Чертов дьявольский круг.

Ребекка выдыхает раскаленный воздух, Сатана вдыхает его, накрывая любимые губы очередным настойчивым поцелуем. Он сжимает белую шелковую простыню в ладони, не желая вредить ей, но… Бледные пальчики находят его, освобождают ткань от плена, заставляют переплестись в мертвой хватке. А он такой покорный… Готов лишь дышать по её приказу. А она. Пусть приказывает. Он научил её не бояться желаний, не скрывать потребностей. Он научил её не быть святошей и теперь с упоением смотрел на дрожащие реснички, иногда вздрагивающие крылья. С блаженной усмешкой слушал тихие стоны и мольбы, слетающие с искусанных и оттого кровоточащих губ. Но они все равно были ему желанны. Как вода, воздух. Как все живое в этом мире. И оттого улыбка вновь проступает на его лице. Четкая ровная механика. Такие знакомые движения, слова, поцелуи. Но оттого было в этом что-то тайное. Сокровенное? То, о чем не знает никто, кроме них самих. «Серафим в аду помогает Сатане с поисками сбежавшего пленного.» «Сатана пытается объяснить Серафиму, что в аду справится он и сам.» Но ведь никто не посмеет зайти в спальню владыки. Что бы там не происходило — это каралось смертью. Очередной вдох, трепет пушистых ресничек. Сатана опускается на кровать и манит женщину к себе. Без слов, только чуть приподнимая одеяло около себя, мол «Ты должна быть тут». И она согласится, как всегда. Как будет соглашаться еще и не раз. А в его руках так тепло, спокойно… Крылья чуть дрожат, словно от щекотки, когда он перебирает золотистые перышки. И сам Владыка Ада смеется, когда Ребекка невзначай говорит о Рае. Что его дьяволица там забыла? Черт её знает. Тишина, покой. Она спит, устроившись на его плече и чуть приобнимая. Кажется, ее сон не тревожит даже только что так шумно вошедший слуга. Умереть уже не страшно, ведь не передай он послание — его участь также предрешена. — Серафима срочно требуют в Цитадель… Для суда. Над ней. Сатана соглашается, кивает и думает, но… Ничего не решает. Просто отстраняет от себя спящий силуэт, немного подергивая за плечо: — Просыпайся. Тебя срочно требуют в цитадель. Давай. Не впутывай меня в свои проблемы, Непризнанная. Грубость мужского голоса будит, отрезвляет. И, кажется, немного пугает. Ребекка всегда была готова к тому, что в один момент он ее бросит. И этот момент настал — их поймали. Ей грозит казнь, а ему? Ему ведь совсем ничего не будет за нарушения закона. Пальцем пригрозят, да гуляй с миром. Больше никому не под силу удержать ад в своих руках. — Давай, подъем! Одеваешься и идешь на все четыре стороны. Сама сюда пришла. Знала, к чему это приведет, заходя в эту комнату? Конечно. Тебе и отвечать. Сердце ухает, словно в колодце. Да их, кажется, там все четыре. И слезы так стынут в глазах. И так страшно отпускать алый шелк одеяла. И больно смотреть на любимого. Выдох, вдох. Ребекка поднимается, принимаясь одеваться. Быстро так, неестественно осторожно. И крылья лишь выдают внутренний страх, едва ли не рыдания души. Сатана спокойно смотрит на закрывающуюся дверь, а в груди что-то щиплет. Это… Странно, необычно. Он никогда не испытывал подобного. И щиплет, и больно, и ненавистно к самому себе. И он решает, что пойдет туда. За ней.

*****

— Ребекка Уокер, вы лишаетесь статуса Серафима и приговариваетесь к смерт… — Приговор считаю недействительным. Сатана смотрит на нее со спины. Такой родной и желанный силуэт сидит на коленях, пачкая полы белого платья о холодный мрамор. Ладони сложены в замочек и покоятся на коленях, иногда сжимаясь в кулачки, сдерживая попытки заспорить с принятым решением. Она оступилась, она ответит за свою ошибку. Крылья так дрожат, а золотая леска впивается в кожу сильнее, сдерживают попытки побега, да только она не бежит. Она смерилась, покорилась их воле. Серафим больше не хочет продолжать проклятое дело без шанса на улыбку. — Она остается Серафимом. И никакой казни, поняли?! Иначе это место сотрясет такая война, что вам придется отстраивать новый город. Тишина. Судьи качают головами. Отказываются принимать такое решение Владыки. И нет ни единого слова Творца. И ничего нет, только тишина. А потом что-то бьется. Где-то на улице слышны крики. Он не лгал? Он привел армию для нее? Ради ее спасения? И вот он присаживается рядом, рывком разрывая леску, вызывая слезы на бледных щеках, но тут же целует побледневшие щечки. И тихо шепчет: — Я сотру весь мир в пепел, если ты скажешь. Только не плачь, слышишь? Не плачь, ты не должна плакать. Очередной поцелуй касается лобика. Он заберет ее домой. Заберет туда, где ее никогда не обидят.