Вечное лето

Тишина длилась только несколько секунд, прежде чем командир звена, поджав губы и прочистив горло, сказал кривоватое «Добрый…», продолжая сверкать исподлобья своими большими, в потёмках кажущимися сероватыми глазами. После такого, по обычаю, должен последовать вопрос: «Вы что, господа хорошие, знакомы?» Видно-то его и хотел задать медленно, но верно трезвевший Удет, успевший проскользнуть в залу. Из его рта вырвалось что-то тихое и невнятное, когда он, наклонившись к товарищам, с придыханием задал вопрос. Те лишь недовольно шикнули, махнув ладонями, не отрывая взглядов от разворачивающейся картины. Одна из такс, что была поймана, извернувшись, прикусила державшего её лётчика за пальцы и нетерпеливо захрапела, желая быть отпущенной. — Да, сестра, — вдруг прорезал вновь охватившую пространство тишину обретший былую твердость баритон Рихгофена, — проходите. Сестра? — в таком-то виде? Готовая провалиться сквозь землю, я опустила голову и укусила изнутри щёку, чувствуя, как последняя заливается покалывающей горячностью. На лице риттмайстера всё ещё блуждала тень недовольства и озадаченности, когда он, развернувшись и встретившись взглядами с Боденшатцем, скрылся за дверью. Адъютант отошел в сторону, с сомнением окидывая мою фигуру скептическим взглядом, и сделал жест рукой. Пальцы сильнее впились в тёплую, обволакивающую мягкость пледа, и я торопливо зашагала вслед за Манфредом. Лишь когда Боденшатц вошел следом и с прокатившимся по полу эхом захлопнул высокие белые двери залы, сконфуженная, я обогнула огромный стол с расстилавшейся на нём картой и, склонив голову, укоряюще сказала: — Ну какая я «сестра», герр риттмайстер? — развела руками, показывая, что скрылись за пледом вовсе не белый фартук и не воротник с заколотой брошью алого креста. Его взгляд смущенно упал на мои ноги, обтянутые алой шерстью гетр, и я, осознав причину его конфуза, тотчас скрыла их под тёплой тяжестью покрывала. — Как тогда приказали бы мне говорить? — мужчина казался не менее огорошенным, бросив в мою сторону короткий взгляд, а после, тронув кончиками пальцев лупу, лежащую на столе, неслышно усмехнулся, — Конечно, вид у Вас… Совсем никуда не годится. Надо было как-то спасти положение. — Да, но ведь с другой стороны!.. — сорвавшись с места, встала перед лётчиком и, подбирая слова, объяснилась, — Но с другой стороны этот инцидент компрометирует Вас. Честно, не знаю, как я могла оказаться здесь так внезапно. Оправдываться перед Рихтгофеном в обществе его адъютанта было ещё сложнее, хотя казалось, что наш разговор последнего нисколько не трогает; тот, изображая деловитую занятость, прошел мимо нас к другому столу и, сняв телефон, как ни в чём ни бывало попросил командира четвёртой эскадрильи, так же находившейся в составе первого истребительного полка. — Ну, полно. — Манфред ещё раз сосредоточенно осмотрел меня с ног до головы, — Правда вопрос с одеждой всё ещё остаётся открытым. — Не беспокойтесь об этом. Я не стану тут надолго задерживаться. — обнадёживая, уверила я, на что мужчина на сей раз нахмурился и прервал меня. Он будто бы пребывал в собственных мыслях, выглядя отстранённым как никогда, но вдруг… — А если бы я предложил Вам остаться? Ненадолго. — Вопрос этот прозвучал скорее как утверждение, однако, лётчик понизил голос. Видно общество его адъютанта его самого сейчас несколько тяготило. — Уже поздно. Поёжившись и не выдержав пытливого взгляда барона, потупила взор, но после, сделав маленький шаг навстречу, подняла голову и негромко спросила: — А Вы бы хотели этого? — серо-голубые очи вперились в меня знакомой тяжеловесностью. — Прогуляться перед сном никогда не помешает. Мне была бы приятна Ваша компания. — ещё тише сказал Манфред, подавшись чуть вперед, однако потом взглянул на карту и глубоко вздохнул, вновь повторив, — Поздно, к тому же мы и так знаем, откуда могут явиться наши клиенты. Вам бы только одеться. Здесь по ночам очень холодает. Спустя четверть часа принесли одежду. Признаться, было неловко надевать чужие вещи; галифе, учтиво предоставленное Лотаром, оказалось чуть великовато, а вот сапоги его брата подошли по ноге как влитые и потому с особым трепетом в голове всплыло знание того, что у старшего Рихтгофена были аккуратные стопы. Время перекатилось за полночь, а за дверями большой залы лётчики вовсе не собирались расходиться по своим комнатам. Казалось, что веселье только начиналось; кто-то завёл граммофон и всё чаще стали слышны смех и громкие разговоры. В гостиной, где они сидели, витал громкий запах табака. Наконец выйдя на улицу, я с наслаждением втянула ноздрями холодный, пропитавшийся морозной свежестью воздух, пряча прохладные ладони в карманах кожаной куртки. — Не могу там находиться, душно и оттого курить невозможно. — поёжившись от ветра, что коснулся открытой шеи, объяснил вышедший следом Лотар, достал из пачки сигарету и, прикрыв ладонью вспыхнувший язычок пламени, закурил, облокачиваясь на перила лестницы и, хмурясь, вглядываясь в высоту кобальтового неба. Он только тихо усмехнулся, когда я в задумчивости посмотрела на него. Спустя минуту двери отворились и на террасе появился Манфред и, прочистив горло, поднял воротник куртки, выдыхая облачко пара. Его большие ледяные глаза устремились в темноту, словно он пытался что-то разглядеть в этом поглотившем природу осеннем мраке. Постояв так мгновение и мельком взглянув себе под ноги, риттмайстер неторопливо начал спускаться по ступеням, вынуждая невольно последовать за ним. Он был странно тих, ни слова не сорвалось с его губ, когда мы шли вдоль широкой аллеи; деревья, высокие и стройные уже наполовину оголили свои длинные сучья, нависая над дорогой безмолвными стражами. Вскоре свернув, Рихтгофен вывел нас на огромное открытое пространство — перед нами раскинулось поле. Взлётное, откуда эскадрильи, каждый день поднимали свои самолёты для очередной смертоносной, головокружительной «кадрили». В душе упоительно заныло, прямиком к сердцу вместе с леденящим воздухом проник и дух свободы, что всколыхнул в груди тлеющую искру, побежал по рукам, огладил лопатки тянущим чувством, от которого сладко сводило горло. Благоговейный вздох сорвался с моих уст, когда я устремила взор к рассыпанным в бездонном небосводе едва видневшимся звёздам. — Так что же с Вами стряслось? — неожиданно нарушил тишину лётчик и остановился. Тонко пахнуло в воздухе примятой травой, осевший иней смутно серебрился под ногами. Он стоял передо мной; теперь я смогла заметить плескавшуюся в его глазах неясную и зыбкую тень заинтересованности. — Наверное я уснула… — догадка вылетела изо рта юркой синицей вместе с паром, что рассеялся, поглощённый в считанные мгновения вольным морозным эфиром. Оставшись наедине с Манфредом, я снова как когда-то почувствовала непривычную скованность; хотелось что-то поведать ему, рассказать, спросить. Я ощутила, как душа в очередной раз отозвалась теплящимся чувством, — И, если честно, соскучилась. Светлые брови мужчины дёрнулись вверх в удивлении, и он совсем тихо усмехнулся, полные губы растянулись в улыбке. — Неужели? — задев носком сапога замёрзший лист, Рихтгофен вышел чуть вперед, но затем снова остановился и обернулся, — Кажется мы виделись не так давно. — Да, но… Я уже скучаю. Вы всегда заняты. — пожав плечами, пояснила я, нагоняя лётчика, — Не могу же я постоянно звать Вас… Да, прежде, когда общение с авиаторами было в новинку, я не удосуживалась подумать о том, что разговоры в эфире слышат многие крылатые, зачастую просто не обращая внимания или же воздерживаясь от ответов. То был первый момент. Второй заключался в том, что разговор со временем мог легко обратиться так называемым «воркованием» и не важно о чём — засорять эфир «яблоками» теперь было смущающим и даже нагловатым занятием. — Так что воздерживаюсь. — сказала, а у самой в сердце ёкнуло смятение. Риттмайстер ничего не ответил. В тишине мы дошли до белевших в темноте шатров, раскинувшихся в ряд; они служили ангарами для «птиц» первого истребительного полка. Рихтгофен, подойдя первым и пошарив рукой, расправился с узлом и отодвинул ткань в сторону, предлагая пройти внутрь. Он шагнул вслед за мной. Полы шатра колыхнулись. Снова стало темно, однако глаза, привыкнув, смогли различить очертания чего-то большого. Ну, конечно, самолёт. — А ведь сказать Вам по дружбе, Вы многого ещё не знаете… — оказавшись за мной, лётчик дотянулся до выключателя и всё пространство ангара вмиг стало светлым. Перед нами во всей красе стояло изобретение Фоккера, столь полюбившееся Манфреду. Размах трёх крыльев, крошечное хвостовое оперение — эта машина требовала особого знания и отношения к себе. — Он прекрасен… Фоккер действительно сотворил чудо! — не узнав собственный голос, я неторопливо подошла к триплану, восторженно и почти любовно касаясь ладонью пламенеющего киноварью фюзеляжа. — О чём Вы, Манфред? Кажется, он остался доволен такой реакцией. Так и не дождавшись ответа, я оглянулась на аса. Рихтгофен сидел, закинув ногу на ногу на одном из многочисленных ящиков, стоящих тут же на земле. Его выражение лица было трудно прочитать — он опустил голову, сцепив руки в замок. Но после он выпрямился и оперся рукой о колено. Его взгляд был серьёзен. — Вы же понимаете, что всё не так? — сталь голубых глаз внезапно вонзилась в меня иглой неудобства. Полно развернувшись к лётчику, я в ожидании вскинула голову, — Что книги, что газеты, которые я могу дать Вам в руки — все описывают какого-то другого Рихтгофена. Ведь это всё неправда… В его голосе послышалась досада. Манфред весьма ревностно относился по отношению к «настоящему Рихтгофену», скрывавшемуся за его суровой внешностью. Спекуляций он терпеть не мог и потому ему ещё невыносимее было видеть кричащие заголовки газет «о новой победе Аса Германской Империи в схватке с врагом». Гордость, захлёстывавшая в начале пути, утихла, уступив место тяжести долга и смирению перед ним. — И «Красный истребитель» пострадал не в меньшей степени. — подвёл итог мужчина; видно он тоже испытал конфуз, потому как он взял с полки гаечный ключ, начав рассеянно вертеть его в руках, желая хоть как-то смягчить напряжение, сгустившееся над нами. — Он претерпел значительные изменения после того, что я надиктовал. Ещё надеются, что я приму их предложение уйти в тыл? Стать как и они бумагомарателем… Нет уж, увольте. Теперь всё встало на свои места. Вот только почему Рихтгофен решил заговорить об этом сейчас?.. Прежде всегда сдержанный и немногословный, он говорил так странно — открыто и откровенно. Несколькими секундами позже пришло наконец осознание — он рискнул найти в моей фигуре понимание. — Моя жизнь — война. Она здесь. Здесь мои люди, которых я не могу бросить. Если бы я последовал настойчивым уверениям верховного главнокомандования уйти с передовой в тыл… Это был бы самый ужасный поступок в моей жизни. — Манфред говорил медленно, хрипло, слепо глядя прямо перед собой. — Всё намного серьёзнее, чем все себе представляют. — Знаю. — проронила я, коротко кивнув, хотя я слабо верила в то, что лётчик поверил этому слову. Вздохнув и подойдя ближе, я, миг колеблясь в нерешительности, осторожно положила руку лётчику на плечо, невольно заставив обратить на себя взор, исполненный сомнения. — Вас боятся потерять. Это так и есть. Ведь представьте — Вы играете немаловажную роль. Можно даже сказать первостепенную, прежде всего для Ваших подопечных. Это будет большой удар для всех, если Вы не вернётесь. Хотя Вы и так знаете это, друг мой. От мысли на лице маковым цветом расцвела стыдливость и я, осмелев, заговорила. Было нелегко, подбирая слова, уверять Рихтгофена. Я говорила, а он всё слушал. Слушал и молчал. А потом вдруг усмехнулся и качнул головой. — Как же он сказал… — Манфред сделал паузу, словно что-то припоминал, — «о моей хтонической сущности не знает лишь наивная прекраснодушная молодежь». А она и вправду есть у меня. Мужчина поднял голову. Его взгляд потемнел — светлое небо заволокло грозовыми тучами, вдалеке грудной нотой едва слышно прокатился гром. — Она есть у каждого из нас. — спустя мгновения, пожав плечами и поведя носком обуви по мерзлой земле, я снова отошла к триплану, касаясь ладонью плоскости его алого крыла. — Могу ошибаться, но я, кажется, догадываюсь, чьи это были слова. На миг в шатре воцарилась тишина, мне вспомнилась фраза из одной из пьес. — «И самого кроткого человека можно довести до бешенства». Верно? Шумно вздохнув, я пробарабанила пальцами незатейливый ритм. Лётчик молчал, предавшись своим мыслям. Но в конце концов сзади послышалось шевеление — Манфред встал, оправив куртку. — Иногда Вы поражаете меня. — в голосе послышался лёгкий смешок снисхождения, будто он говорил это ребёнку, который снова соврал. Его рука дотянулась до выключателя, позволяя темноте вновь объять чернильным плащом ангар, оставляя позади недосказанное… — Чем же? — так же легко и чуть удивленно слетел с моих губ вопрос. Чуть нагнувшись, воздушный улан раскрыл полы шатра и оглянулся, замерев на долгие мгновения. Уголок его полных губ медленно пополз вверх, а в прозрачных глазах показался огонек иронии; тихий звук неверия вырвался из его груди. Покачав головой, он вышел на свежий воздух. — Вы говорите о тех вещах, которых никогда не видели, с такой уверенностью. — Мне приходилось много раз обжигаться. Возможно поэтому. — слишком уж рассеяно и словно в привычной манере слетели эти слова с губ, а ведь то было правдой; встав позади лётчика и, почувствовав, как нос тут же укусил морозец, я спрятала руки в карманы куртки. Похолодало. Приходилось часто наблюдать, что в компании своих людей бывший улан излучал уверенность и непоколебимость, однако, внутренне же он не всегда был так воинственно настроен. Со временем и я вдруг признала за собой обретённое хладнокровие. Годы, проведённые в классе у станка, соперничество, борьба на танцевальном поприще, строгая дисциплина, жесткость учителей, несправедливость и злые языки заставили открытую душу закрыться, стать сильнее этого. И потому, оберегая ранимую нежность в груди, я сама стала воином. — В любом случае мне незачем Вам врать. Услышав это, Рихтгофен развернулся. — Что ж, верю. — спустя время с толком ответил он. Мельком бросив взгляд в сторону, мужчина продолжил, — Но и Вы помните — никогда не лгите самой себе. Падать с неба не самое приятное занятие. — Ох, в этом можете нисколько не сомневаться! Никогда. — с уверяющей горячностью отозвалась я и решительно протянула лётчику руку. В его очах на мгновение отразилась растерянность, что сменилась доброй отзывчивостью. Он крепко обхватил мою руку своей, пожимая её, глядя глаза в глаза. Только спустя десяток секунд я ощутила какая теплая, даже горячая у него ладонь и какая холодная моя… В его светлых, прохладных как весеннее небо очах снова жило спокойствие, которому безропотно многие доверяли. «Если мы вдруг попадали в передрягу, мы знали, что Рихтгофен тут же придёт на помощь.» Ухо вдруг уловило далёкий гул, похожий на шум летящего на всех парах поезда, однако, кругом нас по-прежнему оставалось тихо; знакомый звук. Манфред ещё раз сжал мою руку, на этот раз чуть ощутимее, однако, его глаза потускнели, невидимые за козырьком фуражки. — Вам надо торопиться. Холодает. — в бодрой твердости его баритонального голоса послышалось сожаление, когда его хватка стала потихоньку слабеть. — Позвольте остаться, — не узнав себя, продолжила. — ещё немного… Я снова испытывала это чувство. Мне вдруг страшно захотелось высказаться, сделать нечто большее, чем простое прикосновение, остановить секундную стрелку времени и наконец пустить трещину по ледяной оболочке, которой он себя отгородил. Вернуть его, жившего мыслями по ту стороны границы, которую остальные лётчики переходили в особых случаях, в ныне подкрадывавшееся утро. И то было не скорое необдуманное желание. Я почувствовала, как в груди заныло, вынуждая глотнуть холодный воздух, тем самым усмиряя разбушевавшиеся сердечные порывы. — Неужели? Вы, кажется, говорили, что не задержитесь здесь? — в мужском голосе послышалась благодушная усмешка. — Говорила, но… — теперь уже мне пришлось пожать плечами и стыдливо улыбнуться, снова чувствуя поднимающуюся в душе неловкость. — Сердцу не прикажешь. — задумчиво проронил Манфред, согласно кивнув и опуская голову. Как же? Своему сердцу Рихтгофен приказал и даже дал зарок, (а с матерью объяснился), а сейчас… Он противоречил своей же заповеди. — Да и руки у Вас ледяные, Вы замёрзли? — Нет. Вовсе нет. — помотав головой, втянула ноздрями воздух, напоённый далёким зимним ароматом, а нос наверняка покраснел и кончики пальцев давно покалывают от обволакивающего тепла чужой ладони. — Бросьте храбриться. Вернёмся. — он не уговаривал, но вновь это был тон, не терпящий возражений, — Служили бы Вы в моей эскадрилье, я предпочёл бы оставить Вас на земле, а лучше отправил домой. Там быстрее всё проходит. Всю обратную дорогу до шато, где расквартировалась эскадрилья, мы молчали, только у самых дверей Рихтгофен настоял не отвлекаться на просьбы лётчиков остаться в их компании и следовать за ним. Действительно, с этим возникли некоторые проблемы. Уповать, что мы пройдём мимо поддатых молодых людей незамеченными было напрасной мыслью. А в глазах некоторых так и вовсе плескались любопытство и смутная догадка, куда так внезапно мог запропаститься их командир с «сестрой милосердия»; от одной этой мысли недовольство заклокотало в груди разгоравшимся пламенем. Однако никто не осмеливался озвучивать то, что он думал вслух, не желая встретиться с гневом, что омрачил наши лица суровостью, которая, впрочем, быстро сменилась бесстрастностью и невозмутимостью. А пока они хранили молчание и предавались сомнениям, я решила испытать, если не улучшить косвенно ситуацию, стоило только вспомнить слова Лотара о том, «что капитану нехорошо». — Зачем же Вы изводите себя? Вам плохо, потому что рана ещё не зажила. — начала я нести околесицу, для пущего эффекта нагоняя на лицо тень обеспокоенной настоятельности, замечая только, что на лице риттмайстера эти слова обернулись озадаченностью — его светлые брови нахмурились. Непонимание вперемежку со скрываемым возмущением от внезапно всплывшего в его голове образа следовавшей по пятам медсестры повисло над ним почти что осязаемым ощущением негодования — призрак прошлого был ему не по душе, потому я снова заговорила, — Однако же я догадываюсь, чем Вы руководствовались, принимая решение лететь. Уж я-то знаю, что значит «гореть своим делом»! Мужчина, теперь не улавливая абсолютно никакой связи, взглянул на меня похолодевшими очами — он молча требовал объяснений. Мой взор в ответ метко стрельнул в сторону опьяневших лётчиков. — Жаль только, не всем это понять… Ну, ничего. Благо я взяла с собой лекарство, с ним быстро полегчает. — поспешила я обнадёжить лётчика и быстро прошмыгнула перед ним на лестницу, стараясь поскорее укрыться от внимания эскадрильи. На втором этаже всё, как и везде было окутано темнотой, она будто бы следовала за нами; поднявшись и переведя дух, я только тогда поняла, какие глупости наговорила. Смешок нервозной стыдливости вылетел изо рта, когда я покачала головой, спрятав лицо в ладонях. — Изволите объяснить? — вырос сзади тенью Манфред и, обойдя стороной, повёл меня по коридору. Было здесь несколько высоких белых дверей, но все закрыты. Что ж, немудрено. Помнилось мне, что владелец поместья не был радушен к расквартированным в его замке лётчикам вместе с их командиром. Однако нескольких дней Манфреду хватило, чтобы исправить сложившуюся не в его пользу ситуацию. — Надо было спасти положение. — ответила я лётчику его же фразой, — Невыносимо чувствовать столько взглядов, подозревающих тебя в том, чего не было. Мужчина застыл; но после его лик наконец неспешно озарился, и он с лёгкой улыбкой в голосе задал вопрос: — А может всё же было? Присутствие женщины на аэродроме — нонсенс. — Знаю. И оттого всё это кажется ещё более странным. Не только для них. Правда, и как это могло случиться… — Иногда сила мысли может быть поразительной. — Манфред положил ладонь на ручку двери, — А она у Вас, насколько известно, огромная. Он был прав. Он обращался скорее к мечтательности, которая неизменно преследовала меня. Его слова заставили меня волей-неволей усмехнуться себе под нос. Сочтя правильным замолчать, я шагнула следом за ним и осторожно притворила за собой дверь. Сразу же в лицо дохнуло душным теплом; был здесь всего лишь один источник света и тепла — камин, полыхающий танцующими оранжевыми языками племени. «Это пламя успокаивает лётчиков; вечера, проведённые у раскалённых, тихо шипящих поленьев, для них незабываемы. Даже командир становится разговорчивым.» — вспомнились мне строки из дневника адъютанта, — «Истории, рассказанные у очага, оживают…» — Что ж, в таком случае располагайтесь. — отстранённо предложил Рихтгофен, указывая на кресла, развёрнутые к огню. Забытое ощущение спешно и ласково накрыло тяжестью плечи, заставив улыбнуться и протянуть навстречу приветливой горячности воздуха ладони. В голову закрались мысли о праздном времени, что вот-вот настанет, буквально через месяц… Отвлёкшись, я не сразу услышала, что Манфред задал вопрос. Он предлагал согреться чаем. — Если Вы будете… — тепло уже творило свое нехитрое, чудодейственное дело, обволакивая замёрзшее тело уютом; ответ мой прозвучал рассеяно и утомлённо, таяло и сидящее в голове осознание того, где и с кем я нахожусь. Однако лётчик не обратил на это должного внимания, скрываясь за дверью, оставляя наедине с тем состоянием, что обрушилось на меня приятной сонливостью. Закрыв рот рукой и чувствуя, как заслезились глаза от последовавшего зевка, я присела в кресло, пряча ладони в рукавах всё ещё не снятой куртки. Жар от пламени нежно целовал, гладил плечи, побуждая глаза сомкнуться и предаться неясным видениям, что навевала дрёма. Снова послышались шаги и слух уловил немецкую речь. Дверь толкнулась и я узнала голос адъютанта, чрезвычайно тихий; он, не торопясь, переступил порог комнаты, явно неся что-то тяжёлое, так как последнее тоненько задребезжало, заставив Боденшатца замереть. Он шёпотом обратился к Рихтгофену, видимо стоявшего за ним, и вновь в тёплой опочивальне повисла тишина, которая словно бы отрезвила меня, вынуждая открыть глаза и резко вскочить с кресла, оправляя кожаную куртку. Позволить другим видеть себя в первую же встречу в столь расслабленном состоянии да ещё и в комнате командира звена в этот момент было не только верхом наглости, но и сродни чему-то личному, чего я пока не могла себе позволить, особенно здесь. Ныне следовать обычаям прошлого было самой верным решением. И действительно, догадка подтвердилась — адъютант нёс в руках небольшой серебряный поднос с чайником и несколькими чашками. Его тёмные карие глаза отозвались смущённой растерянностью, что была поглощена сосредоточенностью, стоило ему осторожно двинуться к небольшому столу. — Я помогу. — участливо и как можно более спокойно произнесла я, кивнув и протянув руки к подносу, ловко перехватывая его, однако, сердце в груди заходилось как бешеное от молниеносной искры волнительного испуга, побежавшего по рукам и ногам. Дрожь, скользнувшая щекоткой по пояснице и устремившаяся к спине, была поймана в плен вмиг напрягшихся мышц, стоило почувствовать, как Боденшатц позволяет забрать посуду у него из рук. Фарфор неприятно звякнул только поднос опустился на холодную гладь стола. — Спасибо. На улице сейчас очень холодно. Адъютант коротко кивнул и уголок его губ всё-таки приподнялся, его тёмные глаза улыбнулись; смущённо тронув мочку уха, он пересёкся взглядом с Манфредом и ушёл, оставляя нас одних. Последний, мерно стуча каблуками сапог по полу, подошёл к огню, заворожённо глядя на его убаюкивающий бдительность танец. Вновь эта тишина, обязывающая стан тяжело напрячься в ожидании. — Может всё-таки снимете куртку? — Рихтгофен наконец вздохнул. Он мельком оглядел комнату и, поджав на мгновение губы, продолжил, — Могу взамен предложить только одеяло. Замерев с чайником в руках, не найдя, что ответить, я помотала головой, тихо усмехнувшись. Несколько горячих капель упали на серебряную гладь, застыв холодными жемчужинами. — Нет, лучше не надо. Боюсь, Вам потом придётся меня будить. Здешняя обстановка весьма располагает ко сну. — в голосе послышался отголосок улыбки, очи, сузившись, засмеялись, когда я наконец взглянула на воздушного улана, что уже подошёл к постели и сдёрнул с него белоснежное покрывало. -Уверяю, не будет ничего плохого, если Вы вдруг уснёте. — задумчивость рассеялась, и уже знакомая мне уверенность овладела его голосом. Рихтгофен, сложив одеяло, оставил его на спинке кресла. Признаться честно, идея была заманчива, но всё было не так просто. Чужая страна в мире снов, другие времена и порядки, неизвестность — всё это неминуемо крутилось в голосе красочным несвязным калейдоскопом — заманчивым и неправильным. Сердце сделало будоражащий кульбит, отозвавшись тягой глубоко в груди. — Спасибо за заботу, но я и так украла у Вас время. Я останусь на чай, а потом проснусь. — стараясь вернуть на лицо схлынувшее спокойствие, я передала лётчику чашку с дымящимся напитком и всё-таки сняла куртку. Тепло мгновенно полилось от лопаток к ногам; поддавшись тихой благодати окружения, я укрыла одеялом ноги, проваливаясь в мягкость кресла. Нагретые стенки чашки приятно согревали похолодевшие от смятения кончики пальцев. — Как хорошо… — вдруг радостно откликнулось во мне таинство момента. Смущения и след простыл, уступив место праздному умиротворению, объявшему всё моё тело. Озорство заискрилось во взгляде, обращённом к Манфреду, что был торжественно тих; его небесные очи обрели забытую всеми ласковость. — Представляете, как скоро всё это настанет? Снег… Он будет лететь с неба, его будет очень много. Будут снегопады и метели, когда ни один из вас, англичан или французов не пожелает «выйти на охоту», но захочет почувствовать ту радость единства, которая будет объединять всех в дни у разожженного камина. Вечера будут наполнены всевозможными историями, тостами и музыкой. Кто-то уйдёт в отпуск и воссоединится с семьёй и любимыми у высокой ели… Каждая человеческая душа будет напоена счастьем. Граница миров стиралась под натиском слов; намеренно не придавая значения условиям, господствующим в мире, где ныне находилась первая истребительная эскадра, я говорила о забавах, что придут в зимнюю пору. Как было на тот момент известно, многие лётчики сбегали из-за Черты, дабы отдохнуть от той суматохи, что творилась наверху, стало быть, и этот год не станет исключением. Лётчик слушал молча и лишь изредка кивал головой, осторожно потягивая горячий напиток. — Был 1915 год. — немного погодя сказал Манфред и всё его лицо вмиг озарилось каким-то особенным лучистым блеском, — 24 декабря. В тот вечер мы все собрались в гостиной у рождественского дерева, сверкающего яркими огнями; нам с Лотаром удалось покинуть фронт и вернуться домой в Швейдниц. Больше всего радовались мама и Ильзе. Как счастливо она смотрела на меня, когда мы пели «Тихую ночь», стоя подле нашей матери… Как же быстро пролетело время с тех пор. — Да. — тут нельзя было не согласиться, однако, — Всё ещё впереди, я уверена, так будет. От мужчины послышалась едва слышная ухмылка и в ответ он так же попросил рассказать что-то. И эта просьба так необычайно всколыхнула во мне тлеющие душевные угольки, что я, оживившись, начала своё неторопливое повествование. Будто доселе не существовавшее волшебство зимних вечеров невидимым духом заблуждало по тёплой, укрытой полумраком комнате. Жар, исходящий от камина, неизбежно побуждал расслабиться и отдаться сакральности момента. — Помимо всех тех эмоций, которые одолевают тебя, пожалуй, одно из самых чудесных воспоминаний об этом времени года, оставшихся у меня с детства, — голос у меня устал, и я, время от времени отпивая остывающий чай, невольно заговорила тихо и вкрадчиво. — это воспоминание о широком поле, занесённом снегом, и необъятной глубокой синеве, усыпанной мерцающими от холода звёздами. Я была тогда совсем ещё маленькой. Мне пять лет. Слишком поздняя прогулка. В ушах зазвенели эхом голоса родителей, друзей семьи, старшего брата, беззаботный смех, им отозвался попеременный собачий лай, пронёсшийся в воздухе бодрым рычанием и горячностью дыхания на щеках. Упругий толчок спереди выбил почву из-под ног, заставив завалиться на спину и громко рассмеяться. Звонкий свист рассёк округу затухшим огоньком, что взвился в небо и спустя считанные мгновения раскинулся в морозной высоте мерцающими алыми искрами. Громогласные восклицания потрясли всё пространство поля, замершего в светлом, искрящемся великолепии… Я так увлеклась, что не обратила внимания как лётчик перестал внимать моим рассказам. И действительно; повернувшись, я увидела, что немец, откинувшись на спинку кресла и подперев кулаком щёку, задремал. На ум тут же пришло воспоминание господина Глогау, которому посчастливилось ехать тем ночным поездом из Франкфурта в Берлин. Тогда, разглядывая своего соседа, что несколькими минутами ранее столь ловко вскочил на ходу в отъезжающий поезд, он поражался, как может человек так быстро впасть в сон? — Манфред? — громким шёпотом позвала я, наклоняясь в сторону Рихтгофена, но ответа не последовало, значит, крепко уснул. Тогда, чтобы не создавать лишнего шума, что ненароком мог его разбудить, я наклонилась и, прилагая некоторые усилия, тихонько вытащила сначала одну, а затем и другую ногу из узких, плотных голенищ сапог, оставшись в одних носочках. Отставив последние в сторону и укутавшись всё тем же одеялом, я прокралась к лётчику. Даже теперь на его широком лбу прослеживались тень обеспокоенной думы, обратившаяся строгой нахмуренностью. Он дышал ровно и тихо, и казалось, ничто не могло нарушить его глубокий сон. Стоя напротив него и пытливо всматриваясь в смягчённые неверным светом огня черты, я вдруг ощутила, как сердце почти что затрепетало, отозвалось пролившейся нежностью. Волна жара прокатилась по всей спине сухим бодрящим всплеском, за которым неминуемо последовала истома, заставляющая поддаться желанию. Стянув с плеч покрывало, я накрыла им спящего воздушного улана и, не сдержав доброго чувства, ласково, чуть слышно пробормотала: — Какой Вы всё-таки славный… — взор мазнул по густым светлым ресницам, остановился на щеке, неотвратимо медленно, запретно упал на его уста, заставляя бороться с внутренним зовом. Откуда-то послышался тонкий мерный такт — часы, возвышающиеся молчаливой тенью пробили второй час ночи. Вздохнув, я уж было развернулась и сделала шаг, но тут же замерла, втянув голову в плечи. Половица под ногой громко скрипнула; взгляд молнией метнулся к Манфреду, который сквозь дрёму пуще прежнего нахмурился и, с неудовольствием фыркнув, открыл глаза. — Что случилось? — сумбурно в замешательстве спросил Риттмайстер, подбираясь и замечая укрывавшее его одеяло. — Вы задремали. — я посмотрела в окно, за которым бушевала холодная чернильная темнота, — Уже поздно, мне пора. Выпрямившись и было оправив чуть задравшийся низ свитера, я вздохнула. — Постойте, я должен сказать… — лётчик на мгновение замялся, — Я должен сказать Вам, что безмерно рад, что этой ночью Вы оказались здесь. — его рука нашла мою и мягко, не настойчиво тронула запястье; указательный палец, тревожа чуткую кожу, в задумчивости вывел узор на внутренней стороне руки. — У Вас всё ещё впереди. Тайное беспокойство вмиг овладело моей душой, воздуха не хватало и одна рука взлетела к груди, стискивая между пальцев шерстяную ткань свитера, дабы утихомирить взыгравшийся ритм сердца. — Благодарю… — спустя миг отозвалась я. Голос подвёл, огонь признательности объял всё моё существо. И, повинуясь сиюминутному порыву, обхватив обеими ладонями его руку, я неторопливо на долгое мгновение прижалась к ней губами. А после… Это случилось прежде, чем мысль успела возникнуть из неизвестности, — его рука нежно оплела талию, потянув на себя. Он прижался устами к моему виску. Его губы мягкие, горячие, блаженно оставили чуткий покровительственный след, и они же осторожно и медлительно позднее накрыли мои. Что-то оборвалось внутри, сладостное ощущение вдруг окатило всё тело беспомощной мягкостью, вынуждая приблизиться, схватиться за его плечо. Его огонь вновь обжёг губы, но уже настойчивее, вопрошающе; щёки полыхнули маковым цветом и жар пробил испариной лоб, затуманил ум. Смакуя вдумчивое, но чувственное запретное первое единение, я теснее прижалась к его статному телу, вовлекаемая в ласковое лобызание. Так, дыша одним воздухом, мы пробыли в объятиях долгую минуту. Но вот Улан вздохнул и звучно разорвал единство покрасневших уст, изможденно сталкиваясь со мной лбами. — Как хорошо… — шепотом пробормотала я, прикрывая глаза и блаженно вздыхая. Вдруг стало так легко и я поняла, что тёплое чувство во мне же и разрешилось. — Манфред, смотрите… Сама того не осознавая, я прервала лётчика. Мои глаза широко раскрылись в неподдельном, почти что детском восторге. За окном белые пчёлы большими хлопьями летели с небес на землю, укрывая вуалью зыбкости. — Снег пошёл. Спешите. Первый снег и уже надо торопиться, но куда… — Уже? — как же здесь все-таки быстро летело время… — Да, Вам пора проснуться. — снова сказал риттмайстер, разрывая союз наших рук. Он поднялся, взял меня под локоть и отвел в сторону. — Вы так думаете? — тише прозвучал мой голос; серо-голубые, поддернутые пеленой непоколебимости глаза глядели со всей строгостью. В его душу вновь закрался прусский холод, что искусно терзал струны сердца. — Уверен. — ответил он, но после смягчился и лицо его неторопливо прояснилось. — Не грустите, Варвара, Вы только просыпайтесь скорее. — ворвался в мысли голос Манфреда, — И время пойдёт быстрее. Очи Рихтгофена отозвались мимолётной нежностью, заставив угасающий уголёк в душе затеплиться ответным чувством. Его рука рассеяно погладила предплечье, и он сделал шаг назад, медленно растворяясь в сумрачной дымке — черты лица, а затем и весь силуэт… Пол головокружительно ушёл из-под ног, отозвавшись во всем теле дрожью неустойчивости и большой высоты, в животе всё перевернулось, заставив шумно задержать от непредвиденности дыхание, и сделать спасительное содрогание ногами…

***

Дума недовольства не заставила себя долго ждать, прорезавшись на лице морщинкой меж бровей, стоило только увидеть, что это снова моя комната, знакомая темнота от задёрнутых штор и шум дождя, барабанившего по крыше. На часах половина первого, означавшие, что в доме никого, кроме меня. Что ж, неплохо. Поток мыслей прервал звук, донёсшийся из ванной. Снова что-то упало? Мысль, что это кот тут же отсеялись, стоило слуху уловить тяжёлые шаги, словно кто-то с осторожным усилием передвигался по коридору. Вскочив с кровати, не отрицая закравшийся в тело страх, я в замешательстве приоткрыла дверь комнаты, тут же замирая, видя перед собой нечто большое, нахохлившееся. Тело странного нежданного существа покрывали белоснежные перья, оно неуклюже ступало огромными лапами с заточенными когтями по деревянному полу, прижимая слишком уж большие крылья к телу. Мне показалось или я действительно услышала, как Крылатый приглушённо чертыхнулся, подтверждая мимолётную догадку? — Это что ещё за Чудо-Юдо? «Существо» тут же подняло голову, растерянно глядя на меня небесными глазами, в коих мигом отразилось смущение. Щёки нарушителя спокойствия порозовели и он улыбнулся. — Эрих, ты? — не сдержав смешок, я оперлась спиной о косяк двери, оглядывая новоявленную лётчиком ипостась, — Белокурая ты гарпия. — Я. — признался Хартманн, переступая с лапы на лапу, — Погодка ни к чёрту. Можно у Вас заземлиться на несколько часов? Отказать взъерошенному Хартманну было непосильной задачей. — Оставайся, конечно. Только вернись в своё нормальное состояние, ладно? Глаза немца лучезарно сверкнули и он развеселённо поспешил ответить: — Так точно!