Вечное лето

Вкус ванильного латте, как и сырость, витал в холодном, пропитанном дождливой влагой, вечернем воздухе. Будто ещё неделю назад — последний день лета — тепло, которое вполне можно было окрестить жарой. Солнце пекло голову и нагревало выложенную причудливым рисунком плитку. Всё ушло, однако, любители чудесной поры до сих пор оставались верны мнению, что бабье лето все же вернётся в столицу. Поёжившись от пробежавшего по спине холодка, когда подул северный ветер, я краем глаза уловила, что Рихтгофен, стоящий ну самых перил балкона, тоже беспокойно вздохнул, спрятав нос в поднятый воротник шинели. Но стоял он всё так же гордо выпрямившись, широко расставив ноги и вглядывался в призрачно светлеющую на горизонте даль. Аэропорт; каждые десять минут можно было слышать над домом очередной мерный гул снижающегося лайнера. Откашлявшись в сторону, я сделала новый глоток горчащего на кончике языка напитка. — Хандрите? — повис в безмолвном вечернем шуме природы вопрос Барона, заставивший меня отрешенно поднять на него взор. — На Вашем месте я бы уже пошёл на боковую, а не засиживался на холоде. Не высыпаетесь, а после заболеваете. Неужели Вам мало того, что было прошлой осенью или в хотя бы в феврале? Ох, это была его излюбленная тактика — наставлять и отдавать приказы. Но он ни в коем случае не любил, когда кто-то имел смелость делать ему ответные замечания. ЗаботливыВкуй, строгий, не терпящий возражений душка. Да, именно душка, умеющий беспрепятственно выходить даже не из самой приятного общения обходительным и воспитанным кавалером. Ещё, конечно, глаза. Глаза были отдельной страницей, которую я так лелеяла в этом лётчике… — Манфред… — умоляюще протянула я, сделав ещё один глоток оставшегося на дне кружки цимуса и, скривившись уже от неприятной горечи, встала со стула, сунув руки в карманы. — Ну что Вы, право, не узнаю Вас. С каких пор Вы стали таким? — Каким? — ожидающе выдал воздушный улан, разворачиваясь и склонив голову. — «…как орлица над орлёнком…» — сказала я строчкой из стиха, — Заботливым что ли? Произнеся это, я улыбнулась, взглянув на Рихтгофена. Попала в точку. — А Вы, Варвара, имеете что-то против? Если так, то я прекращу. — теперь уже он засадил в яблочко; его светлые брови непринужденно дернулись вверх, когда он чуть свысока глянул мне в глаза. — Герр риттмайстер, в таком случае я настаиваю… Делайте то, что Вы сказали, в точности наоборот — не прекращайте. — я коротко выдохнула; легкие клубы пара мельчайшими пылинками растворялись в воздухе. — Честно, я не хочу спать… И даже несмотря на то, что прошлая осень была не самой приятной, нынешняя начинается очень хорошо. Игриво сощурившись, я бросила взгляд на мужчину, и смущённо ухмыльнулась. Не веря самой себе, я все же осознавала, что самозабвенно купаюсь в любви к этому человеку. И если я в некоторых аспектах все ещё испытывала неудобство, навеянное воспитанием и возможной встречной прусской холодностью, то Манфред нетипично для самого себя смелел. Порой казалось, что молчаливого немецкого лётчика будто подменили. — Действительно, я бы даже сказал… прекрасно. — вдруг ни с того, ни с сего решительно, но тем не менее спокойно ответил он, принимая вызов. — Что же в таком случае сделать, фройляйн Варвара? Утомить Вас? С этими словами я почувствовала, как он прижался ко мне одним боком, заставляя развернуться к себе. Где-то на затворках сознания я думала: должно быть в этот вечер он хотел забыть об обязанностях и нарушить границы дозволенности, а я, наоборот, стояла неприступной скалой, прекрасно понимая, что раззадориваю его ещё сильнее. Манфред, в отличие от других лётчиков, был наделён ещё и невероятной способностью выжидать — он шёл к своей цели медленно, но верно, в то время как другие от нетерпения срывались. — Ну? — улан мягко подталкивал к действиям. Склонив голову и словно бы оценивая, я пробежалась взглядом по его мундиру, остановилась на мальтийском кресте и дотронулась до того места, где стоячий воротник кончается, уступая место горячности мягкой кожи шеи. Одежда, хоть она и тёплая, все равно казалась прохладной по сравнению с тем, какие животрепещущие чувства возникали при таком контакте с чужой плотью. А вот щёки его были немного покусаны холодком. Пальцы вновь соскользнули, теперь уже на воротник его шинели, впились в него хватко, не давая отстраниться. И, коротко выдохнув, чувствуя легкую пружинку в животе, чуть приподнялась на полупальцы и оставила близко к его губам мягкое мимолётное прикосновение своих. И, выждав мгновение, я уже хотела отстраниться, но Барон успел обвить мое предплечье крепкой рукой. — Дразните? — шумно дохнув холодным воздухом, пробормотал он. — Беру пример у Вас, у Аса из Асов… — лишь уклончиво промолвила я в ответ и улыбнулась той самой улыбкой, которую он называл обезоруживающей. Именно этот эффект она и заимела, причём довольно резонно — то было правдой. — Варвара. — тверже и настойчивее прозвучал голос улана. — Я ведь тоже могу заставить Ваше сердце трепетать. Думаю, не стоит напоминать о том сне? Такие воспоминания бывают достаточно яркими, не так ли? Проходя мимо, я вернула ему вопросительный взгляд. Он помнил… Однако… — Полагаю, тогда Вам следует поймать меня? —спрашиваю, прекрасно осознавая, что Ас сделает это без всяких трудностей и промедления. — Не сомневайтесь… — обнадеживающе произнёс он, делая шаг следом. Переступив порожек балкона, я усмехнулась себе под нос. — Полагаю мне под силу вскружить Вам голову, даже не захватывая Вас в вынужденный плен. «Красный Барон» помнил. Той осенью, когда простуда одолевала, он навещал меня довольно часто. Хватало мамы, которая то и дело напоминала пить лекарства, так ещё и Рихтгофен, заглядывая поздно вечером, настаивал на лечении.

***

— Всё, всё, прекратите! — умоляюще уклонялась я, преграждая руками путь кружке с горячим чаем. — Это пытка! На эти отнекивания, выдержанные в неприятном стиле кисейной барышни, Манфред реагировал смиренно, словно бы они для него были пустым звуком. Он уже имел подобный опыт с Удетом, когда тот пытался увещевать его, что обострившаяся ушная болезнь не так уж и беспокоит его. — Это не пытка, это необходимость. — его холодный тон начинал понемногу выводить из себя. — Бесчувственный… — надувшись, пробурчала я, складывая руки на груди и снова мотая головой, когда Ас перестал свои попытки напоить меня немного горчащей от плавающих порезанных кусочков имбиря жидкостью. — Возможно. — согласясь, промолвил Манфред, глядя на чашку в руках, — Хотя как, если я прошу Вас следовать моим советам? Я не из тех людей, которые дают их как ложную надежду для собственной выгоды. — Верю. — руки устало упали на одеяло в досадном жесте. — Но сколько можно-то?! — Сколько надо, столько и будете пить, пока не поправитесь. — качнув головой, мужчина опять сделал шаг вперёд к постели и протянул кружку с потихоньку остывающим чаем. — Не противьтесь, выпейте и не мучайтесь… Немного раздражённый вздох сорвался с губ, когда я подняла взор на риттмайстера. Проницательные светлые глаза, которые смотрят с легким укором на мои капризы. И как ему удавалось сохранять поистине ангельское спокойствие, не поддаваясь на мои уж слишком детские манипуляции? «Не буду!» — обиженный громким голосом ворвалось воспоминание в голову. Маленькая девочка противно кривится, когда видит, как мама наливает в глубокую тарелку наваристый борщ. Ох, да, супы в детстве я теперь не могла!.. А потом в глазах вспыхнуло капризное и хмурое лицо маленького Рихтгофена, сжавшего кулачки и противившегося от довольно ласковой, но тем не менее очередной настойчивой просьбы семейного врача сделать прививку. За свою твердолобость Манфред и поплатился ослабившимся здоровьем; корь украсила всё его тело красными пятнышками. И все же, незаметно улыбнувшись от неловкости момента, я протянула руки и взяла осторожно, чтобы не расплескать, кружку. Щёки снова потеплели. Ох, и какая же всё-таки гадость этот имбирь! Чай обжёг горло, оставив легкое жжение на языке. — Который час? — Половина двенадцатого. — спустя время оповестил лётчик. Я завороженно проследила, как цепочка брегета змейкой исчезла в широких карманах галифе и, коротко вздохнув, он сказал, — Я лечу… — Ну, летите… Летите. — а что ещё оставалось говорить? Признаться честно, я всё никак не могла смириться с такими внезапными уходами; это удручало и заставляло ворочаться в постели ещё добрых полчаса. — Будьте осторожны и… Не отпускайте, пожалуйста, в полёте ручку управления. Барон, удивившись таким словам, застыл, повернувшись ко мне, словно бы его застали за чем-то, что он так старательно скрывал. Но после, качнув головой, невесело усмехнулся. — Однако. Подумать только… — проронил он, натягивая на ладони потёртые перчатки. — Что ж — будет так. Он это сказал скорее для моего успокоения, уверяя, что последует моим словам… В воздухе Рихтгофен совсем не тот, которым бывает на земле. Он любил иногда расслабляться в воздухе, даря триплану медленно перевернуться с ног на голову. «Красный Дьявол», которого даже при всём желании никто не в силах остановить. Поэтому такому ответу я нисколько уже не удивилась, только кивнула головой, когда тот цивилизованно вышел через дверь в коридор. Да, манер и воспитанности у риттмайстера хоть отбавляй. Это тебе не Йохен с его замашками а-ля: «И так сойдёт. Через забор можно сигануть!» Только когда опустошила половину графина с водой, тем самым избавившись от преследующего меня надоедливого и мешающего жжения, я уснула. Сон на этот раз долго ждать не пришлось.

***

Это были видения, странные и оттого навевающие чувство некоего страха, будто в целом мире я осталась абсолютно одна. Вот танцевальный класс, педагог, подруги, но все они смотрят сквозь. Не видят, только смотрят на то место, где я стою, говорят о предстоящих выступлениях и, шутя, смеются. Липкий страх, жуть… Никто не слышит. «Как же так?!» — отчаянно пульсировали слова в сознании и, наконец, не выдержав всепоглощающей тишины, я вылетела пулей из класса и, выскочив на лестницу, понеслась вверх, минуя сразу несколько ступеней. Мозг даёт установку: «Только быстрее!», как если бы я бежала от опасности. В какой-то момент я почувствовала, что мои ноги не касаются пола, словно стали мягкой эфирной материей. Но боль от долгого бега помнили мышцы; икры свело судорогой и, тихо зарычав от ужасного ощущения тяжести и невозможности пошевелить ступней, я споткнулась, со всего маха по инерции приложившись телом к бетонным, отшлифованным холодным ступеням. Боль прошила тошнотворным уколом колени, прямо как в тот раз, когда совершая бег на носках балетной обуви, попала ногой в ямку и со всей силы точно так же бахнулась на пол. Чувство не из приятных. Стон вырвался сквозь стиснутые зубы, потом ещё один, когда я, крепко зажмурившись, деревянными руками пыталась растереть место болезненно сковывающего ушиба. — Ай… Твою ж… — протяжно и сипло прозвучал мой голос. Но далёкого эха лестничной площадки не последовало. Что ж успело произойти за эти долгие мучительные секунды? Запахи, окутывающие меня, показались весьма знакомыми и я… Открыла глаза. Дом, третий этаж. Огляделась, взаправду ли? Действительно, множество цветов, приносящих аромат зеленой свежести, подставки, пустые кадки. Но… В какой момент стало так темно за окном? Ведь только что же было совсем светло. Поднимаясь с пола и нахмурившись, я невольно засмотрелась в темное продолговатое чернильное окно. Всё тот же пейзаж: крыши домов напротив, не далёкий лес, сигнальная вышка для самолётов, сразу несколько мерцающих огоньков высоко в небе и их тихий нарастающий гул. Спокойствие и стихающая тревога; вздохнула и отряхнула ладони, которые тоже отозвались мимолетным жжением — здесь тоже на некоторых местах содрала кожу. Эх, пустяки по сравнению с тем, что бывало после неудачного приземления… Но вот так странность. Всегда закрытая дверь в кладовую, самую холодную кладовую была приоткрыта и по полу лилась холодная струя желтого света от одиноко висевшей лампочки. «Может кому-то что-то понадобилось? Хотя что? Стекловата? Наврядли…» — и тем не менее я, медленно и осторожно, стараясь не делать резких движений, дошла до двери. «Ох, стыд мой! Что за винтажный стайл!» — задорным восклицанием голос подруги прорезался на затворках сознания, улетая под явившийся взору высокий потолок. Дальше — лучше. Я в последний раз обернулась глянуть на уютную обстановку родного дома и шагнула в новый интерьер. Здесь было действительно очень красиво. Какая-то просторная комната, вернее, её разумнее было бы назвать сквозным залом. Что удивительно, я осталась в балетной форме — темно-синий купальник и такая же темная полупрозрачная юбка доходившая до середины бёдер, трико и красные же гетры — ну, чудесный расклад вещей… Ничего и не скажешь. «Хм, а ведь довольно уютно.» — подумала я про себя, вспоминая холодок, окутывающий весь третий этаж. С тихой улыбкой отметила несколько кресел, стоящих рядом друг с другом и лампу на высокой ножке, от которой лилось тёплое свечение. Картины с пейзажами на стенах, чей-то портрет. Единственная, кто с гордостью и высокомерием взирал на меня с одной из картин, была амазонка, вздыбившая чёрного красавца-жеребца. Возле ног коня вились, радостно виляя пышными хвостами, три борзых. Недурно. Усмехнувшись, я продолжила медленное изучение того места, куда меня волей-неволей занесло. Догадка мимолетной искрой затлела в уставшей голове, однако, пока я не увидела ничего такого, что могло бы подтвердить мои судорожные метания. Было тихо-тихо, и только вдалеке, словно бы из-под воды раздавались чьи-то глухие голоса. Слух прорезало эхо — кто-то громко хлопнул дверью и в конце зала показались две фигуры. Это были мужчины. Один из них что-то сказал другому и в следующий момент смех раскатисто улетел под высокий потолок. Скорее всего, они уже были навеселе и направлялись к выходу, что-то увлечённо обсуждая и, видимо, пока совсем не замечая моего присутствия. По мере их приближения я могла различить, что одежда-то их не совсем обычная, не советская с её простотой и строгостью и даже не времён Имперской России… Да что уж, даже если отдалённо по стилю это напоминало далёкое начало ХХ века, это была не гражданская одежда. Форма… Теперь я точно узнала её по наградной красно-чёрной ленте, пропущенной через пуговицы кителей. Кайзеровская Германия. Стоячие воротники, мундиры цвета фельдграу. Лица с чёткими очертаниями, но смягченные и чуть разрумянившиеся от алкоголя. Наполовину расстегнутый мундир у одного из них; у другого же он вовсе отсутствовал. Последний в руках крутил медленно тлевшую сигарету. «Что ж, к чему играть в прятки, когда мы встретились лицом к лицу?» — смиренно, однако, волнующе зазвенела фраза в голове, когда я, наконец, нашла в себе силы сделать шаг вперёд. Колени отозвались дергающей болью, заставив меня взяться для большей устойчивости за спинку близстоящего кресла. — Оh, mein… Тот коньяк действительно очень хороший или это правда, что я сейчас вижу? — на удивление, русская речь вылетела вместе со спиртными парами наружу; это что, Удет? Да-с, в жизни он кажется более развязным, чем на фотографиях. Светловолосый, немного смущенный внезапным появлением и держащий себя в рамках, слегка улыбающийся, с добродушными голубыми глазами. Что ж, таким он и предстал передо мной, правда алкоголь уже успел сделать своё нехитрое расслабляющее дельце. — Фройляйн Варвара? Ох, Бог ты мой, я совсем не заметила того, кто стоял рядом. Младший Рихтгофен был не менее ошарашен произошедшим и, спохватившись, начал торопливо застёгивать мундир на все пуговицы. Его фигурные губы сжались в тонкую линию, а длинный прямой нос на мгновение сморщился, посылая морщины меж бровей. — Как Вы… здесь? В таком виде? — один за другим сыпались вопросы, пока лётчик приводил свою форму в порядок и с плохо скрываемым недоумением вперемешку с любопытством взирал на мой внешний вид. — Думаете, я знаю? — протянула я, качнув головой и, закрываясь, сложила руки на груди от товарища Лотара, который с довольным видом скользил масляными глазами по моей фигуре. В ответ на это я не нашла ничего путного, кроме как — С репетиции, а что… Не скажешь? Сомнение каплей сорвалось с моих губ, теперь заставив и меня переминаться от испытываемой неловкости и пытливого взгляда обоих мужчин. — Великодушно простите, но нет. Я бы сказал то, что я думаю, но это Вам может… — Как девушка легкого поведения? Я так выгляжу? — с готовностью вырвалось у меня. Нет, не обида, а наоборот; я почувствовала прилив неожиданного веселья, глядя на растерявшихся офицеров. Вот так впечатленьице под конец дня, товарищи летуны, не правда ли? Эх, господа, что ж с вами станется, когда вы увидите современный балет XXI века? В обмороки попадаете? Хотя, нет; все же это не сравнится с тем, что приходится им испытывать на высоте в пять километров. — Ну, в конце концов, Лотар. Понимаю, для Вас эта ситуация несколько необычна, но и Вы поймите. Это чистая случайность! Я ведь не выкидываю перед вами что-то сумасбродное… Говоря это, меня поразило с каким сожалением и горячностью я произношу эти слова, даже Удет с далёкой осмысленностью постарался взглянуть на меня пьяными очами. — А ведь и правда. — облизнув пересохшие губы, наконец выдал Эрнст и втянул носом тёплый воздух. — Но Вы, фройляйн, рискуете подвергнуться нападению с нашей стороны. Нет-нет, не думайте; мы не англичане с их замашками, что Вы!.. Даже будь бы я трезв, не смог бы не отметить, что у Вас весьма чудесные шасси. — Oh, mein Gott… — только с громким раздражённым вздохом вылетело у Лотара, когда после неудавшегося комплимента Удет, немного качнувшись, засмеялся, затягиваясь новой порцией никотина. Младший Рихтгофен двинулся вперёд, проходя меж других кресел и что-то ища. — О, я так и не представился! Удет. — хм, надеялась на красивые переливистые речи, а немец обошёлся лаконичным военным стилем. На самом деле неплохо, в его-то состоянии. — Но Вы можете звать меня Эрни. Да не бойтесь Вы, я не кусаюсь! Он все же заметил, как я немного нахмурилась и повела плечом, когда его тело наклонилось в мою сторону. Нет, я и вправду не боялась, но неприятный осадок спиртных угарных паров заставлял невольно отстраняться от него. К нам поспешно вернулся Лотар. — Вот, возьмите пока это. Думаю, позже Вам смогут предложить что-то из одежды… Наверное. — конфузливо сообщил он, расправляя в руках шерстяное покрывало и накидывая мне его на плечи, и критично осматривая со всех сторон, как старший брат. — Мне проводить Вас? — Не надо, я сама. — попыталась я согнать с себя преследовавшую меня тень боязни. — Лотар! — возмущённо протянул Удет, разводя руками и отклоняясь корпусом назад в недоумении. — У тебя покурить есть? Вот иди и кури, я скоро приду. — никакой немецкой чрезмерной учтивости, от фраз и до жестов, всё, как если бы они были русскими. Наконец, младший брат командира легонько хлопнул меня по плечам и сказал, — Что ж, пойдёмте, я Вас всё-таки провожу. Его рука аккуратно легка мне на спину и слегка провела по ней вверх-вниз; уже без слов офицер успокаивал мои разбушевавшиеся нервы и сердце, которые теперь готовы были сорваться во все тяжкие, лишь бы не заявляться в таком виде перед всей Ястой. Несколько шагов, где-то в животе проскочила и после понеслась по рукам и ногам нервная дрожь, заставившая издать тихий волнующий звук. — Ну, полно Вам, успокоитесь. Всё будет в порядке. Вас же не ведут в плен или, того хуже, не ведут убивать. — мерно и ободряюще проговорил Лотар, приподняв темнеющие брови; его рука переместилась на талию и пальцы несильно сжали мой бок, призывая утихомириться. — Боже, ещё и этого мне не хватало. — с шипением втянула через сомкнутые зубы воздух и шумно выдохнула его. Прикрыла глаза, ощутив на мгновение, что ещё чуть-чуть и упаду, если не возьму сейчас же себя в руки. Ещё раз вдох и резкий выдох. Теперь немец только усмехнулся, качнув головой, и взялся за ручку двери. Щелчок. Последовавший тихий скрип. Будь, что будет. Дверь открылась, тут же в нос ударил крепкий запах табака, невольно заставивший тихонько откашляться; многие из присутствовавших здесь курили. Брат командира сделал шаг вперед, потянув за собой, побуждая идти следом. Теперь я уже с уверенностью могла сказать, что успешно проскользнула в мир тайных грёз… Однако всё оказалось не так просто. Появление девушек на фронте — явление редкое, да что уж там, единичное. Исключение составляли лишь медсёстры и-то… Стоило только вспомнить, как сослуживцы описывали в своих дневниках появление сестры милосердия, ухаживавшей за раненым лётчиком, и как настроение последнего сразу менялось, то краска предательски покрывала щёки и касалась огнём ушей. Идея пройти незамеченными с треском провалилась; за нами змеёй следовали вопросительные взгляды и тихие фразы. Наконец кто-то из присутствовавших не выдержал и спросил: — Лотар? Кого ты там прячешь? — резко остановившись, я задержала дыхание, когда вытянутая рука младшего Рихтгофена предупреждающе сжалась в кулак. Ну же, импровизатор-фантазёр! Лотар… Офицер казался ошарашенным внезапным разоблачением «тайного» следователя. Он в растерянности поглядел сначала на дверь, потом на лётчиков, а после снова на задавшего вопрос. — Это… Сестра. Капитану снова нехорошо. — вырвался с паузами убедительный тон, но ноты сомнения скользнули в молодом голосе, разрушив твердость. Оппонент задумчиво протянул что-то на немецком. — Ты уверен, что на нашем аэродроме могут оказаться хорошенькие сёстры милосердия? — кажется, этот «кто-то» поднялся со стула и двинулся в нашу сторону. — К тому же странно. Он не переносит вид женщин на фронте. Теперь-то, когда Лотар со слабым сопротивлением отошел в сторону, когда свет на миг невольно ударил в лицо, а затем снова потух, я увидела перед собой ещё одну любопытную фигуру. Бойкое, почти что мальчишеское лицо, с легкой хитринкой в зеленоватом взгляде, вьющиеся, тонкие, но густые волосы. По едва заметной ухмылке и округлым глазам я узнала и этого представителя летучей команды. Командир 10 Ясты, агрессивный, любящий пошалить в небе, любитель женщин и вина — Вернер Фосс. Его взгляд с интересом бегло прошёлся по моему «хромавшему» внешнему виду. — О, если бы не головные боли риттмайтера, она бы осталась с нами. В таком-то виде… — его голос понизился, но интонация зацепкой улетела вверх, стоило ему склонить голову, глядя на выглядывавшие из-под покрывала красные гетры. — Хотя, мне кажется, эта боль не настолько невыносима; он снова за картами, готовится к завтрашнему дню. Кажется, это развеселило Лотара или же наоборот, заставило усомниться в правильности своего решения, так как из его уст послышался согласный, немного нервный смех. Фосс, вздернув голову, бросил взгляд в сторону прикрытых дверей, за которыми теплился ровный свет. — Да, но так или иначе… — Это не сестричка, кто это? — Вернер перебил возразившего Лотара, убирая его руку, закрывавшую меня, но младший Рихтгофен оказался непреклонен. Стиснув зубы, он что-то грубо пробормотал на немецком, преграждая путь лётчику, но тот лишь откинул её, словно надоедливую муху. Завязалась перепалка; будто дети они хоть и не сильно, но боролись за «игрушку», вот только один пытался её защитить, а другой заполучить. Другие пилоты, сидевшие на диванах и вокруг стола подобрались на своих местах. Предупреждающие восклицания слышались со всех сторон. — Вернер, что на тебя нашло? — Лотар. Рядом под ногами что-то шаркнуло, заставив невольно оторваться от созерцания выяснения отношений между товарищами по команде, и посмотреть вниз. Три тёмные фигурки с гладкой искрящейся шерстью проскользнули мимо, ринувшись к двум мужчинам. Таксы. Видно до этого они незаметно сидели на руках у авиаторов или же, свернувшись калачиком, лежали под столом. Их громкий и звонкий лай эхом отскакивал от стен; окружив лётчиков, виляя хвостами, они бегали вокруг них и, подпрыгивая на месте, становились на задние лапы, стараясь обратить на себя внимание. Я с ужасом поглядела на всё еще закрытые двери другой залы. Сиюминутное решение о прекращении драки за моё разоблачение не требовало отлагательств. — Господа, прекратите. — несколько мужчин уже вскочили с мест, принявшись разнимать этих петухов. Ну, право, что за ерунда — затевать подобное. Из-за чего? Моя просьба не была услышана, потонув в чужих голосах, смешавшихся в один сплошной гул, прерываемый неконтролируемым лаем раззадорившихся собак. — Хватит! — Что здесь происходит? Ну, всё. Вот и доигралась… Как гром среди ясного неба, чего я так опасалась, случилось. Двери порывисто распахнулись и в дверном проёме появился тот, перед кем я страшно боялась показываться в таком виде. Командир всей истребительной группы, разозлённый и строгий, он сделал шаг вперёд, окидывая всех взглядом холодных больших глаз. — Герр риттмайтер! — собранно и громко вдруг сказал один из офицеров, вытянувшись по струнке. Голоса утихали; пилоты, шикая, отгоняли от себя назойливых такс. — Джентльмены. — появившийся силуэт сзади старшего Рихтгофена ступил в круг света. Господи, и его адъютант тоже здесь! Это конец. Я не успела ускользнуть от его раздражённых глаз. — Позвольте, кто это? Герр риттмайстер? Бредовая мысль искрой пронеслась в голове, но… Спасаться бегством сейчас было бы достаточно опрометчивым поступком с моей стороны. Сделав лишь несколько неуверенных шажков назад, я услышала, как им отозвался чей-то резкий решительный шаг. Подняла на мгновение взор, но тут же столкнулась с озадаченными знакомыми глазами. Рихтгофен сейчас казался донельзя растерянным; его рот слегка приоткрылся в удивлении. Он всё еще продолжал хмуриться, старался сохранить последнюю выдержку, что у него осталась. — Добрый вечер… Герр риттмайстер. — пробормотала я, посильнее натягивая на плечи съехавшее покрывало и, наконец, обретя внутреннюю каплю уверенности, бегло обвела всех взглядом. — И вся честнáя компания.