Маленькая моя

— Ну что жена, иди к мужу. Она улыбнулась, заговорчески сверкнула глазками и держась за его руку, присела ему на колени. Опустилась красиво, грациозно, чем заставила его провести пальцами по пояснице. Его прикосновения отозвались разрядом тока по всему телу. Господи. — Лебёдушка моя, — он был готов усыпать её всеми комплиментами и ласковыми словцами, которые вообще существовали на свете, но её нежная ухмылка будто пригвоздила его к месту. А как по другому реагировать на то, что в руках твоих сидит мечта? — Миша, — тихо позвала и потянулась к губам. А Громов словил это короткое касание и втянул её в поцелуй, заодно крепко прижав к себе её стан. Она вложила в поцелуй  одновременно и желание, которое неумолимо пылало в ней, и любовь. Да, именно любовь, чтобы он наконец почувствовал на что способно её сердце. Миша отвечал ей абсолютно тем же, будто был изголодавшимся множество лет. Он не давал ей не малейшей возможности отстраниться, плевать на то, что  лёгким нужен кислород, плевать на то, что кровь набатом бьёт в голову, от чего соображать хоть что-то становится почти невозможно. Плевать. Лишь бы навсегда запомнить вкус её губ, аромат и изгибы её тела, всю её. Ещё раз. Заново запомнить. Её. Лялечку. Лизавета с глубоким вздохом отстранилась от него. Голубые озёра пробежались по его лицу: глаза, излучающие всю смесь чувств, морщинки-лучики во круг них, ласковая полуулыбка и слегка растрёпанные от её действий тёмные волосы. Его руки, тёплые, надёжные, сильные. В них было спокойно, в них было хорошо. Она ведь до конца ещё не понимала, что всё это, весь он, принадлежат теперь ей. Ей одной. Всё казалось сном. Сном, в котором ей хотелось находиться вечность. Прожить в этом сне до глубокой старости, любить и быть любимой, родить ему ребёнка, может даже и не одного, но, сначала, обязательно доченьку, и просто быть с ним рядом. — Роди мне дочь, такую же как ты, — он словно прочитал её мысли вслух. — Хочу, чтобы по нашему дому бегала твоя маленькая копия. Девушка улыбнулась, но хитринка в её взгляде всё-таки промелькнула. Он понятия не имеет на что подписывается. — Тогда ты поседеешь в два раза быстрее, — хихикнула, кокетливо повела плечиком и сощурила глазки. Он засмеялся, искренне, заранее подписываясь под каждым словом. Оно того несомненно стоит. — Ты же хотел сына. Да, хотел, но это было тогда, а сейчас, когда на коленях сидит любовь, решил иначе. — Обычно все мужики хотят сыновей, — Громов почесал затылок, решив всё-таки объясниться, — Ну и я был не исключением, а потом догнал, что дочь — это совсем другая ответственность, другое отношение к ней нужно, да, и, признаться, держать на руках твою копию будет самым лучшим чувством на Земле. Лизавета усмехнулась, облизнула губы и провела пальцами вверх по его плечу. Миша хмыкнул. Оценивает похоже, годится он в отцы или нет. Вердикт белокурая вынесла почти сразу: губами коснулась его щеки. Брюнет в ответ лишь чмокнул её в нос и вдруг принялся расстёгивать застёжку золотой цепочки с крестом. Процедура обязательная, он делал так всегда, когда дело доходило до их с Лизой утех в постели, когда сумасшедшее желание брало вверх над ними. — Бог такое видеть не должен, — с ухмылкой констатировал мужчина, убрав цепочку в карман брюк. Никто ничего видеть не должен. Эта ночь создана для них двоих. Поцелуй: ненормальный, неведомо доселе страстный и горячий. Теперь они муж и жена, отчего и объятия стали до безумия лихорадочными. Не было ни слов, ни запретов, только взгляды, дыхание и разгорячённые шёпоты. Почувствовав, что руки его заскользили вдоль по шнуровке платья, белокурая выгнулась, а потом снова мягко опустилась на его тёплые ладони. Она не знала, как он будет разбираться с платьем, да, честно говоря, плевать она на это хотела. Тело требовало его всего, а он сам нуждался в ней. Губы заскользили по шеи, оставляя на бледной коже несколько красных меток. Белова схватила ртом воздух и тут же закусила нижнюю губу. Пальцы сжали его сильные, но напряжённые плечи, а он с хрипом припал губами к ключицам и резко прикусил кожу, обрадовавшись от того, что наконец расправился со шнуровкой. С силой стянул с её плеч белоснежную ткань платья и открыл взору небольшую грудь, которая часто взымалась от учащённого дыхания.  — Лялечка, — она поддалась вперёд, продолжая сжимать пальцами его плечи. Он оглядел её всю и улыбнулся, а голубые глаза напротив ответили ему нежностью, наверное, бесконечной. Громов помог супруге подняться с его колен и тут же развернул её спиной к себе, чтобы окончательно освободить Лизу от свадебного одеяния. — Громова, — горячий шёпот на уровне шеи заставил девушку слегка вздрогнуть. — Моя Громова. — Ну, пока ещё Белова, — лукаво улыбнулась она, оставшись наконец лишь в нижнем белье. — Это ненадолго, — подмигнул ей супруг, обвив руками талию. Она спорить не стала, молча приняла его, нет, их общее решение. Руки впервые не задрожали, а наоборот, чётко так, уверенно, расположились на его груди и белокурая принялась расстёгивать пуговицы на белой рубашке. Только вот ощущение от этого было совсем иное: она раздевала собственного мужа, человека, который ей отныне никогда не станет чужим. Движения медленные, аккуратные, торопиться им некуда. А ему это нравится, он весь её без остатка, поэтому послушно подчиняется, хотя внутри всё уже пылает. — Терпеть не могу твои рубашки, — бурчит Лизавета, когда одна из пуговиц выскальзывает из пальцев. — Терпеть ты не можешь их с меня снимать, а вот носить их очень даже любишь, — Миша верно подметил, ведь почти все его рубашки и футболки любимая женщина конфисковала себе и с удовольствием носила их, своих же вещей мало. Он не в коем случае не ругался и не протестовал, нет, он ловил от этого особый кайф. Она лишь цокнула языком и закатила глаза под его глухой смех. Издевается. Ну ничего, это дело поправимое. Когда с рубашкой было покончено, белокурая провела ладонью по его груди. Сколько же на ней шрамов: где-то ножевые, где-то огнестрел, на правом плече вообще был ожог. Она знала практически всю историю появления этих дефектов, кроме как раз таки ожога, у Миши ещё просто руки не дошли рассказать ей об этом. И сколько же раз ей становилось больно от этого зрелища. Помнится, в их первую ночь, Белова очень стеснялась перед ним раздеваться, комплексы, будь они раз двести прокляты, а Громов, чтобы её как-то отвлечь, указал на свои шрамы, мол: «я же их не стесняюсь, а тебе не за чем стесняться себя». Он полностью изменил её мнение о самой себе, вселил в неё уверенность, повысил самооценку, заставил полюбить себя и своё отражение в зеркале, а когда слышал от неё слово «диета» начинал злиться. Склонность к полноте у Лизы была с детства, поэтому она зачастую изнуряла себя голодовками и «разгрузочными днями». Пчёлкин, в своё время, к этому относился, надо сказать, спокойно. В форме нужно быть всегда. А вот Громов терпеть не мог её диет, поэтому откармливал свою голубоглазую по полной программе. Хорошей женщины должно быть много. Михаил Иванович в этом не сомневался. И её красивые пышные формы это подтверждали. — Ты такая красивая… — это прозвучало так просто, но в то же время настолько чувственно, что где-то под лопаткой резко защемило, а ответом ему послужила её ласковая полуулыбка. Глядя ему в глаза, она завела руку за спину и расстегнула кружевной бюстгальтер, который тут же отправила к его рубашке. А взор его, наполненный восхищением, так приятно задевал её самолюбие. — Громов, не отпускай меня никогда, —она ведь в своё время убежала от него, просила, чтобы он забыл, только судьба распорядилась иначе. А просьба её, с мольбой, с любовью, раздалась эхом для него. Кто-то сверху Мише явно помогает, шанс даёт обоим, ещё один. А их дело этот шанс сохранить, только вот сумеют ли? — Сколько я слов этих ждал, думал, уж не дождусь,  — голос его, серьёзный и тёплый, мурашками скользнул по коже. — Я тебя окольцевал, я тебя и не отдам, ты ведь теперь полностью моя, — белокурая мысленно с ним согласилась. Куда уж ей теперь без него? Брюнет ласково завёл прядь золотых волос ей за ухо и улыбнулся. И если бы можно было, он бы на вечность остался с ней в этом моменте, где похоть приутихла, оставляя место супружеской идиллии. — Я почему-то думал, что ты передумаешь выходить за меня, — у него правда проскакивали такие мысли, когда шёл процесс подготовки к свадьбе. Громов ещё не забыл, как она однажды покинула его жизнь, и тогда он не рассчитывал, что белокурая его вернётся, поэтому в сердце его, глубоко-глубоко, проросло семечко страха. Лизавета улыбнулась, улыбнулась по-иному: вроде бы тепло и ласково, а вроде бы с чем-то сокрытым. Ступила ближе и обхватила его лицо ладонями. — Какой же ты у меня дурачок. Неужели ты до сих пор не понял, что я выбрала тебя, — последнее слово она выделила с особой интонацией.  — Я признаю, что тогда совершила большую ошибку, разорвав наши отношения, я виновата перед тобой, сильно виновата, и пытаюсь искупить свою вину, но уже не знаю как, — в голубых глазах застыли слёзы и она потупила взгляд. Миша положил свои руки поверх её и ответил: — Ты её уже искупила, моя жизнь, когда в ЗАГСе сказала мне «да». Осторожно спустил руки по её плечам, склонился, оставляя невесомые поцелуи на шеи, а белокурая растерянно улыбнулась, обнимая его. — Спасибо, — благодарно шепнула девушка ему на ухо, украдкой уронив слезу. Внутри образовалась такая лёгкость, что она, наверное, смогла бы порхать. Простил всё-таки. Только вот он совсем не обижался. Она не сразу поняла, как они переместились на кровать, видимо лёгкий шок сказался. — Девочка моя, я напугал тебя чем-то? — взволнованный голос мужа вернул её в реальность, в память моментом врезался его взгляд, по которому было видно, что мужчина не понимает, что с ней. — Нет, милый, всё хорошо, — коснулась пальцами его щеки в успокаивающем жесте и мягко улыбнулась. С ним без улыбки не получалось. Миша кивнул, кратко чмокнул её в губы и начал усыпать её шею и ключицы поцелуями, а после пошёл дальше — к небольшой упругой груди. Делал всё умело, но осторожно, исключительно так, чтобы ей нравилось, сдерживая себя насколько это вообще возможно,  потому, что только одна мысль, что она теперь его жена, сводила его с ума. — Мишка, — шепнула она, когда дорожкой поцелуев он добрался до чувствительной точки между ног. Стоны наслаждения тонули в ночной мгле, в тиши пространства комнаты и отдавались в участившимся биении его сердца. Не дав сжать ей бёдра, брюнет довёл начатое до конца, и услышав её вскрик с его именем на устах, довольно разулыбался. Она лежала на подушках совсем раскрасневшаяся, с учащённым дыханием, но со светящемся взором. И он не упустил момента немного полюбоваться ею. — Чего глядишь так, Михал Иваныч? — Налюбоваться не могу. — Глаза у тебя, Громов, больно честные и преданные, неужто бывает так, в наше-то время? Мужчина пожал плечами, занимая место рядом с девушкой на супружеской постели. — Бывает, но редко, сама знаешь,  — обнял любимую со спины и тут же словил лукавый взгляд. Белокурая очень хорошо ощутила силу его желания, упирающийся ей в ягодицы. — Знаю. Знаю ещё, что в жизни долго не может быть хорошо. Рано или поздно всему  хорошему конец наступает, — последнее слово она произнесла на выдохе, почувствовав плавный толчок. Лизавета полностью обмякла в надёжных руках и прикрыла глаза. — А ты об этом не думай, лялечка, мы своё счастье заслужили. Завтра обвенчаемся и уедем хоть на месяц, хоть на два. Громов уже начал задавать темп, от того и правильно сформулировать мысли ей становилось сложнее. — Сначала в Москву съездим, люди говорят, братец мой к свадьбе полным ходом готовится, — Миша ещё крепче прижал её к себе, не отказывая себе в удовольствии покрывать её плечи, шею, щёки жаркими поцелуями. — Пускай братец твой сам тебя в Москву зовёт. Ежели так хочет сестру свою увидеть, мозгов должно хватить  хотя-бы позвонить, — движения становились всё интенсивнее, а стоны возлюбленной всё громче, но он их даже не пытался заглушить, наоборот, делал всё для того, чтобы они разносились по всему дому: периодически сжимал грудь и всё её тело, шептал ей на ушко о том, что ночь у них длинная и программа её проведения очень обширная. — Мозгов то хватит, было бы желание. — Желание щас у меня, — порывисто гаркнул он, толкнувшись в неё до упора. — Чувствуешь? Она аж вскрикнула, вцепившись в его руки. — А то как же, — хитро улыбнулась через плечо, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Её чуть била дрожь, у него сердце накручивало обороты. Они так и смотрели друг другу в глаза с улыбкой на устах, без каких-либо  телодвижений. — А я ещё почувствовать хочу, — игриво произнесла она, закусив нижнюю губу. Громов ухмыльнулся и пропустил меж пальцев кудрявую прядь волос. — Знаешь, как я хочу? — брюнет сгрёб жену в объятия и начал щекотать. — Знаешь? — оба начали смеяться, а Миша всё не переставал её тискать, вызывая у любимой звонкий смех. Белокурая пыталась вырваться, щекотно всё-таки, а щекотки она боялась, а муж зная это, тут же перехватывал её, возвращал на место и продолжал щекотать. Казалось бы, кому придёт в голову позвонить глубокой ночью и разрушить почти детскую бойню двух любящих сердец? Но, как оказалось, такой человек нашёлся. Сквозь смех, Лизавета упросила мужа взять трубку, а сама забралась к изголовью кровати и внимательно уставилась на него. Миша с огромной неохотой сполз с постели и поплёлся искать трезвонящий мобильник, который он хрен знает куда забросил. — Да ёбаное всё,  — белокурая хихикнула, ходит такой сердитый, ищет этот долбанный телефон, бурчит ещё что-то себе под нос. Вроде и забавный, а вроде и такой дядя. — Громов, ты ходи подольше, мне нравится. Он зыркнул на неё слегка удивлённо: — Нравится, что я голый по спальне хожу? — Ага, сексуальный такой. Вот он вроде здоровый взрослый мужик, брутальный «шкаф два на три», а от такого комплимента супруги засмущался словно пацан пятнадцатилетний. — Чё прям хочется? — она кивнула, облизнув губы. — Да ты ж моя крошечка, знала бы ты как мне то тебя хочется, — достал всё-таки из какого-то угла за туалетным столиком супруги телефон и поспешил уточнить: — А ты обязательно узнаешь, моя сладкая, сразу после того, как я разберусь с тем ишаком, который решил испортить нам первую брачную ночь. — Громов, слушаю. И видеть надо было в тот момент лицо Мише, когда на том конце провода раздался голос Вагина. — Михаил Иванович, приветствую. Вагин. — И тебе не хворать, Олег Леонидович. Ты по какому вопросу? — Извиняй, что так поздно, дела, сам понимаешь. Хочу поздравить вас с Елизаветой Николаевной со скорой свадьбой. Отвлекаю небось? Супружеское ложе наверняка делите? Глаза Громова полезли из орбит. Это как так вообще? — Есть такое, помешал. Ага, помешал. Он, блять, не только помешал, он вообще в планы новоиспечённых супругов никак не вписывался. Ещё и смеётся, гнида. Жаба давит. — Завидую я тебе, Михаил Иванович, жена у тебя молодая, красавица, умница. Каждому бы такую. Расскажи, где нашёл такую? — Ты, Олег Леонидович, завидуй молча. Где нашёл, там уже нет, а за поздравление — отдельное спасибо. — Ну, ладно, не буду отвлекать. Прощаюсь. —Взаимно. Мобильник с грохотом улетел куда-то в коридор. — Да еби ты ногу об дорогу, чёрт ебаный! — мужчина со психом уселся на край кровати и провёл ладонями по лицу. — Никто, нахуй, не знал про свадьбу кроме наших, никто. Какая падла ему информацию слила? Какая, блять!? Лизавета подползла к мужу и обняла сзади его за плечи. — Тише, милый, успокойся. Значит очередная крыса завелась. Ты всё-равно её найдёшь. А на Вагина забей. — Я забью, лялечка, забью последний гвоздь ему в гроб. Она еле сдержалась, чтобы не засмеяться. Начала разминать его и без того напряжённые плечи. — Мишань, ну неужели тебе щас важнее придурок Вагин и его отбитые дружки, чем собственная жена, а? Брюнет улыбнулся, перехватил её за руку и усадил к себе на колени. — А то жена уже так истосковалась по мужу своему, — провела руками по его груди и втянула в поцелуй, чтобы перестал думать о других, чтобы думал только о ней. Громов зря времени терять не стал, плавно вошёл в неё и обнял со всей своей сердечностью. Красавица его выпрямилась, положила ладони на широкие плечи дорогого супруга и взмахнула золотой копной волос. — С ума меня сведёшь, супружница дорогая. — Заметь, Громов, тебе это нравится. — Мне безумно это нравится, Громова. Моя Громова.  

~

Офис ОПГ «Центр».

Кабинет Олега Вагина.

— Ну чё? — поинтересовался Кучин, глядя на начальника. — Да трахаются они, чё, побеспокоил их, — грубо ответил Вагин, подкуривая сигарету. — Слушай, может не стоило Иванычу звонить? Меньше знают — крепче спят. Моня поудобнее расположился на диване и устремил взгляд на Олега, который ходил из стороны в сторону по кабинету, нервно теребя в руках сигарету. — Пускай знают. — Их вряд-ли новость о том, что мы про свадьбу в курсе, расстроит. Чтобы Иваныч на очко присел это ещё постараться надо. — А мы постараемся, Мих, но чуть-чуть попозже, щас пускай наслаждаются прелестями семейной жизни, — выдохнул дым и продолжил: — Это же надо было, заявилась сюда, личную жизнь в цвет устроила, братву под каблук загнала и радуется. А Иванычу в натуре фортануло, щас поди счастливый с ней в постели. А я б её так в этой постели вертел, что слышала бы вся округа. Кучин усмехнулся: — Мечтать не вредно. — Сука, стерва рыжая, всю кровину мне свернула. Жил до неё спокойно, а как она появилась, так всё по одному месту пошло. — Ты с тех пор сам не свой, тормазнуться не пробовал? Олег резко взглянул на приближённого и качнул головой: — Да хер его знает. Громова уберём, а дальше посмотрим, чё делать. Моня недоумённо уставился на него, не совсем понимая, что начальник задумал. — А чё её ты прикончить не собираешься? — Запомни, Миха, таких женщин как она не убивают, а боготворят. — Я щас вообще ничё не понял. — А чё тут непонятного? У неё будет выбор, либо выйти за меня, либо лечь рядом со своим благоверным в могилу. Ошарашенный Кучин поднялся с дивана и развёл руки в стороны, не зная, как вообще реагировать на его слова. — А с женой твоей что тогда? — Жена…— задумчиво произнёс Вагин, закуривая ещё одну сигарету. — Жена — близкий человек, поймёт, если надо. Отправлю её куда-нибудь в Штаты, недвижку оформлю, лаве подгоню, может найдёт там себе кого-то. — Хорошо, предположим, что Царица согласится. Но она ж тебя в первую брачную ночь исполнит. — Не исполнит, она не глупая, поймёт, что ей выгодно будет. Я даже готов с ней власть разделить. Мне такой образованный союзник не помешает. — Да я щас уверен, что Иванычу с ней выгодно. — Дурак ты, Моня. Иваныч любит её, шибко любит, да и положение у него выше, чем у неё. Так что это ей скорее выгодно с ним жить. — Её в натуре проще грохнуть, чем за тебя выдать. — Не проще! — повысил голос Олег. — Если я Царицу в гроб уложу, меня блатные моментом прикончат, и в первых рядах Япончик будет или кто похуже. Моня уселся обратно на диван, переваривая всё то, что услышал. — Ладно, поехали. По пути за цветами заскочим, давно их жене не дарил.