color decibel

      Когда я открыл глаза, то обнаружил себя в горизонтальном положении и меня встретил яркий белый цвет. Сплошной стеной он встал перед глазами, немного покрутился-повертелся, как после бурной пьянки, и с каждой секундой постепенно принялся замедляться, окончательно становясь статичным. Я поморщился и уже собирался протереть ладонями глаза, болевшим с непривычки, как вдруг запаниковал, так и задержав их поднятыми. «Что?» — вдруг онемел я, не веря увиденному.       Сколько бы я ни моргал, как бы близко ни подносил ладони и ни крутил их, они продолжали оставаться серыми. Что-то больно кольнуло внутри и выбило последний воздух из лёгких, отчего я в панике резко сел на кровати.       Глаза забегали по помещению, стены которого были очень светлыми, а предметы и их расположение даже отдалённо не напоминали комнату в общежитии: окно обрамляли светлые шторы, неподалёку скромно стоял пустой столик, рядом — стул, ждущий посетителя. Здесь пахло надеждами на лучшее, окроплёнными печалью, скрытыми солёными слезами, впитавшимися в подушку, и таблетками; за стенами раздавался совсем лёгкий шум, созданный из множества голосов, что казался недостижимым и очень далёким. Напоследок я удосужился опустить взгляд и осознать, что подо мной нисколько не кровать, а ничто иное, как койка, — последняя деталь, чтобы убедиться в том, где я. Больница. «Отлично, Нил, второй раз за неделю ты попадаешь туда, где не должен был оказаться вообще. Что дальше?»       Но страшнее этого могло было быть лишь то, что всё кругом было чёрным, графитовым, тёмно-серым, серым, светло-серым, около белым и просто белым — каким угодно, но не цветным. Градация, но не разношёрстность. Разнотонность, но не разноцветность. Всё вернулось на круги своя. Я вспомнил о том, как стоял напротив зеркала в уборной клуба, где недавно проходил день рождения Ники, как уверял себя в том, что монохромный мир лучше, и истерически хохотнул. Тогда я, очарованный новым миром, но отрицающий соулмейта, о котором долгое время грезил, по-ребячески упирался изо всех сил и думал о том, как же хорошо было отмотать время назад и просто никуда не идти, никого не встречать и не познавать глубину окружающих меня вещей. Однако, быть честным, только сейчас в глубине души я понимал, что немного был благодарен Эндрю за то, что он позволил мне увидеть желанное, что никогда после цветного мира я не хотел бы возвращаться к чёрно-белому.       Эндрю… В то же время я его ненавидел всей душой и телом. Это чувство жужжало в сердце мерзкой мухой, которая оставляла там личинки, заставляло его жечь от ярости; от него руки сжимались в кулаки, готовые вот-вот вмазать виновнику наклонной моей жизни, вору-карманнику. Подумать только! Он украл мои ключи, удрал в Италию, а его ближайшие родственники не давали его контактов. Может, у него действительно не было социальных сетей. Тогда из-за чего? Разве он медийная личность какая, на которую охотятся журналисты, а его странички пытаются взломать лучшие хакеры, которым заплатят кругленькую сумму за любую грязь из-под ногтей этого мальчишки? Тогда он уж больно зазвездился, раз никто о нём ничего не слышал из наших.       Я протёр лицо, мечтая, чтобы после того, как я открыл глаза, палата окрасилась. Но этого, к сожалению, не произошло. Зато я вспомнил кое-что другое. У Эндрю не могло было быть социальных сетей, потому что он чем-то страдал и это "что-то" было наверняка очень серьёзным. Возможно, так его пытались оградить от страшного социума… Да вроде не такой и страшный, думалось мне. Так что я практически списал со счетов эту догадку. К тому же в палате появился обеспокоенный Ники, из-за чего мысли об Эндрю отошли на второй план.       — Какого… — почти успел выругаться я и сделал бы это, не зайди следом за Хэммиком мужчина в очках, которые придавали ему не серьёзности, а комичности.       Я даже готов был принять тот факт, что я в больнице, хоть и не до конца понимал, по какому поводу, ведь у меня ничего не болело, разве что кто-то прикрутил в глазах лампочку, отвечающую за насыщенность, а в остальном я чувствовал себя просто превосходно, как, впрочем, и всегда. Но вот что здесь забыл Хэммик? Я бы понял, приди за мной родители или Кевин, ведь он мой ближайший друг, Мэтт или Сет, ведь они мои соседи, Дэн, поскольку она капитан команды, на крайняк — тренер Ваймак. Но не Ники.       Он стоял у двери с отстранённым и виноватым видом, словно до этого бил меня на эмоциях, а теперь понимал, что натворил, и строил из себя саму невинность. Но опять же, я был цел и невредим, отчего чужая реакция была мне слишком непонятной и не только порождала вопросы, но и нагоняла немного волнения.       Ники предложили присесть на свободный стул, и он, поколебавшись секунду-другую, всё же принял предложение и устроился на самом его краю.       — Доброе утро, мистер Джостен. Как Ваше самочувствие?       Какая банальщина. Как в глупых фильмах. Тут карикатурны не только очки, съехавшие ему чуть ли не на кончик носа, но и его дурацкая планшетка, белый накрахмаленный халат и вопрос. Наверное, это сон. Прямо сейчас я отвечу, произойдёт что-то глупое или страшное, необъяснимое, из ряда вон выходящее, как это бывает во снах, и я проснусь в своей постели, в общежитии, Мэтт и Сет вытаращатся на вскочившего меня, спросят, что за херня со мной происходит, потом мы пойдём на пары, где я буду сам не свой, затем Кевин наорёт на меня на тренировке и отмудохает, зато я увижу мир таким новым, каким он недавно передо мной предстал… Нужно лишь найти выход из сна.       — Спасибо, я чувствую себя просто отлично, — признался я, мельком кидая взгляд врачу за спину и снова переключаясь на него. Выражение лица Ники было неизменным.       Врач кивнул и что-то записал.       — Прямо сейчас могу идти на поле и отстаивать честь любимого университета, — для большей уверенности я выпятил грудь колесом, чтобы мне точно поверили и, наконец, отпустили. Вдруг на улице меня поджидает портал в другое измерение, шагнув в который, я очнусь?       — Не сомневаюсь, — врач улыбнулся, но его улыбка показалась мне снисходительной. — Скажите, как обстоят дела со зрением?       «Какой крайне реалистичный сон», — мелькнула мысль в голове. Но я решил играть по правилам.       — Не жалуюсь ни на что.       — А цвета?       — Исключительно монохром.       Он вновь что-то записал, а меня всё больше начинало раздражать всё вокруг, начиная со стен и заканчивая звуком, как ручка быстро чёркала что-то на бумаге, а я ведь даже не знал, что именно. Если это сон, я мог без проблем встать и подсмотреть, но что-то меня сдерживало, и я продолжал сидеть на месте, ожидая следующего вопроса или действия, которые приблизят меня к моменту пробуждения.       — А до этого? Вы видели цвета до того, как оказались здесь?       — Да, — после несколькосекундной заминки признался я. Мне не очень хотелось выдавать себя перед Ники, ведь такими вещами делятся, срывают дверь с петель и бегут рассказывать с восторгом о найденном соулмейте. Так делал сам Хэммик в своё время. А здесь, получается, я умолчал. Партизан.       Чего и требовалось ожидать: Ники округлил глаза и неверяще посмотрел на меня. С него так и читалось: «И ты молчал?» С другой стороны, почему я вообще должен был что-то говорить, если это моё личное, которое к тому же меня ни хрена не устраивает?       А ещё я так и не понимал, к чему вся эта викторина, сопровождающаяся записью ответов. Оставалось надеяться, что я отвечал правильно, что всё это не просто так и в конце мне скажут «спасибо», пожмут руку и выдадут денежный приз.       — Что ж, — он полез в карман халата и выудил оттуда какую-то маленькую стопочку квадратных бумажек, скреплённых вместе резинками, затем присел на край койки напротив меня. Я поджал колени к груди, чтоб дать ему немного места, и проследил за тем, как он высвобождает стопку. — Мистер Джостен, Вы не против проверить кое-что? — я кивнул, мол, так уж и быть. Чем быстрее начнём, тем скорее закончим. — Отлично. Схема проста: я буду показывать Вам карточки, а Вы, в свою очередь, говорить, видите ли показанный цвет.       Я почувствовал себя ребёнком, которого учили различать фигурки. Но спустя три цвета, которые были для меня не более чем просто разными оттенками серого, мне показалось, что меня заставляют сунуть звёздочку в место под квадрат.       Так случилось с ещё двумя карточками. Я думал, они никогда не закончатся, но вот у врача показалась финальная в руках. Надпись под ней гласила: «Красный», и я, что поразило меня до глубины души, увидел цвет. Сначала мне показалось это безумием: я только что видел всё одинаково серым и нудным, и тут вдруг такое прозрение. Красный. Цвет самого высокого фонаря на светофоре, показывающего, когда нужно стоять и не соваться на проезжую часть, помады моей матери, спелых помидоров и яблок, перца чили.       Я глупо заулыбался и, клянусь, даже почувствовал облегчение вместе с воодушевлением.       — Вы различили красный? — уточнил доктор, заметив мою реакцию.       — Да.       Тогда он вновь принялся делать заметки и мне уже было не так неприятно сидеть здесь. Наверное, я слишком много надежд возлагал на один чёртов цвет, но мне так хотелось хвататься за эту крошечную соломинку, знать, что не всё обречено, что я обязательно увижу и остальные, знать бы только, как. Как мне ускорить этот процесс?       Я не думал, что буду так пламенно ждать, когда же врач допишет и что-то меня спросит или подскажет, что же мне делать дальше. Я забыл обо всём: о том, как злился на Эндрю, об украденных ключах и оставленных мне таблетках, о Ники, сидящем на стуле, словно на иголках, в углу палаты, о том, что я в больнице, а не на интервью всё-таки. Я желал вернуть свой прекрасный цветной мир, рассмотреть центр города, по которому я ранее рассекал тысячи раз и более не находил его интересным, новым взглядом, увидеть его с другой, красочной стороны. Я мечтал вернуть полное восприятие, исправить "глюк", который случился. Я даже не допускал мысли, что это понесёт какие-либо трудности или практически не будет подлежать восстановлению. Я просто хотел вернуть то, к чему так быстро привык, то, что так долго искал и вдруг обрёл.       — Скажу честно, мистер Джостен: мы сталкиваемся с таким не в первый раз, но Ваш случай один из наиредчайших в мире, — начал врач, поставив точку в листе бумаги.       Вдруг у меня вспотели ладони и стало не по себе. Никто не начинает хорошие новости со слов о редком случае. Я напрягся. Он это заметил.       — Видите ли, цветовое восприятие связано с реагентом. Как Вы знаете, при встрече с предначертанным Вам судьбой человеком Вы лишаетесь монохромного виденья. Это навсегда, но бывают исключения. Одно основное и более распространённое — это смерть. Когда умирает один из реагентов, другой возвращается к монохрому. А второй случай — Ваш.       — Что это значит? — не выдержал я и перебил его, чтобы он поторопился объяснить мне, что же всё-таки со мной происходит.       — Вы знаете, кто Ваш реагент? — я покосился на Ники, но кивнул. — Мы с ним связались. Точнее, с больницей, в которую он попал. Мистер Миньярд утверждает, что не различает никаких цветов, кроме красного, как и Вы. Ему повезло оклематься чуть раньше и иметь постоянного специалиста, у которого он наблюдается уже некоторое время, так что с ним уже провели первую беседу на этот счёт, и, по его словам, он не испытывает к Вам неприязни, мистер Джостен. Из этого я могу сделать вывод, что именно Вы — корень сложившейся ситуации, источник приключившейся неприятности.       Готов был ли я услышать обвинения? Нет, нисколько. Я не подозревал, что всё настолько запутанно. А тем более то, что Эндрю нормально меня воспринял, даже с тем, что у него какие-то там проблемы. Мне даже стало стыдно, что я так отнёсся к нему, не попытался сблизиться, не узнал мотивов его действий и привёл нас обоих к этому… Только вот как? И я спросил об этом доктора.       — Наверняка Вы испытали к мистеру Миньярду крайне негативные чувства. Из-за их переизбытка произошло отрицание. Скажем, чтобы не сорить сложными медицинскими терминами, в мозг поступило достаточное количество сигналов, которые нарушили вашу связь, и она частично заблокировалась. Вы и мистер Миньярд видите красный цвет только потому, что он отвечает за энергию, силу и ненависть, коих в Вас достаточно. Вашему реагенту передался красный не из-за ответной ненависти, а потому, что он зависит от Вас так же, как и Вы от него.       Пусть и рвано, но я понимающе кивнул. Информация медленно оседала в голове, ситуация понемногу прояснялась, но мои плечи с каждым словом врача становились тяжелее. Отчасти я чувствовал вину за произошедшее, хотя внутри искал и, главное, находил себе оправдания: что это Эндрю первым заварил кашу, что это он украл мои ключи, и не случись этого, я бы не ненавидел его.       — А это несмертельно? — раздался голос из угла. Теперь на лице Хэммика была ещё и крайняя степень изумления. Не думаю, что он ожидал такого поворота. Реагент кузена — его сокомандник и какой-никакой друг. Кому расскажи, посмеются.       — Нет, несмертельно. Но грозит навсегда оставить двух людей с монохромным виденьем, если не исправлять ситуацию. И это в лучшем случае. В худшем — полная потеря зрения.       От услышанного в горле встал ком. Кажется, я окончательно утратил способность говорить. Хотелось спросить, каков шанс, что всё будет плохо, и что вообще нужно делать, чтобы избежать плачевных последствий.       Благо у меня был Ники, который хоть и дрожащим голосом интересовался о насущном, но всё же сохранял самообладание, пока я боролся с тем, чтобы не положить себя в гроб раньше времени.       — Первым делом мистеру Джостену нужен хороший психолог, желательно который специализируется на этой теме. У вас есть такой?       — Есть, — ответил Ники. Я даже знал, про кого он.       — Отлично. Мне нужно будет связаться с ним и объяснить ситуацию мистера Джостена. Специалист проведёт с ним первый сеанс-два, чтобы вычислить количество посещений в неделю. Всё это для того, чтобы убрать блоки и негативные установки, помочь принять мистера Миньярда и, быть может, даже окончательно впустить его в сердце.       «Нет, нет, нет!» — захотел было закричать я, но по-прежнему не мог. Единственное, что мне удавалось, это слушать речь доктора дальше.       Я не хотел сближаться с Эндрю, впускать его в своё сердце по абсолютно очевидным причинам. Я мог научиться его принимать и уважать, даже попытаться подружиться с ним, хотя он казался таким, что к нему ни на какой козе не подъедешь, но только не любить. Ведь мы абсолютно разные и, как я уже сто раз заявлял, я не люблю парней.       Не знаю, любил ли я девушек, любил ли я кого-нибудь в этом мире вообще, но мне всегда казалось, что к парням я равнодушен. Для меня они всегда оставались на уровне знакомых и в редких случаях — на уровне друзей. И жил я так до сегодняшнего дня спокойно, и вдруг мне заявляют, что одного из таких я обязан полюбить, просто потому что… У нас ведь даже общих тем для разговора нет! О чём может идти речь? О каких "впусканиях" в сердце?       Я был разбит и унижен. Может, я просто нагонял драмы, а может, и нет, но мне в любом случае хотелось взвыть от плачевности своей ситуации. Тем не менее я продолжал покорно сидеть там, где сидел.       — Вступать в отношения с реагентом обязательно? — вновь заимев голос, поинтересовался я.       — Если хотите жить в гармонии — да. Соулмейты не даются просто так. Это те, кто дополняют нас. Так совместное существование с ним принесёт Вам только удовольствие и значительно облегчит жизнь.       Но я ему не поверил, потому что человек с психическим расстройством её наверняка способен только осложнить.

***

      Сегодня же меня отпустили обратно. Я был рядом, пока доктор консультировал Ники насчёт нашей с Эндрю дальнейшей связи. Теперь я точно знал, что за проблема у моего соулмейта. Как оказалось, он страдает посттравматическим расстройством.       Хэммику посоветовали организовать нам встречу тогда, когда я буду нейтрально относиться к его кузену и не давать заднюю при одном только его упоминании или виде. Тогда мы с ним сможем пойти на минимальное сближение, ведь только так и никак иначе я не смогу навредить ему и только так восстановятся цвета.       Мы ждали такси. Я попросил Ники не звонить Эрику, потому что не хотел, чтобы кто-то лишний раз расспрашивал меня, почему мы были в больнице. Хотя тот наверняка узнает, если не уже.       Я пинал камень, затем возвращал его обратно и снова пинал. Монотонность действий, продиктованная стрессом. Я погрузился в мысли и не желал покидать этот водоворот, да и сама воронка меня не то чтобы отпускала.       — Ты разочарован? — вдруг спросил я. Этот вопрос отчасти не давал мне покоя, ведь мы с Ники не обмолвились ни разу после выхода от врача. А Ники, как известно, тот ещё любитель потрещать.       — Нет. Только очень сильно удивлён выбором Вселенной, — хмыкнул он беззлобно. — Попытаться свести двух проблематиков…       — Я не проблематик.       — Да ну? — в голосе послышался сарказм. — Это ведь ты только что побывал на больничной койке.       Мимо нас прошла женщина со сложенным красным зонтом, и я невольно провёл её взглядом, пока она не скрылась за поворотом. То же самое случилось и со случайно проехавшей мимо красной машиной. Каждый красный элемент успокаивал меня. Так складывалось ощущение, что я не обречён.       Видимо, так не дождавшись от меня никакого ответа, Ники переспросил:       — И что дальше?       — Что значит «что дальше»? — уточнил я.       — Что ты собираешься делать? Объясняться, например, как будешь?       — Ничего и никак, — я пожал плечами и пнул камень, чтоб тот вылетел на проезжую часть, представляя, как пинаю Вселенную во время подыскивания мне пары. Один мужчина косо на меня посмотрел, и я отвернулся, предпочтя глядеть Ники в глаза.       — Я думаю, ты должен рассказать всё нашим. Извини меня, но ты, как минимум, словил стрёмный приступ при всех, трясся на полу, заставил всех переволноваться и знатно ахуеть. Мы думали, что ты сдохнешь.       — Я скажу, что у меня обнаружились кое-какие проблемки со здоровьем. Стресс перед сессией, например.       — Нет, ты всем скажешь правду, Нил, — настаивал Ники. Впервые я слышал в его голосе столько уверенности и власти, попытку подчинить. — Каким бы ни был мой кузен, я не дам его в обиду. И даже не посмотрю на то, что ты мой друг. Так что либо признавай связь сам, либо это сделаю я.