color decibel

      По дороге обратно несколько раз меня посетила мысль, что было бы, не отнесись я к Эндрю так остро. Что я вообще сделал для нас, чтобы всё было иначе? Я даже не поговорил с ним толком, не высказал какой-то минимальной радости, чтобы он не боялся меня (если он боялся, конечно) или не остерегался. Поговори мы, я хоть заимел бы возможность усомниться в своих худших догадках, не имевших ничего общего с реальностью, не злился бы на весь мир и не жаловался бы на жизнь, я не вспыхивал бы ненавистью, адреналин бы не бил в голову и не пульсировал в венах. Не было бы ничего из этого и мой чудный новый мир не терял бы красок.       Какой смысл горевать по случившемуся? Теперь я имел то, что имел, и работать мне приходилось с этим. К сожалению, ещё никто не изобрёл машину времени (а изобрети её, я бы, вероятнее всего, попытался не дать себе родиться) и вернуться, заставить себя исправить положение мне было не суждено.       Первым делом по возвращении в общежитие я под надзором серьёзно настроенного Ники и с его уверенными пинками под зад сообщил команде о том, почему же я сам не свой в последние дни, почему на тренировках не блистающий успехом я скатился до уровня человека, смотрящего матчи по телевизору и взявшего клюшку в руки впервые в жизни, почему отъехал в больницу, словив внезапный приступ, и почему вместо Кевина со мной поехал Ники (об этом он рассказал мне уже в машине, ведь, как оказалось, Эндрю упал в обморок в тот же момент, а его встревоженная и перепуганная не на шутку мать первым делом в панике набрала Хэммика, словно он — скорая помощь, и тут у него что-то щёлкнуло). В голове у меня сложилось представление, что команда меня обсмеёт и задавит вопросами об Эндрю, но ничего из этого — аллилуйя! — не произошло. Они просто выслушали меня, покивали, Сет едко похихикал надо мной, говоря, что скоро мы с Ники сможем открыть гей-парад, за что получил от Мэтта локтем в бок и пару гневливых взглядов от девочек и самого Ники.       То, что мои ожидания не оправдались, придало мне энергии и расправило мне плечи. Я более не сидел на иголках перед командой, а шутка Сета меня совсем не задела. Стало даже легче дышать, пока Дэн не сказала:       — Но с этим придётся всё равно что-то делать.       И была права. С этим действительно нужно было что-то делать. Даже не с этим. Мне нужно было бороться с собой.       На следующий день Ники нагрянул в общежитие посреди бела-дня и, взяв меня за плечи, потащил в неизвестном направлении, говоря, что это обязательно и у меня нет выбора. Наверное, он думал, что я совсем ничего не пойму, но я ведь не такой забывчивый дурак, каким меня считали. Все эти коридорчики и повороты — я хорошо знал их. Мы направлялись в кабинет к психологу. Судя по всему, Хэммик решил следовать указаниям врача и примирить меня и Эндрю.       Тёплая и сильная рука буквально пихнула меня в открытую дверь, так, что я чуть не грохнулся и не размазал лицо по серому полу. Сзади раздался щелчок и приглушённый крик: «Наберите меня, как закончите». Ники решил стать моим вторым отцом, судя по всему. Отлично, просто превосходно. Мы закрываем мой гештальт, ведь в детстве чаще в садик меня водил дядя, потому что мать с отцом были ужасно заняты работой и уходили намного раньше. Они гастролировали и их часто не было дома сутками, а то и неделями, поэтому сначала ответственность пала на плечи дяди, а затем я, уже будучи школьником, стал самостоятельным малым и ходил сам. Возможно, только поэтому я зачастую никому ничего не рассказываю и предпочитаю действовать в одиночку. Вот меня и лечат, чем получится…       Мне улыбалась знакомая женщина в своей привычной добродушной манере, и лишь сейчас, когда я выпрямился, она поприветствовала меня:       — Здравствуй, Нил, давно не виделись. Садись, — она указала ладонью на стул перед с собой. Я повиновался. Теперь нас разделяло совсем небольшое расстояние, которое занимал стол. Меня уже поджидала кружка горячего какао — значит, всё было обговорено заранее без моего ведома. И когда только они успели? — Мне уже рассказали, в какую интересную ситуацию ты попал, и я постараюсь тебе помочь.       С одной стороны, я был рад, что меня направили к Бетси, к которой наша команда ходила раз в полгода на общий разговор о ментальном состоянии, а некоторые и просто так, по своим причинам. С другой же стороны, я не был уверен в том, что она получила образование в области родственности душ. Однако доктор просил найти мне именно такого специалиста, и если Ники был уверен в том, что Бетси соответствует заявленным требованиям, то так тому и быть.       В отличие от тех, кто ходил к ней по собственному желанию, я отличался тем, что доверием к психологам так и не проникся. Все тоже сначала побаивались, а затем размягчели при виде женщины, улыбавшейся и принимающей каждого такими, какими они есть, как любящая мать, старшая сестра или близкая подруга, и перестали зажиматься. Она умела располагать к себе. Но со мной почему-то такой номер не прошёл. И дело не в Бетси и её «Я слышала, ты нашёл соулмейта, это чудесная новость», которое для меня не маячило чем-то радужным и приветливым на горизонте, а в том, что я просто обходил десятой дорогой тех, кто желает забраться мне в душу и выковырять все внутренности кофейной ложечкой.       Но этот сеанс как раз был только для того, чтобы прощупать мою болевую точку, поковырять её этой же ложечкой и вложить что-то другое в открытую рану. Я боялся, что ничего не получится, что это будет похоже на процесс подагры: сколько операцию ни делай, сколько ни срезай наросшие кристаллы, они всё равно продолжат собираться в тебе и напоминать о себе болью. Я боялся, что меня, отрёкшегося от соулмейта, так и не смогут переубедить и мой мир останется серым, если останется вообще.       Бетси задавала вполне обычные вопросы, начиная с моего самочувствия на данный момент и заканчивая тем, как же я повстречал Эндрю и что я могу о нём сказать. «Ничего хорошего, — признался я, — мы не узнали друг друга, как я могу судить?» Это вызвало у неё усмешку (я был уверен, что это не улыбка). Тогда она спросила, почему же я его возненавидел, и тут я оторопел. Потому что не знал. Я не знал, что было такого в Эндрю, из-за чего я в первые же секунды захотел от него избавиться. Он хорошо выглядел, не причинял никому (по крайней мере, из нашей команды и тех, кто пришёл на день рождения) вреда, не раздражал болтовнёй, не бросался, как бешеный пёс, на моих друзей, а спокойненько сидел за столом во время празднования — чем же он мне не угодил? Тем, что он парень? Ведь причина не в украденных ключах, не в таблетках, что лежали в ящике, не в том, что я не мог с ним связаться — всё это было позже, а в том, что Эндрю просто не тот, кого я себе представлял.       Это было так глупо — я сам понял. И потому промолчал, глядя Бетси в глаза некоторое время. Жар прилил к моим щекам, она снисходительно улыбнулась и перевела тему, сказав, что со временем переспросит и, если я не знаю ответа наверняка, она поможет мне найти его.       Но я же знал. И мучился, носил его в себе. Он не оставлял моих мыслей, даже после того как меня забрал Николас и спросил, как всё прошло. Тогда я отмахнулся простым: «Это личное». Вот так просто. «Это личное» звучало как «Забудь» или «Отстань» — так же небрежно, бесцветно и с капелькой недоверия. И вправду, я не считал нужным рассказывать кому-то личное, даже если меня допрашивал двоюродный брат моего соулмейта, который занимал не последнюю роль во всей развернувшейся ситуации; я не собирался делиться обговоренными ситуациями и правками психолога на сеансе, ведь для того и существует врачебная тайна, я не хотел говорить об Эндрю с кем-то, кто не мог мне помочь, а горазд был только почесать языком. Я в целом не хотел говорить об Эндрю за пределами удаляющегося от меня с каждым шагом кабинета и своей головы.       Ночь прошла под эгидой неустанно пробивающихся в голову мыслей. Я лежал, не мог закрыть глаза, потому что причина для серьёзной проблемы выдалась совсем уж глупой. Как раньше дискриминировались целые части общества по расовой или половой принадлежностям, так я дискриминировал Эндрю. Исключал, бойкотировал. Я делал всё, чтобы сейчас лежать и думать об этом.       Уже днём обеденный перерыв я потратил на поход к Бетси, но она не смогла меня принять, потому что сама обедала и того времени нам бы, как она сказала, всё равно не хватило, поэтому она пообещала принять меня ближе к вечеру, почти сразу после пар.       Я пришёл за десять минут до сеанса, подождал, пока впустят, и с порога вывалил то, что надумал за вчерашний день и ночь, что было в моей голове в момент, когда меня спросили о причине ненависти. Моя речь была такой пламенной, искренней, что психолог не смела меня перебивать; иногда я затихал на несколько секунд, делал глубокий шумный вдох и снова заговаривал, иногда сбивался, возвращался, срывался на повторы. Моё молчание длилось так долго, что сейчас слова извергались лавой из пробудившегося древнейшего вулкана, порой в хаотичном порядке, что почти невозможно было разобрать, в чём смысл. Могу поклясться: никогда в жизни я не говорил так много и так быстро.       Она, кажется, посмела себе выдохнуть только тогда, когда я закончил. К сожалению, сегодня сеанс был без какао (не успела, наверное), что усложняло процесс, поэтому мне в полнейшем молчании принялись наливать стакан воды. Должен был признать: она, бывало, говорила или делала то, о чём я думал. Захотел воды — и получил её.       — Вот, — выкачав полстаканчика из стоявшего в углу кулера, она поставила его передо мной, — выпей.       Я осушил его залпом с такой жадностью, словно провёл посреди Сахары неделю с ограниченным инвентарём, а затем посчитал нужным сказать:       — Извините.       Только сейчас я заметил, как сипло звучит мой голос, как не похож он на тот, которым я вещал в обычное время. Неудивительно тогда, почему мне налили воды. Дело не в экстрасенсорных способностях, а в банальной наблюдательности, для которой даже не обязательно быть психологом.       Помолчали. Бетси смотрела на меня с минуту, будто бы изучала всю подноготную, пользуясь случаем, пока я был куда открытей, нежели вчера. Стало неуютно, но пути назад оказались перекрытыми дверью и каким-то чувством долга, уважения к ней.       — Похоже на внутреннюю гомофобию, — в итоге вынесла она вердикт.       — Что?       — То, сколько раз ты сказал, что ты не гей и всегда думал, что твой соулмейт девушка, а когда узнал, что всё же парень, то тебя это то ли смутило, то ли взбесило и в конце концов привело к больничной койке, может указывать на то, что ты страдаешь внутренней гомофобией. Это такой комплекс негативных чувств и убеждений, которые человек может испытывать внутри себя в отношении гомосексуальности и ЛГБТК+ сообщества в целом. Проявляется в абсолютно различных формах — например, в страхе, неприязни, агрессии — потому что кажется, что человек не соответствует нормам сексуальности, — я лишь кивнул, тогда она продолжила: — Я знаю, что у Ники есть парень. Поэтому у меня вопрос такой: как ты относишься к этому?       Меня ещё никто о таком не спрашивал, да и сам я не задавался подобным.       Конечно, когда рядом с Хэммиком, стоял Эрик и обнимал его, я невольно задумывался о том, что один на один они занимались явно не обнимашками, а кое-чем в горизонтальной ориентации, но это никогда не вызывало у меня рвотного рефлекса. Я только отворачивался во время поцелуев. Но и когда в фильме на экране телевизора в общей гостиной целовались парень с девушкой, я тоже неохотно смотрел и, чтобы пропустить романтическую сцену, тянулся за очередной жменей попкорна из коробки Кевина, который был единственным человеком из всей компании, кто не плевал туда из жадности и сидел ко мне довольно близко.       — Вполне нормально. Точнее… агрессии или неприязни я к ним не чувствую, но на то, как они целуются, смотреть не люблю, поэтому отворачиваюсь. Они просто два любящих друг друга человека, как я могу… — я замахал руками, пытаясь придумать достойное окончание, но так и не сумел.       — Что ж, это нормально, — она прервала мои безрезультатные попытки подобрать правильные слова, одобрительно кивнула и улыбнулась. — Я и сама отворачиваюсь. Такие моменты лучше оставлять интимными для пар, даже если они демонстрируют их на публику. Но что ты скажешь о себе?       — Что я должен сказать? — не понял я.       — О себе и Эндрю. Представь, что у вас такие же тёплые отношения, как у Эрика с Ники, — я уже готов был открыть рот и сказать, что с молчаливым парнем, у которого ментальные проблемы в арсенале и безразличное лицо, о котором я совсем ничего не знаю, кроме имени и парочки общеизвестных фактов, такого не слепишь, как вдруг она подняла палец, заставляя меня заткнуться. — Просто абстрагируйся от реальности, представь это и скажи, что ты чувствуешь.       Делать этого не хотелось ни под каким предлогом, но я попытался и закрыл глаза. Будь Эндрю таким же, как Эрик… Нежный, добрый, обходительный. Вот он догоняет меня и нежно касается моих пальцев, которые я охотно вкладываю в его ладонь. Мои губы трогает скромная улыбка, и он так же, одними лишь краешками губ, улыбается мне в ответ. Мы в закатных лучах наслаждаемся друг другом, ветер играет с нашими волосами. Между нами стоит молчание, но в нём мы находим сплошь комфорт и слова кажутся только лишними.       Не тикай на стене часы, я бы полноценно погрузился в эту фантазию, как в лучший из снов, но не судьба. Я открыл глаза и посмотрел на Бетси, которая не сводила с меня взгляда на протяжение всего сеанса.       — Я ничего не почувствовал.       Она сложила пальцы в замок и вдруг возразила:       — А вот мне кажется, тебе было очень даже ничего.

***

      Сегодня Ники за мной не пришёл, потому что эта встреча была спланирована без его участия. Дверь кабинета я закрыл в неопределённых чувствах. Казалось бы, походы к психологу должны были прояснять ситуации, а меня они только путали, вызывали всё больше вопросов, и не к кому-то другому, а в первую очередь к самому себе. Я всё ещё пытался понять суть загадочной фразы Бетси, что мне было "очень даже ничего" представлять то, что я представлял. С чего такие выводы? Я не стал спрашивать, а она — утруждать себя объяснениями.       В холле общежития меня выжидал Ники, внешне слегка напряжённый. Я поинтересовался, зачем он здесь стоит. Проигнорировав вопрос, Хэммик задал свой: почему я не отвечаю на звонки и не сказал, куда я пошёл? Так-то Нил-хороший-мальчик-Джостен обычно сидел в общежитии то в комнате, то в компании, то ходил с Кевином на пробежку или дополнительную тренировку, а тут вдруг пропал, да ещё и без надзора. Мне хотелось наехать в духе «‎ты мне не отец», назвать себя достаточно взрослым, чтобы ходить куда мне вздумается и с кем захочется, однако сил на это не осталось, и я честно признался, что был у Бетси.       — Что, всё так плохо? — кинул он мне в спину. В этот раз был мой черёд игнорировать вопросы.       После визита к психологу не хотелось ничего. Ни ужина, ни вечерних посиделок в дружеском кругу. Я сходил лишь на тренировку (на которую тоже не хотел), выдал результат получше, но всё равно не чистый, а какой-то вяленький, как выразилась Дэн. Наверное, там должно было быть слово похуже, но она решила быть ко мне мягче в связи со сложившейся ситуацией. Затем я подался в душ и поплёлся до общежития, еле переставляя ноги, после — в комнату и сразу завалился спать, никому ничего не объясняя и не прощаясь до утра.       Никогда не мог подумать, что диалоги о накопившемся, о внутреннем, сокровенном способны были утомлять похлеще тренировок Кевина, после которых я ещё час-полтора, а то и все два активничал (хотя бы вербально). Здесь же так не получилось. Я накрылся одеялом и отключился, наверное, сразу же, как голова коснулась подушки.       Кто-то ласково коснулся моей головы. Так обычно делают матери, убаюкивая детей. Обычно после этого следует поцелуй в лоб и пожелание сладких снов, но этого уже не было. И руки были не её. Другие. Тем не менее поглаживания не прекратились — они спустились к щеке, шее, коснулись обнажённого плеча. Чьи-то пальцы невесомо пробежались ровной линией к локтю и остановились, затем этот кто-то и вовсе отнял руку. Я неудовлетворённо промычал, желая, чтобы касания продолжились в той же манере. Но меня явно испытывали на прочность, не давая желаемого и вынуждая открыть глаза.       Прямо надо мной стоял Эндрю с его обычным выражением лица. Правда, сейчас он мне казался не безразличным, а просто расслабленным. Его силуэт очерчивал серебряный контур. Яркий свет от луны, льющийся прямиком из распахнутого настежь окна, делал Эндрю несколько волшебным, а тьма, царившая в помещении, — еще более загадочным, чем он и так был.       Он протянул мне руку, но я, резко сев, отполз к изголовью кровати, прикрываясь одеялом, как это обычно делали дети, пугаясь монстра из шкафа, или горе-любовницы в дешёвых сериалах про бессовестного мужчину, которого пришедшая на час раньше жена застукала с другой.       Эндрю проследил за моими действиями цепким взглядом и посмотрел так разочарованно, что меня даже кольнуло, ведь я не этого добивался. Тогда я, чтобы показать, что во мне нет никакой враждебности, попытался коснуться его ладони, но он в последний момент избежал хватки, спрятав руку за спиной, и даже сделал шаг назад. «Почему?» — хотел спросить я, но получилось: «‎Не уходи».       Я почему-то так сильно хотел, чтобы он не уходил, остался здесь, сел напротив на кровать и пообщался со мной до самого рассвета или просто помолчал. Внутри что-то злорадно нашёптывало, что если его не станет, если он вдруг просто вычеркнет меня из своей жизни, я погибну, подобно теплолюбивому цветку на морозе. И Эндрю, будто желая нанести мне урон, отомстить за содеянное, показать, где моё место, вновь отступил. Тогда я закричал, чтобы он услышал, чтобы знал, что если он сейчас уйдёт, я больше никогда не заговорю с ним. Моё сердце пылало яростью и чем-то ещё. Чем-то, за что мне полагалась награда в виде понимания, в виде того, что Эндрю сжалится, остановится и сделает мне чёртово одолжение. Потом я попросил о том же тише. И ещё — чуть обречённей и жалостливей, чем в предыдущий раз. Но как бы я ни старался, он исчез. Просто шагнул в темноту и растворился, словно его там и не было.       Назло ему я закричал о том, как сильно ненавижу его, какой он придурок и ради кого я вообще стараюсь. Я повторял и повторял, чтобы он даже оттуда, из тьмы, в которой прятался, слышал всё, что я о нём думаю и не думаю. Но вместо этого кто-то крепко схватил меня за плечо и затряс. Я не понимал, откуда идёт это прикосновение, и запаниковал, оглядываясь по сторонам.       — Нил! — кто-то позвал меня. — Эй, Нил, очнись.       — Отвали, — испуганно и истерично кинул я, а в следующую секунду мне прилетела пощёчина.       И на этот раз я действительно открыл глаза, шныряя ими туда-сюда по помещению. В комнате вовсю горел свет, а передо мной сидел озлобленный Сет. Видимо, он-то меня и разбудил, а я до этого — его.       — Что за херня с тобой творится? — спросил он. Но мне не было до него дела. Я упёрся взглядом в Мэтта, стоявшего за Сетом около своей кровати, в ярко-зелёной футболке.