желание улечься так же, и вытягивается на спине. [Тогда] Июньское солнце радостно пробивается в окно, высвечивая столбы висящей в воздухе пыли так, что пыльными кажутся сами солнечные лучи. Олег передергивает лопатками, неприятно липнущими к спинке стула. – Ты ведь понимаешь, что у нас на это государственные дотации? – Антонина Геннадиевна кружит вокруг него и громоздкого стола, отвлекая от вязких тяжеловесных мыслей, сосредоточенных на Сереже. – Ну? А переживаете как за свои. Олегу не хочется нахамить ей – суетливой, но незлой в целом, немолодой женщине. Но Олег ощущает за собой отчаянную правоту, и вообще не считает нужным обсуждать произошедшее. – В этом году у меня ты выпрыгиваешь из автобуса и не едешь, а в следующем мне администрация урезает количество путевок, потому что мы их проворонили. Ты о ком-то можешь подумать, кроме себя? – Конечно. О... – О Сереже своем драгоценном, – понятливо, но от этого не более приятно перебивают его. – Что с ним случится за три недели без тебя, Волков? Он маленький что ли? – А что случилось бы, если бы мы оба поехали? Разорится на нас ваше министерство? – И что мне, не разделить вас теперь? И под домашний арест сажать обоих? Эта мне ваша дружба, – запальчиво начинает Антонина Геннадиевна. Дружба с Сережей – это округлое, увесистое и абстрактное "всë", определяющее существование Олега. Это цвет, вкус, воздух, без неё на жизнь как будто накладывается черно-белый фильтр. Футболка липнет к спине. – Что, Антонин Геннадивна? Он со мной хуже учиться начал? Так нет же. Я с ним – хуже? Тоже нет. – Деретесь вы постоянно! С кем попало, – она ударяет сухой узкой ладошкой по столу, громыхнув не столько столешницей, сколько увесистым кольцом. – Да не деремся уже. С прошлого полугодия, вы без меня знаете, – Олег уверен, что победил. Тащить его вслед за автобусом и силком отправлять в лагерь уже никто не собирается. Заведующей надо просто спустить пар. Впрочем, и ругается она совершенно не страшно, как будто на автомате и в силу привычки. – Угу. У всех отбил, – как-то эдак с острым упреком произносит она. Олегу непонятен сарказм в словах. Он и правда пытался "отбить" Сережу у всех. Как-то сразу поставил это целью, и шёл к ней медленно и методично: каждый, причинивший боль Сереже, усваивал, что нельзя сделать это безнаказанно. Не то чтоб не находилось идиотов, все равно готовых пробовать снова и снова. Но старшие постепенно выпускались, и больше не доставляли хлопот, а сам Олег взрослел, и связываться с ним стало себе дороже. Весь девятый класс Сережу никто и пальцем не трогал, ну, кроме того случая, когда в декабре он ввязался сам... – Олег, ты ведь понимаешь, что он в свой институт в любом случае поступит? А ты за ним куда? Все равно не будете всю жизнь рядом, что за глупости... Напоминание о том, о чем думать совершенно не хочется, неприятно шарахает по нервам. Но по-настоящему злобно огрызнуться он не успевает. – Ладно, Волков, если сам говоришь, что учиться вы оба хуже не стали, то начинайте учиться лучше. Наказаны вдвоем, пусть он тебя подтягивает по физике, чтобы не портил трояками аттестат. Ирина Ивановна выйдет из отпуска – проверит, что вы наработаете. Наверное, ей очень жарко в строгой синей юбке ниже колена и блузке с длинным рукавом, – отстраненно отмечает Олег. – Ну? Чего ещё ждем? Иди, не нервируй, и так с вами нервов никаких нету. – Спасибо, Антонина Геннадиевна, – совершенно искренне благодарит он, с удовольствием отклеивая себя от стула. ★ Сережа сидит за столом один. Не один в столовой – тут есть еще несколько младшеклашек, никуда не поехавших из-за болезни или ждущих, что на лето их заберут родичи. И пара старшеклассников, которым этим летом уже съезжать отсюда. Но Сережа выглядит совершенно брошенным и чужеродным в этом зале. Как будто Олег его никогда здесь не видел раньше. Впрочем, так издалека и правда не видел. Он всегда сидел рядом, воспринимая Сережу не как цельную фигуру, а как сочетание ресниц, неуютно торчащих под руку локтей, коленей, длинной челки и падающих со стола карандашей. Сегодня карандашей нет, и Сережа с каменным непроницаемым лицом рисует ложкой узоры на нетронутой каше. – Что, настолько тошнотная? – насмешливо уточняет Олег, опираясь локтями на стол. Сережа вздрагивает, поднимает на него глаза – огромные и изумленные на все еще равнодушно застывшем лице. Еще совсем нисколько не загоревший, он похож на алебастровую статую, только волосы солнечные-солнечные, и темные круги под глазами. Кажется, даже хрупкие пальцы внутри должны быть пронизаны проволочным каркасом, а не костями. – Волков, ты охерел? – радушно благословляет его алебастровое божество. – Я же тебя до автобуса проводил, какого хрена. – Да я решил... Что-то нахер это всë. Море это. Вдруг меня укачивает. И жара еще, в автобусе душно. Светлана Лексевна, а я не уехал, дадите что-нибудь ужинать? – он торопливо утягивается к окошку раздачи, чтобы не выслушивать Сережины вопли. Повариха тоже, конечно, охает на него, допытываясь, какого черта он не поехал в этот злополучный лагерь, но она-то просто от скуки, а Сережа бесится всерьез. Кашу, чай и даже тарелку неликвидных промерзших в холодильнике бутербродов, оставшихся с обеда, он спокойно получает, и умудряется не уронить все это по пути к столику. – Ты придурок, кто и когда тебя еще бесплатно повезет на море, Олег? – успевший остыть Сережа смотрит на него уже без изумления, но с явным сомнением в его умственных способностях. – А что меня возить? Я девка что ли? Сам заработаю и свожу себя. И тебя свожу. Море никуда не денется за два года... – А я – девка? – кривится Сережа. Впрочем, моментально переключается: – Геннадиевна сильно орала? – Вообще почти не орала, – Олег подсовывает ему тарелку с бутербродами и забирает себе вторую кашу, похожую на творение сюрреалиста. – Сказала, что ты будешь натаскивать меня по физике, и чтоб сильно не выпендривались и сделали вид, что нам стыдно. – Мне действительно стыдно, – покладисто соглашается Сережа. – Надо было еще утром сообразить, когда ты сумку за десять минут собрал, и нихрена не взял. – Не ори, Серый. Ну. Лето? Каникулы? Свобода? – Физика, – с непередаваемой ноткой садизма передразнивает Сережа. Каша и правда оказывается не очень, и аж комом встает в горле. ★ Олег просыпается раньше. Солнце сквозь незадернутые шторы добирается сперва до его кровати, и только потом начинает подкрадываться к Сережиной. Остальные две кровати временно пустуют, и по-армейски ровно заправлены. Он переворачивается на бок медленно-медленно, почти бесшумно. Теперь можно наблюдать. Сережа – это сплетение серо-пастельных линий, намечающих плечо в белой футболке и все остальное тело, замотанное в застиранный пододеяльник. Освобождённый от одеяла, конечно же, но все равно слишком душный, по авторитетному мнению Олега. Обнажённого тела всего только – шея там, где она не скрыта волосами, и одна рука до середины плеча. Расслабленные пальцы, запястье, остро торчащий локоть с пятном сходящего синяка. Три недели наедине в этой комнате. Нет, у Олега нет ни малейшего сожаления о сорвавшейся поездке. Залитая светом комната немного сбивает ощущение внезапного волшебства, но непривычная тишина в коридоре это компенсирует. Кажется, он вообще не помнит здесь такой тишины, всегда рядом находился... кто-нибудь. Сережа не слышен вообще никак. Даже его дыхание угадывается только по движению импровизированного покрывала. Он кажется Олегу абсолютно идеальным. Всех скорбных ангелов, сходящих с небес, чтобы взглянуть на грязь земного существования, надо рисовать только с Сережи. К невыразимому счастью окружающих, Олег все-таки не рисует. Но у него хватает эстетического чувства, чтобы понимать: Сережа это нечто чужеродное здесь, совершенно не принадлежащее крашеным масляной краской стенам, проштампованному постельному белью, унылым и озлобленным одинаковым лицам. Сережа попал сюда случайно, и это должно быть очевидно всем. Но почему-то не очевидно даже самому Сереже. А особенно – тем мудакам, что пытаются его избить. Когда бедная Антонина Геннадиевна в очередной раз втолковывает Олегу, что ему надо придержать своё чувство справедливости, она, пожалуй, даже не догадывается, что ни о какой справедливости речи не идет. На справедливость ему откровенно положить. Но каждому, кто прикасается к Сереже, стремясь присвоить или разрушить это волшебство, нужно вынуть хребет через глотку. Олег в этом хорошо преуспевает. Солнечный луч добирается до постели Сережи, касается кончиков пальцев. Олег находит их идеальными. И неровные ногти, и выделяющиеся суставы, и кисть целиком, напоминающую хрупкое сочленение конечностей огромного паука. Идеальны светлые ресницы, и несимметричная россыпь бледных едва заметных веснушек, и безжизненно падающая на лицо челка, которую Сережа вечно убирает и снова убирает за ухо завораживающим движением руки. Это восхищение можно обозначить самыми разными словами, но про себя он определяет его одним – ... "Пиздец". Возбуждение острое и томительное, совсем на грани. Если позволить себе опустить ладонь вниз, то можно достигнуть разрядки за считанные секунды. Но он не уверен, что это хоть чем-то будет отличаться от того, что делали уроды, которые били Сережу. Поэтому зарывается лицом в подушку, отчаянно трется об неё носом, словно стараясь стереть ощущения и картинки. Помогает не особенно, поэтому напоследок подушка увесисто получает кулаком. – Уже вставать? Сережин голос, охрипший после сна, проходится как наждачка вдоль хребта, до дрожи. – Если хотим на завтрак, – сквозь ткань еле слышно отвечает Олег. – Можно пропустить. – Хотим, – после секундной паузы заключает Сережа. Олег не смотрит, как он выпутывается из своего "одеяла", слышит только шорох ткани и удаляющиеся шаги босых ног. ★ Вся эта херня происходит из-за районной олимпиады по информатике, на которую Сережа не попадает. Вернее, попадает не Сережа. Хотя набирает высший балл из возможных. Но есть какая-то мутная учительская протекция, и совершенно откровенно произнесенное "Разумовский, тебе ведь в этом году еще не поступать, а Вадику это нужнее для портфолио". Вадик, которого Олег так и не запоминает в лицо, занимает позорное четвертое место. Зато взбешенный до трясущихся рук Сережа обрушивает систему на всех местных компьютерах, на неделю став безоговорочным "номером один" в разговорах учителей. – Не психанул бы, поехали бы вместе со всеми, – Сережа выглядит спокойным, но откровенно виноватым. – Ох, ну с кем не бывает, – не успев договорить, Олег понимает, что обрушение локальной сети событие все же не рядовое для каждой истерики и исправляется, – сделал и сделал, даже не сильно влетело в этот раз. Давай руководи. Они синхронно втыкают флешки в разные компы. Минут по сорок на каждый, если вдвоем, то два за сорок... Два за час, Сережа все равно бегает от одного к другому, следя за тем, что делает Олег. За два дня можно уложиться и всë починить. ★ Тот раз, когда влетело сильно, отпечатывается в памяти Олега очень хорошо. Впятером они оккупируют библиотечный компьютер в попытках на плюс-минус неплохой проводной скорости, а не с хлипким старым модемом скачать игру. Библиотекарша утягивается куда-то за дальние стеллажи, занимаясь ревизией своих бесценных изданий. Олег тоже неожиданно залипает около книжной полки, наткнувшись на энциклопедию оружия. Когда он вскидывается на наглое "да тебе слабо будет!", оттаскивать Сережу уже поздно. У него лицо человека, решившего что-то сотворить всем назло, и очевидно, даже самому себе во вред, но оставившего здравый смысл далеко позади. – Что ты делаешь? – Олег очень старается звучать нейтрально. Расталкивает остальных, склоняется над плечом Сережи, и мягко опускает ладонь на хрупко торчащие шейные позвонки. Он знает, что это ощущение настойчиво дискомфортно, но оно и не должно быть приятным. Это его безмолвное "притормози", чуть смягченный вариант одергивания за ворот. – Снимаю фильтры, возрастное ограничение, – отстраненно поясняет он. – Чтобы что? – уточняет Олег. – Чтобы доказать, что может снять, – чужая ладонь ободряюще хлопает Олега по плечу, вызывая желание огрызнуться. – Готово, – произносит Сережа, едва ощутимо встряхиваясь под его ладонью и пытаясь выскользнуть из-под неё. Олег понятливо убирает руки. Сереже это помогает не слишком, потому что вокруг него сразу уплотняется кокон из четырёх тел. – Звук только выключите, – командует кто-то. Звук предусмотрительно выключают. Картинка остаётся достаточно выразительной и без него. Подвисающее и слегка пикселящее видео – не предел мечтаний, но все смотрят на него завороженно. Кроме Сережи, который после секундного ступора начинает отчаянно выдираться из частокола притиснутых друг к другу плеч. Олег тоже на секунду зависает, пытаясь отлепить себя от удушливо-вязкой картинки на экране, но в конце концов бросается за Сережей. Даже догоняет, хотя носиться по коридору, ощущая подкатывающее возбуждение, то ещё удовольствие. В ответ на прикосновение к лопатке, Сережа отчаянно бьет назад локтем, и только потом оборачивается. – Блядь. Прости, я не собирался... – Все равно не попал, – мужественно врет Олег. Оба это понимают. У Антонины Геннадиевны они оказываются в качестве зачинщика нелицензионного порно-сеанса, и бесплатного к зачинщику приложения. Самого Олега не обвиняют ни в чем, но он настойчиво заслоняет собой Сережу, бледного до синевы, и так и не выдавившего ни слова в свою защиту. – Волков, ты вообще здесь зачем, у тебя уроки идут?! – наконец не выдерживает женщина. – А что – без меня поудобнее на него орать? – ответно срывается Олег. – Я же сказал три раза, мы сразу ушли. – Да если б вы не пришли, то и проблемы бы никакой не было. – Да может нам вообще не рождаться тогда уж было, и вообще никаких проблем, – он говорит раньше, чем успевает подумать. Антонина Геннадиевна как большая обиженная рыба коротко хватает ртом воздух, но больше ничего не произносит. Даже Сережа выпадает из своего панического ступора, и удивленно смотрит на Олега. – Извините, – неожиданно произносит он. Первое слово с того момента, как они зашли в кабинет. – Он не это хотел сказать. И вообще мы не хотели... – Идите, – с неожиданным равнодушием вдруг разрешает Антонина Геннадиевна. – Старосте вашему скажу, как наказаны. Попозже. График дежурства надо посмотреть. – Дурак, – заключает Сережа, очень аккуратно, без хлопка, закрывая за собой дверь. – Я? – без особой надежды уточняет Олег. – Если честно, то оба.