Словно море в июне

[Сейчас] Только для Сережи его появление оказывается внезапным и шокирующим. У самого Олега было достаточно времени, хорошая фора, чтобы все обдумать. Месяц в больнице, полтора – мороки с поисками, пятичасовой перелет на самолёте, когда, конечно, уже не было возможности выйти на полпути, но все еще оставался шанс одуматься, купить билет обратно, и поставить на этой истории жирный крест. Нет. Олег не сомневался в этом решении, как не сомневался вообще никогда и ни в каком из своих решений. Сережа никогда не предназначался для него – эта встреча была малозначимой случайностью. Пусть перевернувшей жизнь самого Олега, но ничего не изменившей в судьбе Сережи. С самого начала понятно было, что он – что-то особенное. Но Олег все равно взял. Воровато присвоил себе. И долгое время убеждал себя – и даже привык думать – что имеет право. – Я его забираю, – равнодушно осведомляет Олег. До проржавевшей двери шагов десять, но у него нет ключей и только один автомат в качестве средства убеждения. – Это был не вопрос, а утверждение. Все-таки огнестрел отлично убеждает людей в твоей правоте, особенно если они не знают, что в нём уже наполовину сострелян последний рожок. Вся его жизнь – это армейские привычки и Сережа. И если первые срабатывают бездумно и механически – заправить постель, вычистить ботинки, побриться даже после выматывающей бессонной ночи. То всë, связанное с Сережей, вызывает ощущение подкатывающей паранойи. Он позволяет чайнику полноценно закипеть, помня сирийскую воду и все инструкции по более-менее благополучному выживанию. Он позволяет чайнику закипеть, но постоянно помнит, как раздраженно Сережа всегда щелкает кнопкой раньше времени, чтобы не ждать, пока вода заново остынет в кружке. Сережа ощущается как часть себя, которую нужно постоянно контролировать, тормозить, не позволять ей проявляться при других людях. Вытравить это из себя невозможно – Олег пытался. О, сколько раз он пытался. Иметь рядом живого Сережу гораздо проще. Это та же паранойя, но вынесенная вовне. Вещественная, осязаемая, льнущая к рукам. Теплая. Лёгкий шорох за запертой дверью, впрочем, тоже может быть просто иллюзией, созданной усталым мозгом. [Тогда] Сережа, лежащий в его постели, всегда вызывает гадкое секундное ощущение аритмии. Слабая иллюзия принадлежности. На самом деле, эта койка просто ближе к окну, и Сережа читает здесь, поленившись дойти до выключателя и включить верхний свет. – Смотри, – Олег вытряхивает на постель новообретенную, но уже поношенную футболку. – Треш, – скептически заключает Сережа, садясь по-турецки, и давая место устроиться на кровати рядом. – На что выменял? – На сигареты. – А сигареты откуда? – Много будешь знать, – не удержавшись от соблазна, он щелкает Сережу по кончику острого носа, добиваясь гневного ежиного фырканья. – Были бы деньги, взял бы еще косуху. – На кой хрен, июнь за окном. – А по тебе не скажешь. Сережа и правда сидит в футболке и джинсах, даже не пытаясь перебраться в шорты. Претензию, впрочем, пропускает мимо ушей. Формально Олег тоже в старых джинсах, но на днях обрезал их по колено выпрошенными у вахтерши ножницами. – Ну. Показывай, – Сережа заваливается на спину, едва удержавшись на локтях и выжидательно смотрит. От этого взгляда пересыхает во рту. Но стоит помнить, что это все еще игра для одного, и Сережа не вкладывает в слова того подтекста, который Олег хотел бы в них найти. Он показушно стягивает с себя футболку, медленно, позволяя себя рассмотреть. Повернувшись к Сереже лицом. Сережин взгляд бегло цепляется за пряжку ремня, призывно выделяющуюся на фоне голой кожи и затертых джинсов, потом поднимается до груди. Встретившись глазами с Олегом, Сережа вопросительно вскидывает бровь – ну и чего мы замерли? Впечатленным он не выглядит. Приходится надеть новую футболку. – Ну такое себе. Восьмиклашек, пожалуй, поразишь, – скептически оценивает Сережа. Его ладонь неуверенно и боязливо разглаживает картинку – без особой на то надобности – заодно проследив касанием чужие мышцы пресса. Впрочем, руку Сережа почти сразу отдергивает, и зажимает между коленей. Показалось. – Или эту твою... – Кого мою, Серый? Олег залезает на кровать, не столько специально сдвигая Сережу в сторону, сколько случайно раскачивая его каждым неловким движением по провисшей сетке. – Твою телку, – безжалостно уточняет Сережа. Им удаётся улечься, не касаясь друг друга, но глядя друг другу в лицо. Сережа отгораживается книгой, заложив её указательным пальцем и прижав обложкой к животу. – Да нет у нас ничего, вот докопался, – Олег чувствует себя смущенным и раздосадованным. Чего ему действительно хотелось бы, так это притянуть Сережу к себе, устроить подбородок у него на макушке, вероятно, неудобно зажать к рёбрам дурацкую книгу. И просто лежать до утра. Дальше его фантазия не заходит. Но это как-то очень херово вписывается в понятие о крепкой мужской дружбе. ★ С Кристиной у него и правда случается одно большое бессмысленное "ничего". Жалкая попытка переключиться с Сережи, когда начинает замыкать уже последние клеммы, и каждое прикосновение кажется провокацией. Кристина в него не влюблена. Просто выбирает среди других, как плюс-минус "крутого", но не настолько недоступного, как выпускники. И вечера, проводимые с ней, тоже окрашены в оттенки этой не-влюбленности, серое вязкое желе, взаимное отсутствие интереса. Самым острым впечатлением оказывается не поцелуй со вкусом мятного " Орбита". И даже не показательная незаинтересованность собственного тела в этом поцелуе. Больше всего запоминается прикосновение к волосам. Томительных минут пятнадцать Олег следит за её пальцами, настойчиво закручивающими локон в плотную спираль. Потом протягивает ладонь, собирает все выбившиеся пряди и перекидывает их через плечо Кристины, за спину. Раздражающее движение прекращается, но запоздало доходит, что от него ждали совсем другого. С дурацким этим локоном на уровне декольте. На пальцах остаётся сухое почти царапающее ощущение прикосновения к чему-то неживому. Кристина вопросительно смотрит на него из-под ломкой челки, выжженой краской до белизны, и все равно настойчиво желтеющей у корней. Это еще не полное фиаско, но он окончательно сдается этим же вечером. Сережа делает уроки, повернувшись спиной к двери. И конечно, слышит его появление, но показательно не оборачивается. Олегу удаётся подойти к нему вплотную. Он ощущает себя почти пьяным, совершенно утерявшим опору под ногами, и адекватную меру своим действиям. Он осторожно – даже не сжимая – пропускает между пальцев отросшие волосы Сережи. Они проскальзывают, как вода, шелковистые, легкие, теплые. Это ощущение отзывается острой волной возбуждения. Вниз, от солнечного сплетения до паха, как вдох. Цветочный запах духов – это не Сережино. Это то, что Олег притащил на себе. Что в Кристине только и было действительно завораживающе, это духи. Все это великолепно складывается в одну картинку – аромат, прикосновение, мягкость, душное тепло застывшего воздуха, спинка Сережиного стула, в которую Олег рискованно вжимается пахом. – Отъебись от меня, – наконец не выдерживает Сережа. Не оборачивается к нему, но сметает рукой со стола половину учебников. Футболку приходится отстирывать от чужого запаха руками прямо в раковине. Это капитуляция. Больше он не собирается пробовать. Только Сережа, как весенняя трава прорастающий сквозь каждую самую незначительную часть его существования. Зато этот вечер и Сережину реакцию – так удивительно похожую на ревность – они так никогда и не обсуждают. ★ Ежегодный летний ремонт, слава богу, задевает их только по касательной. Помогать не требуют. Но вырубленная на неделю горячая вода доставляет и без того достаточно много хлопот. – Сделай это как-нибудь, и забудем как страшный сон, – мрачно резюмирует Сережа, окинув Олега самым скептическим взглядом. – В прошлом году такой проблемы не было, – неосторожно отмечает Олег. Отрастить волосы Сережа пытался ещё прошлым летом, и на пару жалких сантиметров в этом преуспел, пока его со скандалом не вытащили к завучу. Бледного от ярости Сережу, назло всем уродливо обстриженного почти до сантиметрового ежика, Олег запомнил прекрасно. В этом году с ним уже никто не связывается. То ли понимая, что это закончится непредсказуемо, то ли потому, что они оба достаточно приблизились к старшим классам и выпуску, чтобы забить на них хер, и заниматься кем-то помладше. – Ладно, прости-прости, я просто так сболтнул, – он ловит стремительно уходящего Сережу накинутым сверху полотенцем. – Угомонись. Такое нормальное настроение было с утра. Сережа презрительно фыркает, но возвращается, истерическим движением сдирает с себя футболку и наклоняется над раковиной. Волосы свешиваются вниз, закрывая лицо. Олег старательно разводит в собственной чайной кружке кипяток из чайника и ледяную воду из-под крана. Придирчиво пробует пальцем. – Не мешайся, так быстрее, – Сережины руки, потянувшиеся помочь, он возвращает на бортики раковины. Так – ничуть не быстрее. Он бессовестно залипает взглядом на линии плеча, почти всю воду проливая мимо. – Олег, блядь, – глухо одергивает Сережа, но не пытается выпрямиться. Вышибающих из колеи ощущений сразу два. Тактильное – шелковистые короткие, легко мокнущие прядки, в которые он запускает пальцы. И визуальное – обнажённая спина, тонкая, идеально гладкая, симметрично разделённая пополам выгнутой цепью позвонков, бледные веснушки на плечах, сходящие на нет у лопаток. Это настолько идеально, что Олегу нужно запечатлеть эту картинку, выжечь на сетчатке, запомнить навсегда, на случай, если... – В следующий раз попробуем использовать шампунь или и так неплохо? – подает голос Сережа. Шампунь пахнет резко и отрезвляюще. Ментоловой назойливой свежестью и озарением. Всë он отлично понимает. Сережа. И позволяет прикасаться к себе. И очень сосредоточенно размеренно дышит, склонившись над раковиной. Кон-тро-ли-ру-е-мо. Не свободно. Главное, не забывать пробовать воду пальцем. Не горячая. Мокрые волосы темнеют, не переставая быть отчетливо рыжими, но обретая новый оттенок. Олег накидывает на них полотенце, накрывает Сережу с головой, чтобы не смотреть в лицо, и торопливо обнимает со спины. Сердце колотится, заглушая любые посторонние звуки. – С меня течёт, придурок, – кисти Сережи спокойно накрывают его ладони, не пытаясь разорвать объятие. Кажется, вода продолжает течь еще и из крана, который никто не удосужился закрыть. – И что тут у нас происходит, девочки? – гнусный голосок со стороны двери наконец напоминает – они не одни в здании. Уединение только хрупкая иллюзия. – Съеби, пока не расстался с зубами, – Олег дергается отшагнуть от Сережи, но его неожиданно не отпускают, а потом это действие уже теряет всякий смысл. Их уже видели вдвоем. Хорошо рассмотрели. – Дай минуту, – мягко указывает ему Сережа. Выпутывается из объятий, скидывает на руки полотенце, даже не пытаясь пригладить волосы хотя бы рукой. И выходит за дверь следом за помешавшим им придурком. Его нет действительно всего минуту, за которую Олег успевает закрыть кран, вытереть мокрым полотенцем расплескавшуюся по бортикам воду. Но явно не успевает собрать воедино собственные мысли. – Что ты ему сказал? – автоматически интересуется он. – Что соскребу с него лицо парикмахерскими ножницами, если мне будут мешать мыться? Сережа улыбается ему светло и приглашающе. И Олег улыбается в ответ. – Ладно. Не хочешь говорить – как хочешь. У Сережи восхитительно синие глаза, не светло-серые, не по-котеночьи голубые, а именно неповторимого синего оттенка, которого Олег не видел больше нигде и никогда. Сережа подходит к нему и укладывает голову на плечо, то ли пытаясь вернуть их обоих к сцене с полотенцем, то ли ожидая чего-то радикально иного. Олег стирает с его шеи прозрачные капли, текущие с кончиков волос, случайно напоминая о снятой футболке и разрушая момент единения. В эту минуту он пока ещё не верит в ножницы.