Победитель

Борис впервые видит в руках Валерия нож, когда они в компании Тараканова сидят в своем «штабе», наслаждаясь редкой минутой затишья. В небе за окном давно сомкнулась ночная темнота; бумаги, которыми завален стол, в одном месте сдвинуты в сторону, и там стоит чайник, бутылка и тарелка с нарезанным хлебом и кусками колбасы. Рядом лежит и нож — добротный, солдатский, весьма внушительный на вид. Валерий перегибается через стол, чтобы взять его, взвешивает на ладони, и в лице его что-то меняется — Борис не может обозначить про себя, что именно, но перемена эта разительна: перед ним сидит сейчас не тот Валерий, которого он знает и успел уже (по крайней мере, у Бориса есть основания так считать) неплохо изучить, а кто-то другой — тот, кто обычно прячется, держится в тени, кто должен был тридцать пять лет назад умереть, но не умер и с тех пор находится где-то посередине между жизнью и небытием, лишь иногда пробуждаясь от этой тягостной спячки. Никто не издает ни звука. Валерий коротко замахивается — быстрым, скользящим движением, и нож вонзается в увешанную картами доску у противоположной стены. Бросок, говоря честно, неважнецкий — лезвие еле-еле удерживается, чтобы не упасть на пол, чуть подаётся вниз под собственным весом, но все же остаётся на месте. — Руки-то помнят, — замечает Валерий себе под нос. Он не обрадован, не доволен собой, но вместе с тем и не огорчён — просто спокойно констатирует факт, будто подводя итог совершенному эксперименту. Потом, будто не замечая, что Борис смотрит на него во все глаза, встает и идёт к доске, чтобы забрать нож, но не успевает даже протянуть руку — рядом с ним вонзается ещё один, уйдя в дерево почти по самую рукоять. Валерий оборачивается. Лицо его перекошено, глаза выглядят потемневшими из-за расширившихся зрачков — он был таким тогда, когда они с Борисом впервые увидели из окна вертолета развороченное жерло реактора. — Я же из второго дистрикта, — говорит Тараканов, когда пауза затягивается; Валерий смотрит на него дико, будто не в состоянии решить, нужно ли ему бежать или защищаться. — Я семь лет провел в академии трибутов. Грезил о том, как окажусь на Играх. И одержу победу, конечно же. — Что вам помешало? — интересуется Борис. Генерал отвлекается, чтобы наполнить стоящую перед ним рюмку, а затем продолжает: — Я был не в ладах с директором академии. Он считал, что от меня слишком много проблем. Что у меня недостаточно выдержанный характер. Когда пришло время выбирать того, кто пойдет в добровольцы, им стал другой парень из моей группы. — Он победил? Тараканов выпивает и морщится. — Нет. Раздается треск — это Валерий не без усилия выдергивает из доски брошенный генералом нож. — Они совершили ошибку, — говорит он Тараканову, улыбаясь неловко и принужденно. — Вы стали бы победителем. Тараканов не склонен столь же лестно оценивать свои способности: — Может быть. В любом случае, мы уже не узнаем. Валерий берет нож за лезвие и передаёт ему — его движения скованны, будто стесняет его, опутывает, как сетью, установившееся в воздухе напряжение. Но следов перемены, так впечатлившей Бориса, в нем больше не видно — теперь он все тот же Валерий, замкнутый и сосредоточенный, упрямый и готовый стоять на своем, но на самом деле — беззащитный. — Чему вы ещё научились в Тренировочном центре? — спрашивает у него Борис, когда они выходят из вагончика. Уже совсем темно, да и на сегодня работа закончена — можно поехать в гостиницу и хоть немного поспать. — Не скажу, что многому, — откликается тот. — Я не особенно стремился в секции, где учили обращаться с оружием. Учился разводить огонь… отличать съедобные растения… вязать узлы… — Узлы? — Да. Со мной в секции была девочка из Восьмого. Она показала мне узел с секретом. Очень простой, но его невозможно развязать, если точно не знать, как именно. Борис сдерживает скептический смешок. — Вам это помогло? — Нет, — отвечает Валерий безразлично и вдруг добавляет что-то Борису не понятное и от того почти зловещее, — пока что.