Телохранитель гения

— Как тебя зовут? Мальчик шмыгает носом и качает головой — говорить не хочет, только прикладывает холодное мясо к глазу и вновь грустит, уставившись в пустоту. Олеже обидно: и чего только этот рыжий себе позволяет? Он его и от обидчиков спас, и мясо с кухни украл, чтобы было что к гематомам и шишкам приложить, а тот все молчит, замкнутый, как круг жизни. Будто и благодарить не хочет. — Они еще больше дразниться теперь будут, — вдруг произносит тихо, едва слышно, и отнимает мясо от лица. Заплывший глаз блестит влагой, отделяясь от серой неживой кожи. — Будут говорить, что я не могу за себя постоять. Олежа хмуро смотрит на пальцы юноши, нервно стучащие по замороженной еде. Рыжий свой взгляд прячет так, будто при зрительном контакте непременно расплачется. Наверное, сироты давно так над ним издеваются, что тот уже не выдерживает. Олежа не знает. Он в детдоме только пятый день. — Если будут, то за тебя постою, — внезапно говорит так твердо, что тут же сам осознает: никакое это не утешение, а чистейшей воды правда. Он будет так делать. Будет стоять за этого паренька горой и всех обидчиков поколотит, но не даст никому и пальцем его тронуть. Вот так просто — одна мысль, и импульсивное решение становится правилом на долгие годы. Олег любит правила. — Понял? Рыжий теряется, смотрит недоверчиво. Не привык, что кто-то к нему по-доброму может. — Сережа, — выдавливает вместо ответа и тянет руку — приглашает скрепить их союз рукопожатием. Как деловые мужчины это делают. — Серый, — поправляет его Олежа, найдя себе первого друга. И последнего.

***

Олег успевает оттолкнуть от себя политика и пригнуться, прежде чем над головой грохочет выстрел. Пуля попадает прямо в то место, где недавно стоял Алексей: наемный киллер меткий, шустрый, настоящий профессионал, но к счастью, в этом Волков ему ничем не уступает, поэтому тут же бросается в атаку. Вдох. Кувырок — он вырастает прям перед киллером и одним ударом уводит его руку в сторону, чтобы вторая пуля улетела в стену, пока его собственный пистолет нацеливается на лоб убийцы, но эта попытка не оказывается особенно удачной. Запястья скрещиваются, выстрелы гремят над ушами; один профессионал никак не может обыграть другого, потому что их мастерство находится на одном уровне. Поворот, переброс пистолета в левую руку, подсечка, попытка достать свободной ладонью до оружия противника — постоянные щелчки при взводе курка и лязг металла превращают их смертоносный танец в немой диалог, в котором нельзя проявить малейшую личную эмоцию и перестать быть сосредоточенным. Олег даже ни разу не моргает, не реагирует на выстрелы, каждый из которых вполне может оборвать его жизнь, просто хладнокровно пытается перенять инициативу и выиграть хотя бы долю секунды — этого вполне хватит, чтобы прикончить киллера, покусившегося на жизнь известного политика и стоящего в метре от Олега. Действия быстрые, меткие, слаженные, отточенные, Олег делает это далеко не в первый раз и вовсе даже не в последний. Если бы у него было время задуматься сейчас, он бы мог сказать, что ничем не отличается от убийцы перед собой, который явно проходил похожую подготовку, раз был нанят высокопоставленными лицами для совершения такого преступления, но сейчас Волков действует на автомате. Не существует людей вокруг, в панике убегающих и прячущихся от пуль, не существует этого здания, не существует ничего кроме Олега, убийцы и Алексея, которого он должен защищать ценой своей жизни. Нельзя отвлекаться. Нельзя поддаваться сантиментам. Нужно стать бездушной машиной, механически исполняющей трюки, а ведь он уже давно почти и не отличается от робота… Бах! Олег делает вид, что теряет хватку, применив свой излюбленный прием, на который непременно ведется киллер — он пытается вырвать пистолет из ослабевшей руки Волкова, оступается, и мощнейший выброс ладони вперед настигает его неожиданно: вместо двух пистолетов у киллера не оказывается ни одного, потому что Олег сухо вырывает у него ствол и отпрыгивает назад, направив оба дула в грудную клетку противника. Выбор — убить или оставить в живых — неизменно встает перед Олегом после каждой удачной операции, и это, пожалуй, единственный момент, когда он дает осечку. Запинается. Дает волю чувствам: или гордости за себя, бахвальству, или садистскому желанию выпустить в поверженного врага как можно больше свинца, или же все-таки отвращению. Почему-то сейчас на Олега накатывает именно последнее — брезгливость, тошнота от ситуации, себя, своих действий… Он стреляет — точно и метко попадает в плечо, чтобы киллер свалился на пол, но не умер окончательно. Выдох. Через полминуты преступник оказывается скручен подоспевшими охранниками, а Олег равнодушно вынимает пули из пистолета и бросает на пол, по которому они звенят прелестными колокольчиками. Вытереть испарину со лба, одернуть дорогой костюм и небрежно зачесать черные волосы назад ему удается только сейчас, однако он проделывает это так же сухо, без лишних движений и эмоций, потом поворачивается и направляется к политику. Алексей, пригнувшийся и спрятавшийся под столом, хватается за крепкую руку Волкова, чтобы подняться. В его глазах тревога, когда он осматривается по сторонам, то ли считая жертвы, то ли мучаясь из-за паранойи. — Убийца-официант. — С его губ срывается нервный смешок. — Странно, что не дворецкий. — Дворецкий был полгода назад, — напоминает Волков. — У ФСБ очень странные методы убийства, однако в этот раз они подобрались к нам довольно близко. — Как хорошо, что у меня был ты. — Алексей позволяет себе облегченно выдохнуть и даже улыбнуться. — Известнейший Олег Волков, который так мастерски сливается с толпой обычных людей, что ФСБ теряют бдительность и думают, что ты не успеешь подставить плечо. — Не думаю, что на этом все закончится, — Олег, не отреагировав на похвалу, кивает в сторону полуживого киллера, — да, его допросят, но тебе всегда нужно оставаться начеку. Я бы посоветовал не возвращаться в Россию в ближайшее время, — проникновенно говорит, — кто знает, вдруг тебя обвинят в нападении или убийстве… Они такое любят. Скройся в Германии и… найми нового телохранителя. Да, он все-таки это сказал. — Значит, все же не останешься? — Улыбка Алексея меркнет. — Не продолжишь бороться со мной за прекрасную Россию будущего? — Нет. — Слова звучат четко, хотя Волков позволяет себе проявить малейшую долю сожаления. Расставаться с любым человеком на хорошей ноте тяжело, даже если он является клиентом. — Таковы правила. Год на одного клиента. Чтобы… — Не привязываться и эффективно выполнять свою работу, — заканчивает фразу за него, потому что слышит ее в сто первый раз. — Да. — Вы хороший человек, Алексей. — Волков краем глаза наблюдает за суматохой справа: привычка всегда быть начеку не дает ему расслабиться даже на секунду. — И с вами приятно было иметь дело. Я могу порекомендовать лучших специалистов, которые заключают контракты не менее чем на пять лет… — Лучшим специалистом являешься ты. — Олег позволяет себе ответить усмешкой на такой комплимент. — И мне тоже жаль прощаться, но хотелось бы узнать… гм, какова, так скажем, вероятность, — видно, что Алексею неудобно задавать такой вопрос, — что этот самый лучший наемник не будет нанят противоположной стороной в нашей битве за права человека? Не пойми меня неправильно, но мне было бы обидно получить пулю в лоб от того, кто ранее был готов закрыть меня от нее же. — В контракте прописан этот пункт, — напоминает Олег. — И… знаете, это уже пятый год, когда у меня есть моральные принципы. Я просто не соглашаюсь на то, что мне заранее не понравится. — Душа все-таки не стала черствым сухариком? — Алексей поддевает его беззлобно, чуть-чуть, не имея намерения оскорбить, но сердце в грудной клетке неприятно сжимается, особенно когда он продолжает: — Я слышал о твоем прошлом слишком много… из того, что известно, хотя слухи, как это обычно бывает, рисуют черта страшнее, чем он является на самом деле. С чего вдруг решил остановиться? — А вы попробуйте расследовать мое прошлое. — Олег гладко отходит от темы, и ни один мускул на его лице снова не дрожит. — Ваш штаб постоянно их проводит, может, сможете на меня что-то накопать. — Пытались уже, — не понятно, острит или нет, — не получилось. Олег вновь смотрит по сторонам, потом вежливо кивает, как бы показывая, что ему пора идти — его работа действительно сейчас окончена. — Я могу отблагодарить тебя чем-то помимо миллионного гонорара? — окликает его Алексей. — Помощь родственникам? Помощь с документами? — Нет у меня родственников, — ведет плечами, — а с документами порядок. Но спасибо, — спохватившись, осторожно благодарит в ответ, — я буду знать, к кому обратиться в крайнем случае. — Разумеется. Куда ты теперь отправишься? Волков колеблется — стоит ли выдавать свое будущее местоположение? Хочется хлопнуть себя по лбу, потому что его собственная паранойя дает уж слишком большие плоды, так что Олег через силу заставляет себя сказать: — В Питер. Навещу свой детский дом, может, найду нового клиента. — Эх, если бы в Питере остались не коррумпированные политики, я бы знал об этом первый, — сетует Алексей, наконец действительно распрощавшись со своим, теперь уже бывшим, телохранителем. Волков провожает его задумчивым взглядом. Легкая грусть в грудной клетке ему не нравится — кажется, что год работы вместе с политиком оказался слишком большим промежутком времени, и Олег успел к нему проникнуться. А это чертовски плохо. Рука залезает во внутренний карман дорогущего пиджака и достает блокнот, спрятанный так, чтобы никоим образом не стеснять действия мужчины; пальцы проходятся по желтоватым страничкам и останавливаются у первой строго выведенной записи. «Ни на миг не упускать его из вида. Ни на секунду не терять бдительность. Не привязываться» — правила, которые стали основой его исправления, становления на истинный путь. Пусть все еще бездушная машина для убийц, но принципиальная машина. Не нарушающая свои запреты.

***

Самолет потряхивает в зоне турбулентности, и Олег инстинктивно вцепляется в подлокотники кресла, прикрыв глаза и внушая себе, что самолет уже снижается. Столько лет летает туда-сюда, столько всего переживает каждый день, но не может совладать со своим телом, когда находится в воздухе. Наверное, потому что понимает, что это единственный случай, когда он контролирует ситуацию не до конца — если с самолетом что-то случится, если начнется падение, то его не остановить, как бы хорошо Олег не был подготовлен. Телефон так некстати пиликает особо раздражающей мелодией — приходится открыть глаза и уставиться на источник звука. Олег всегда на связи. Даже над землей таскает с собой штуки, помогающие другим людям связаться с ним в любое время суток. Пересилить себя и дотянуться до мобильника оказывается слишком трудно, и Волков, вновь вцепившись в кресло свободной рукой, подносит его к уху. — Да? — Мистер Волков, — произносит знакомый мужской голос с явным британским акцентом. — Для вас уже найден один потеншл клайент. — Потенциальный клиент, — монотонно поправляет Волков, уже привыкнув к проблемам с русским языком у иностранного коллеги. — Я свободен только два часа, Соло, — усмехается, стараясь сделать это так, чтобы голос не дрожал, — кто успел меня отыскать? — За тобой выстроилась целая очередь из кэндидэйтс, но этот подходит тебе больше всего. — Загадочное послание интригует, отвлекая от стресса. — Скинул тебе информэйшн. Ты же как раз направляешься в столицу? — Информацию. Питер уже сотню лет как не столица, — натужно улыбается, откровенно забавляясь отсутствием знаний работника МI-6. — Но да, лечу туда, как обычно. На секунду приходится отвлечься, потому что девушка, сидящая на соседнем ряду, начинает подозрительно шевелиться. — Клайент из Питера. Будет повод остаться на родине подольше. Ответь после приземления. — Клиент, Соло, клиент, — снова поправляет Олег, — пиздец у тебя с русским языком, никак давно не практиковался? — Пиздец? — переспрашивает агент совсем непонимающе. — Все отлично, говорю, — позволяет отпустить себе саркастическую шуточку, а потом, попрощавшись, сбрасывает вызов и, попытавшись себя успокоить, открывает документы. Идея взять клиента из Питера не кажется ему хорошей — в любимый родной город хорошо возвращаться время от времени, но кошмарные воспоминания о детстве, проведенном в сером городе, вызывают легкий приступ тошноты для того, чтобы жить здесь долгое время. Всего нужно в меру. Всего по чуть-чуть. Можно насладиться загадочной атмосферой Петербурга и за десять дней. Впрочем, когда взгляд натыкается на знакомое имя, размышления тут же обрываются. Глаза Волкова широко распахиваются — у него даже возникает мысль протереть их, чтобы убедиться: ему лишь кажется, что буквы, пляшущие перед глазами от бесконечной тряски, складываются не в это самое имя, вызывающее столько некогда хороших ассоциаций. Сергей Разумовский. Единственный лучик света в беспросветном мраке юношества. Фотография возмужавшего друга детства подтверждает его опасения. Взгляд считывает информацию о юном миллиардере, основателе «Вместе», то и дело возвращаясь к фотографии и рассматривая длинные рыжие волосы, бесформенную футболку, средний и указательный пальцы, которые изображают логотип соцсети… Переизбыток эмоций в одно мгновение заканчивается — Волков отключает телефон, не позволяя себе предаться приятным воспоминаниям. Не позволяя себе чувствовать лишнего. Кое-как успокоившись, Олег твердо решает тут же написать Соло о том, что он отказывается от своего клайента, но новая воздушная яма заставляет вновь вцепиться в подлокотники кресла и позабыть об этом желании. В голове теплится мысль о том, что он просто не может защищать Разумовского. Не того, к кому в свое время очень сильно привязался.

***

Волков весьма уверен в себе, но сейчас на всякий случай проверяет локацию в телефоне, чтобы убедиться, что пришел по адресу. От детского дома «Радуга» осталось, пожалуй, лишь название, потому что внутри он кардинально поменялся, так что Олег даже подумал, что на месте старого приюта для беспризорников открыли ни дать ни взять отель класса люкс — бело-золотые стены просто сверкают своей чистотой, а детишки, то и дело пробегающие мимо, одеты в гладкую современную форму, спеша на урок. Все изменилось. Единственное место, где Олег позволяет себе включить чувства и поностальгировать о былом, начало жизнь с чистого листа, просто стерло все то, что каждый год навевало приятную тоску. Волков просто в оцепенении стоит, глупо хлопая ресницами и осматривая это шикарное место, не в силах поверить, что он здесь когда-то жил, рос и учился. Конечно, сам Олег каждый год приезжает сюда, чтобы помочь с деньгами и сделать жизнь сирот немногим лучше, но сейчас кто-то сделал это за него, причем весьма жестко и радикально. Детдом не узнать — здесь произошел капитальный ремонт, и сейчас он обладает только новейшей техникой. — Охуеть, — все-таки выдавливает Волков, качнув головой. — Следите за языком, тут же дети! — возмущается женщина сзади. Олег мгновенно разворачивается, привычным движением резко сжав руку в кулак, но тут же опустив ее, когда видит пожилую воспитательницу. — Здрасьте, Татьяна Михайловна, — чуть извиняющимся тоном произносит он, вздрогнув, когда женщина тепло стискивает его в своих объятьях. — Извините, не подумал, что кто-то услышит. Просто слишком сильно удивился тому, что здесь произошло. Он даже не думает, что все еще обращается к старой воспитательнице так, будто она заменяет ему мать, уважительно, боясь ее прогневить, хотя сейчас перед ним стоит одна из немногих людей, всегда поддерживавших маленького Волкова. Добрые карие глаза Татьяны, суетливо поправляющей цветной платок на плечах, светятся счастьем — она тоже помнит своего воспитанника и счастлива видеть его здесь каждый год — Олег даже рад, что она никуда не исчезла и осталась в обновленном детском доме. — За год тут все поменялось, а? — Она понимающе кивает, как бы показывая, что тоже не может смириться с переменами, пусть и в лучшую сторону. — Зато как детям удобно стало учиться! Столько возможностей для образования! Столько будущих родителей теперь хотят забрать отсюда детей! — Что тут все-таки произошло? — Олег, все-таки аккуратно отцепив женщину от себя, идет вслед за ней, когда она манит его рукой, зазывая за собой. — Неужели государство внезапно решило проспонсировать «Радугу» вместо угроз закрыть это место? — Если бы, — Татьяна тяжело вздыхает, хмурится, а потом улыбается, — а как там дела заграницей, мистер Волков? — Я не так долго живу в Европе, чтобы называть меня «мистер», — Олег фыркает, — но да, моя фирма процветает. И все же, что… — Смотри, этот старый стенд с наградами мы решили оставить, чтобы хоть что-то напоминало о прошлом. — Воспитательница переводит тему слишком быстро, явно обходя вопросы Волкова стороной, и это ему совсем не нравится. Не нравится, что истинные события почему-то являются тайной, которую ему не спешат открывать. — Тут даже хранится твой кубок за чемпионат по шахматам. Хочешь посмотреть? Олег качает головой. Он опасается приближаться к прошлому слишком сильно; одно дело, приехать, чтобы отдать деньги старому детдому, совсем другое — погружаться в детство с головой, чтобы потерять бдительность и начать чувствовать очень много. Ему хватает того, что с «Радугой» все в порядке. Вникать во все детали будет вредно, а он и так позволяет себе слишком многое поездкой в родные места. — Татьяна Михайловна, что тут происходит? — в третий раз спрашивает он, скрестив руки на груди. — Мне кажется, как ваш спонсор, я должен знать, почему тут все так поменялось. — Разве это не хорошо? — в свою очередь удивляется воспитательница. — Что это произошло? Да, непривычно, но зато красиво, удобно, современно, элитно… — Я хотел сохранить атмосферу, которая была в моем детстве. — Но детям будет лучше так. Да, точно. Олег прикрывает глаза, напоминая, зачем он все это делает. Не для себя. Для детей. Вернее для себя, но и для детей. Чтобы искупить вину. Чтобы хотя бы у других ребят был шанс на нормальную жизнь и светлое будущее… — И все же я бы настоятельно попросил рассекретить мне личность того радикала, кто решил, что прошлый вид этого места никуда не годится. — О, конечно, — сейчас Татьяна выглядит так, будто и не собиралась это скрывать, она нервно приглаживает седые волосы и пожимает плечами, — ты его знаешь. Нехорошее, очень нехорошее подозрение противно шкрябает в затылке, когда Волков смотрит на воспитательницу и ясно понимает: да, она думает о нем. О его старом друге, с которым они были не разлей вода… — Сережку по всем новостям теперь показывают. — В голосе Татьяны звучит оттенок гордости за бывшего воспитанника. — Вырос, возмужал, красавцем таким стал, да еще и все такой же умный, гениальный! Создал свою эту соцсеть, а теперь помогает нам с финансами. Говорит, что вдохновлялся этим местом, когда придумал название… как бишь его… — Вместе, — с глубоким вздохом заканчивает Волков и закрывает лицо рукой, — пиздец… Он уже не слушает праведные возмущения воспитательницы по поводу нецензурных выражений — сейчас глубокое потрясение от такого совпадения обстоятельств мешает отчаянно держать оборону и сопротивляться лишним проявлениям эмоций. От прошлого не убежать — а Олег только этим и занимается, поэтому привычная картина мира сейчас трещит по швам. Нет, о чем он думал? Он каждый год приходит в старый детский дом и действительно надеется, что эта тема никогда бы его не настигла? Сережа, Серый, Сережка, Сереженька Разумовский… — Татьяна Михайловна, — вдруг слышится снизу девчачий голосок, — Татьяна Михайловна, кха, а это Олег Волков? Олег открывает глаза, слегка удивленно уставившись на девочку перед собой. Низенькая такая, крошечная, нервно теребящая конец белого платья и во все глаза смотрящая на Волкова в ответ, она смущается от его взгляда, но стойко его выдерживает, не обращая внимания на детский румянец на своих щеках — Олег даже начинает ее уважать, хотя понятия не имеет, откуда она его знает. — Ты — Олег Волков? — вновь требовательно осведомляется, нахмурив бровки и закашлявшись. — Лера! — Воспитательница ахает. — Что мы говорили о манерах? К взрослым нужно обращаться на «вы»! — Простите, Татьяна Михайловна, — чуть ли не закатывает глаза, явно устав от всех этих формальностей, — просто Леша Макаров запомнил его появление прошлые два года и очень хотел его сегодня увидеть. Он думает, — заговорщицки понижает голос, вновь давясь кашлем, — что Олег Волков хочет забрать его к себе. Олег обескураженно рассматривает белокурые прядки бойкой девочки, всматривается в ее глаза — голубая-голубая радужка кажется ясным солнечным небом, в котором можно утонуть. Несмотря на свой решительный характер, она просто ангелочек. Сама невинность. От нее так и веет детской непосредственностью, которая напоминает о другом ребенке — о другой девочке, которая точно так же могла веселится, попасть в новую семью, иметь друзей… Ему так внезапно становится дурно, что он едва ли успевает извиниться, прежде чем оказывается на улице и быстрым шагом отдаляется от «Радуги». Каждый метр приносит странное облегчение, но в чувства его окончательно приводят капли дождя, начинающие падать с угрюмого питерского неба. Волков подставляет лицо им навстречу, таким образом застыв на пару мгновений, чтобы успокоиться. Не вспоминать, не думать об этом, не переживать это с самого начала, перевести тему… Вдох. Сережа спонсирует «Радугу», прямо как он сам, у Сережи все хорошо, ему нужен телохранитель, ему нужен Волков, он не может быть его телохранителем, он должен отвлечься… Выдох. Пальцы сами набирают нужный номер.

***

Рука, сжимающая массивную папку, дрожит, за что Олег на себя ужасно злится. Сантименты его выдают — а в его профессии это чересчур опасно. Кулак, только что стучавший в дверь, разжимается, и пальцы нащупывают блокнот, привычно лежащий в кармане строгого пиджака. Плотная кожа, кажется, даже пулю не пропустит — наверное, поэтому Волков его с собой и носит, а не оставляет в спальне под подушкой, где всегда лежит пистолет… Прогоняя последний диалог с Соло раз за разом в своей голове, Олег понимает, что слишком не уверен в своих действиях. Полагаться на волю случая и верить в судьбу никогда не было его жизненным кредо, однако сейчас он это и делает — доверяет обстоятельствам и позволяет нести себя по течению жизни. Ладно, они же еще не заключили договор, верно? У него будет четырнадцать миллионов шестьсот двадцать пять шансов отказаться от этой затеи. Когда острый слух улавливает шаги, уверенности становится еще меньше, но ему все-таки удается взять себя в руки и нацепить на лицо маску безучастности. Очередной клиент. Просто очередной клиент. Дверь даже не поскрипывает, когда ее открывают с другой стороны — Волков вздыхает в последний раз и ровно смотрит на до боли знакомое лицо перед собой. — Добрый день, Сергей, — будничным тоном произносит он. — Ваш агент заинтересован во мне как в вашем телохранителе. Я здесь, чтобы обговорить все детали. Ему не стоило смотреть прямо в глаза Разумовского, потому что они сияют таким удивленным восхищением, что хочется тяжело застонать — ни о каком «не узнает» и речи не идет. — Олежа?