Победитель

Борис все-таки достает запись тех Игр - много позже, когда ему уже не перед кем испытывать неловкость за это. Валерий исчез после суда над Дятловым; о нем не спрашивают, о нем не говорят. Может быть, даже смотреть на то, как он стал победителем, опасно, но Бориса это не беспокоит. Ему самому осталось не так много: кровавый кашель по утрам становится сильнее, врачи разводят руками - они не чудотворцы, единственное, что они могут сделать - продлить агонию на месяц, на два, в лучшем случае на полгода. Борис этого не хочет. Он давно смирился с тем, что умирает; по крайней мере, он не увидит, как гибнет Панем - государство, еще недавно поражавшее своим могуществом, расползается на куски, как старое, сгнившее одеяло. Может, в этом есть по-своему почетная закономерность - Борис и Панем умрут вместе, будто не способные существовать друг без друга, одряхлевшие и отравленные. Борис не думает о том, что будет дальше, не пытается вообразить себе посмертие. Древние верили в воздаяние, в рай и ад, Панем верил в светлое справедливое завтра. И та, и другая вера в итоге оказалась красивой ширмой, за которой ничего нет. Воображать что-то другое бесполезно. Борис включает запись глубоким вечером. Качество изображения оставляет желать лучшего - почти сорок лет назад технологии были далеко не так совершенны, как сейчас, но к съемкам Игр подходили со всей ответственностью, использовали любые доступные мощности. Показывают Жатву: первый, второй, третий дистрикты - по очереди. Борис едва смотрит, пока очередь не доходит до пятого. Организовать там церемонию, между прочим, всегда было не так-то просто - для того, чтобы вместить всех подлежащих отбору, нужно выделить несколько широких улиц и площадей. Дистрикт - один из самых густонаселенных в Панеме; вдобавок, некоторые его граждане живут за его пределами - в специально выделенных зонах возле электростанций в других дистриктах, иногда даже в Капитолии. Абсинтиум был одной из таких зон. Теперь там ничего не осталось - пустые дома, улицы, трупы животных, зарытые в землю, земля, отторгнувшая человека, воздух, которым нельзя дышать. В конце концов, именно это и ждет всех в конце - ничто. Борис видит на экране Валерия. Валеру. Его вызывают со сцены, и он покорно идет, хотя по нему видно, что он еле переставляет ноги; бумага с его именем - одна из тысяч в стеклянном шаре, и тем не менее вытянули именно ее. Исчезающе невероятный шанс. Практически невозможный. Борис вглядывается в его лицо, стараясь ничего не упустить, будто это может что-то изменить. Валера выглядит похожим на себя, каким Борис его знал - пытается взять себя в руки, хотя получается плохо, смотрит мрачно и упрямо, непослушный рыжий вихор падает ему на лоб. Его представляют собравшимся; над площадью проносятся аплодисменты, в которых мало радостного восторга, зато очень много облегчения. "Хорошо, что это не я, - читается в каждом лице, - хорошо, что вытащили его". Ведущий спрашивает, есть ли добровольцы. За этим следуют несколько секунд тишины. Валера - крошечная фигура на фоне гигантского алого плаката "Приветствуем участников соревнований!". Его снова показывают крупным планом; он старается держаться, как может, но в беззвучном шевелении его губ Борис безошибочно узнает "ну пожалуйста". Борис пытается вообразить, что тот чувствует. Бесполезно - как и воображать посмертие. Добровольцев, конечно же, нет. В пятом дистрикте нет академии трибутов - хотя, как знает Борис, местные чиновники неоднократно пытались выбить у Капитолия неофициальное разрешение организовать ее. Верхушка отвечала им отказом - Пятый не настолько в чести, чтобы посягать на исключительный статус Первого, Второго и Четвертого. Борис хорошо об этом знает - некоторые прошения проходили и через его руки. Если бы близкая смерть так не измотала его, то он бы, наверное, почувствовал стыд. На экране мельком показывают прощание с родными; отец Валеры, высокорослый человек в чиновничьем костюме (судя по знакам отличия на его груди, он состоит в мэрии дистрикта, и Бориса это отчего-то удивляет) выглядит еще более растерянным, чем его сын. Он бормочет, конечно, положенные слова про выпавшую честь, и Валера обреченно что-то ему отвечает; звучащая на фоне бодрая музыка нисколь не затмевает отвратительную наигранность этой сцены, и поэтому ее обрывают на середине, переходят к церемонии в следующем дистрикте. "Не перемотать ли остальные", - думает Борис, но все же не трогает пульт, решает посмотреть все целиком. Как выясняется совсем скоро - не зря. "Дистрикт 8", - появляется на экране. - Милена Павловна Хомюк! - звучит со сцены. У Бориса внутри что-то обмирает и обрывается. А еще ему хочется назвать себя дураком. Он должен был понять. Ведь должен был? Ульяна, оказывается, похожа на старшую сестру - темные волосы, уверенная походка, прямой, проницательный взгляд. Милене на вид шестнадцать или семнадцать; она стоит у микрофона, выпрямив спину и крепко сжав кулаки. Она сильна - это видно невооруженным глазом. Она станет одной из фаворитов сезона. Кто-то, не стесняясь рисковать, будет ставить на нее немаленькие деньги. Министр энергетики уважительно обронит в разговоре с Борисом: "У восьмого дистрикта неплохие шансы в этом году". Победа достанется не ей. - Немедленно перестань, - уговаривает она сестру, ревущую в три ручья; та слушать не хочет, только размазывает по лицу слезы и хватает Милену за руки. - Уля, перестань, слышишь? Я вернусь. Ты и соскучиться не успеешь! Я выиграю и вернусь. Девочка с трудом открывает глаза, чтобы посмотреть на нее. - Правда? - Ну конечно, правда, - недрогнувшим голосом отвечает Милена, прежде чем обнять ее, прижать к себе, поверх ее плеча обменяться долгими взглядами с матерью. - Разве я тебя обманывала когда-нибудь? На этом Жатва в Восьмом заканчивается. Борис ставит запись на паузу. Ему нужно отдышаться. Он кашляет в платок, привычно смотрит, как к утренним бурым разводам на ткани добавляются свежие красные. "Я должен был понять", - думает он так отчаянно, будто это могло что-то изменить. Кого он обманывает. Это не изменило бы ничего.