Далёкий горизонт (A Distant Horizon)

Теперь он был стариком, чьи пальцы стали узловатыми, суставы – опухшими, а вены с возрастом вздулись, как верёвки. Кожа, свободно облегающая тонкие кости, стала сухой и полупрозрачной. За последние несколько лет он стал намного медлительнее, а время, изоляция и чувство вины старили его так же уверенно, как и противоестественная дезориентация от того, что он оказался отброшенным назад, в альтернативную временную шкалу, где он словно стоял чуть в стороне и смотрел на мир сквозь очки, которые стали не по возрасту. Как время пришло для всех живых существ, так же оно пришло и для Спока, но его сердце продолжало стучать, и он решил исправить то, что сделал неправильно. В его распоряжении было личное крыло в доме Сарека; в эти полные отчаяния времена его отец не желал отказываться от родственных связей в любой форме, в какой бы он их ни обрёл. В быстро растущей Новой Вулканской Академии Наук у Спока была собственная лаборатория и личный бюджет. В Совете Старейшин у него было своё место, и никто не упоминал о его склонности улыбаться, хмуриться или пожимать плечами, если он желал так делать. Но он был одинок во всех отношениях, а имя, которое он взял, Селек, произносилось приглушённым тоном. В таких маленьких общинах не было секретов, и, следовательно, он стоял вне рамок разрушенного и заново подлатанного общества колонии как тот, кто сыграл свою роль во всеобщем горе, столь монументальном, что оно искалечило тех, кто пережил психическую реакцию шести миллиардов погибших в одно мгновение. Жители Нового Вулкана знали, кто он такой, и держались от него подальше. Спок принял это как должное. Его старые руки двигались по клавиатуре с медлительностью, которая должна была разочаровать и встревожить его, но он лишь терпеливо преодолевал свои новообретённые ограничения. Эта формула не давала нужных результатов; там должна была быть червоточина, да, но всё, что было бы в неё втянуто, вывернулось бы наизнанку за мучительную наносекунду. Спок откинулся назад и потёр усталые глаза. Теперь он утомлялся намного быстрее. Он моргнул, избавляясь от липкой расплывчатости, но не раньше, чем его искажённое зрение смешало на экране одну ошибочную формулу с другой. Спок выпрямился, в его мозгу кололо. Он так долго боролся с непоколебимыми числами и непреклонными формулами, что его чувство времени колебалось и увядало, словно цветок в засуху. Но затем, спустя долгое время после того, как другие учёные отключили свои станции и отправились по домам, спустя долгое время после того, как желудок Спока начал громко жаловаться на состояние пустоты, она появилась там, на экране его компьютера – полная и ясная, франкенштейнова строка букв, цифр и символов, внезапно ставшая очевидной: путь домой. Спок позволил себе рассмеяться.