Телохранитель гения

— Он искал ее в Геленджике, в Гаграх, в Сочи. На другой день по приезде в Сочи, он купался утром в море, потом брился, надел чистое белье… Жуть какая! — Голубые глаза Марго распахиваются, когда взгляд неосознанно скользит в самый низ страницы и замечает последнее предложение рассказа. — Застрелился! Из двух пистолетов! — Эй! — возмущается Юля, отвесив ей несильный подзатыльник. — Мы же договаривались, что ты читаешь вслух, а не спойлеришь концовку! Так нечестно! — Прости, не удержалась. — Марго хихикает и легонько пихает Пчелкину в ответ, так что та едва не теряет равновесие, но все-таки умудряется не упасть с узкой койки, на которой они расположились вдвоем. Кровать в общаге жесткая, неудобная, но пока что это единственное, что они могут себе позволить. К тому же, Юле безумно нравится проводить время с Марго таким образом — лежать полуголыми в обнимку, крепко обнимать друг друга и вместе наслаждаться какой-нибудь книгой. — Больше не будем читать Бунина! У него все рассказы слишком грустные. — Зато приближенные к реальности, — со знанием дела замечает Пчелкина, покрепче прижимаясь к грустной девушке. — И актуальные. — Да уж, — ворчит Марго дальше, но Юлю все-таки рукой по красным волосам гладит, — весьма реалистичные, я прям представляю, как этот муж сидит на стуле, в белой рубашке, пропитанной кровью, а из двух висков текут тонкие струйки по щекам… бр-р-р! Не хочу верить, что кто-то действительно такое пережил! — С нами уж точно такого не повторится, — уверяет ее, а потом театрально раскрывает глаза, — хотя смотри, мои волосы на фоне этой простыни выглядят как настоящая кровь из этого рассказа… — Дура! — Марго делает вид, что обижается, когда в очередной раз пытается спихнуть Юлю на пол, но Пчелкина, уцепившаяся за ее белую майку под цвет волос, знает, что девушка никогда не будет злиться на нее слишком долго. Их борьба очень скоро превращается в попытки защекотать друг друга до смерти, и Юля в них побеждает — в конце концов нависает над хохочущей и раскрасневшейся Марго и целует ее, затыкая любые звуки. — Ну хватит, я сейчас помру, — шепчет девушка прямо в поцелуй. Довольная Пчелкина возвращается на прежнюю позицию рядом с Марго и откидывается на подушки. — Я и так уверена, что между нами ничего подобного не произойдет. Не дам тебе умереть или изменить мне. — А я тебе, — просто отзывается Юля, всматриваясь в лицо любимого человека. Марго очень красивая, особенно сейчас, когда ее прямые белые волосы раскиданы по подушке, а голубые глаза сверкают любовью и умиротворением. Самое настоящее тихое море на луне, как любит говорить Юля. — Что ж, еще один рассказ? — Не могу, — личико Марго мрачнеет, — Сережа меня вызвал, ему приспичило срочно дорабатывать соцсеть… нужно идти. Она и правда поднимается, натягивает на себя синюю кофту и принимается собирать вещи, а Юля с некоей ревностью наблюдает за ее действиями, подперев щеку ладонью. Почему-то кажется, что Марго уже не хватает и будет не хватать еще долго-долго, если она сейчас уйдет… — Не нравится мне Разумовский, — наконец высказывается она, поморщившись, — он постоянно тебя гоняет, просит приезжать поздней ночью, потому что ему вздумалось, да и его шиза прогрессирует… — Не говори так. — Марго звучит слегка резковато — Сережа ей нравится куда больше, чем Юле. — Он хороший человек, который не любит находится в одиночку. — Я просто боюсь, что в какой-то момент он избавится от тебя, выкинет на улицу, как использованную игрушку… по контракту все разработки принадлежат ему, и сколько бы он не уверял тебя и меня, что является честным и порядочным… Юля замолкает, когда к ее губам прикладывается палец. Марго смотрит на нее чуть печально, грустно, но все же твердо и требовательно. — Я ему верю. Я знаю, что он хороший человек, а в людях я никогда не ошибалась. Помнишь нашу первую встречу? — Присев на краешек койки, Марго кладет руку на плечо Пчелкиной и чуть его сжимает. — Ты от мента тогда убегала после митинга... Хазина, кажется? И выглядела, как дикарка из деревни, и волосы были болотно-фиолетовые; я подумала — ну дела, как хорошо, что мы видимся в последний раз, а потом оказалось, что ты со мной в одном в университете учишься и комнату делить будешь… — Значит, ты все-таки ошиблась. — Ничуть. — Уголки губ приподнимаются в улыбке. — Люди, которые убегают от ментов после митинга, просто не могут оказаться плохими. Юля смеется — слабо, тихо, но с любовью. — Слушай, — Марго пододвигается еще ближе, — когда мы с Сережей закончим работу над соцсетью и ее продвижением, я соберу все деньги, и мы наконец уедем отсюда. Будем колесить по Европе, Америке, Канаде… везде, где ты мечтала побывать. Только мы вдвоем. Так, что нас не догонят. Сейчас нужно немного поднажать, поднапрячься, — пальцы переплетаются с пальцами печальной Пчелкиной, — а потом… потом все будет хорошо. Веришь мне? Юля верит. Юля не может не верить.

***

Пальцы подрагивают, и возникает желание закрыть глаза, спрятать лицо за ладонями, чтобы не видеть происходящего, но Юля продолжает смотреть. Смотреть на видео, записанное с камер наблюдения у той самой дороги. Машина. Девушка. Пешеходный переход. Удар. Юля все-таки моргает слишком сильно, и по щеке течет усталая последняя слезинка. Палец нажимает на «пробел», чтобы промотать пленку дальше — на тот вырезанный с камер Игорем Громом момент, когда из машины выходит человек и наклоняется к окровавленному изломанному телу девушки. Глаза Марго потухшие и безжизненные, а светлая-светлая белая макушка окрасилась кровью. Глаза Разумовского желтые и горящие, а его медно-рыжие волосы поблескивают на свету уличного фонаря. Он думал, что это сойдет ему с рук. Он думал, что сотрет это из истории, но Гром сумел достать эти мгновения специально для Юли. Даже жалко, что в итоге он сгниет в тюрьме. Наверное сгниет — сейчас на это глубоко плевать. Юля больше никогда его не увидит. Ладони под наложенными бинтами нещадно болят, когда Пчелкина сжимает руки в кулаки и лишь немного колеблется. Перед глазами ярко вспыхивает образ Марго перед их последним расставанием — и тогда пальцы сами проходятся по клавиатуре, выкладывая это самое видео в сеть. Может, соцсеть Разумовского и является ненужным хламом, но по крайней мере сейчас она сыграет против него и станет последним кирпичиком, вытащенным из огромной башни его рассудка, которая, и без того расшатанная, свалится вниз напрочь. А сам Сережа… сам Сережа теперь всем покажет себя. Юля прикрывает глаза, с отсутствующим видом понимая, что все действительно закончилось. Дело сделано, план выполнен. Теперь можно отдохнуть… Стул, на который она садится, чуть скрипит, а в отражении Пчелкина себя не узнает — слишком испачкано кровью, сливающейся с цветом волос, лицо и заляпана ей же белая-белая рубашка. А когда-то они мечтали, что все будет совсем иначе. Что с ними такое не случится… «Он искал ее в Геленджике, в Гаграх, в Сочи. На другой день по приезде в Сочи, он купался утром в море, потом брился, надел чистое белье, белоснежный китель, позавтракал в своей гостинице на террасе ресторана, выпил бутылку шампанского, пил кофе с шартрезом, не спеша выкурил сигару". Бунин… Дочитав рассказ до конца, Юля закрывает любимую книгу с неким блаженством, теперь точно осознавая, что она пришла туда, куда нужно было прийти. Во всем теле нарастает слабость — наверное, из-за большой потери крови после последней драки с Птицей, а может, потому что душа и сердце уже давно находятся рядом с Марго… Она так устала. Ей так необходимо отдохнуть. Пальцы сжимают пистолет и перекладывают его в левую руку, пока правая берет еще один ствол и подносит его к виску. Во дворе слышны звуки полицейских сирен — они уже все знают, так что выход все равно остается один, и нажать на спусковой крючок слишком легко. Будем колесить по Европе, Америке, Канаде… везде, где ты мечтала побывать. Только мы вдвоем. Так, что нас не догонят. Сейчас нужно немного поднажать, поднапрячься, а потом… потом все будет хорошо. «Возвратясь в свой номер, он лег на диван и выстрелил себе в виски из двух револьверов». Все действительно будет хорошо.

***

♪ Am I going crazy? Would I even know? Am I right back where I started fourteen years ago?♪

— Мистер Разумовский. — Бархатный голос мужчины нарушает благоприятную тишину в больничной палате. Сережа даже не помнит, как зовут этого нового телохранителя (Соло, кажется?), не помнит, кто его приставил (он был знаком с Олегом?), да и не хочет помнить — сейчас все внимание концентрируется на гудении аппарата жизнеобеспечения и бледном-бледном лице в обрамлении черных волос. — Сэр, с вас требуют ансвер… — Оставьте меня в покое, — шепчет глухо, не будучи уверенным, что вообще произносит слова, потому что разбитая губа вновь начинает кровоточить от малейшего движения. Взгляд только на больничной койке. На человеке, что на ней примостился. Или на приборах — считывая показания, словно они в любой момент могут поменяться… — Сэр, но видео… оно утекло в сеть, и вам нужно хоть как-то прокомментировать происходящие… — Я сказал оставить меня в покое! — неожиданно рявкает Сережа не своим голосом, резко повернувшись к мужчине. Тот явно пугается таких перемен в поведении босса, даже делает шаг назад — все это выдает одну сплошную слабость, что видят золотые глаза, один сплошной недочет. Этот телохранитель такой неидеальный. Ходячая мишень, не умеющая выполнять свою работу. — Ты ни черта не понимаешь! Ни черта! Плевать я на все хотел, ясно?! Уйди отсюда! Сейчас же! ВОН! Дыхание заканчивается вместе с силами на любые разговоры, а во всем теле появляется колючая усталость, особенно в недавно простреленном забинтованном плече и левой ноге — Сережа точно не помнит, что произошло, когда Птица перехватил контроль в последний раз, но понимает, что он точно сцапался с Юлей и она все равно уцелела… Яркий свет лампы на потолке слепит глаза, но Сережа все-таки видит, как телохранитель кивает и выходит за дверь. В палате вновь повисает тишина — такая нужная, чтобы собраться с мыслями, но вместе с тем она тяготит из-за внезапной вспышки гнева, сил сдерживать который уже нет… Сережа зажмуривается, и веки будто бы слипаются навечно. Он не спал очень давно, кажется, день или два, потому что сидит здесь, рядом с этой койкой, когда ему позволяют врачи, плюет на все свои едва заживающие ранения и даже на душевные травмы, потому что сейчас они вовсе не важны, ничего не важно так, как человек, лежащий прямо перед Разумовским, пострадавший из-за его вины, едва не умерший от пули, прошедшей рядом с сердцем… Плевать, что происходит в остальном мире — на разрешение всех проблем еще будет время. Не плевать на то, что в любой момент Олежа все-таки может умереть.

♪ Wanna guess the ending? If it ever does I swear to God that all I've ever wanted was A little bit of everything All of the time ♪

Когда Сережа со страхом открывает глаза, он видит Птицу, примостившегося прямо на этой самой койке и поглаживающего волосы беспробудно спящего Олежи Волкова. Разумовский знает, что Олежа не должен чувствовать эти прикосновения, но сердце все равно гадко сжимается — кажется, будто своими ладонями, проходящими по бледному-бледному и мертвенно-спокойному лицу Олежа, задевающими закрытые веки и очерчивающими едва розоватые губы, Птица его умертвляет. Окончательно вводит в эту кому, держит между небом и землей, не дает вернуться обратно… — Прекрати, — неосознанно шепчет Разумовский, сжав кулаки в отчаянии. — Не смей его касаться. Птица с гаденькой ухмылкой смотрит на Сережу, чьи руки машинально хлопают по карманам в поиске таблеток, но послушно отстраняется от Олежи и жмет плечами. — Ему уже ничего не поможет. Тебе стоит заняться реальными делами, а не сидеть тут и ждать своего любимого. Золотые глаза блестят коварством и злобой, но почему-то сейчас сжавшийся по привычке Сережа совсем этого не боится — он берет себя в руки и цедит: — Реальными делами? Это разгребать то дерьмо, случившееся по твоей вине? Бросить Олежу, чья возможная смерть тоже лежит на твоей совести?! — На нашей совести. — Птица поправляет его слегка скучающе, но с обычной присущей ему ехидцей. — И дело не только в том, что мы с тобой — одно целое, нет… все твои поступки, шаги, сделанные без меня, привели тебя к этому. Ты мог рассказать ему обо мне в самом начале… даже не так, еще в детдоме, — Сережа неосознанно кривится из-за больной мозоли на душе, — но не сделал этого, побоялся, потому являешься тряпкой, которой только и надо подтирать пол. Птица наслаждается смятением Разумовского, его муками совести, внутренней борьбой — чем слабее Сережа, тем сильнее власть Птицы, который вот-вот может перехватить контроль. Внезапно становится так страшно: что будет, если Птица обретет тело прямо сейчас, так близко к беспомощному Олеже? Что он сделает, чтобы навсегда лишить Сережу опоры? — Если бы не ты, с Олежей все бы было хорошо, — еще раз произносит Птица, брезгливо сморщившись при взгляде на пустое лицо Волкова. — Ты и только ты виноват в том, что он превратился в овоща и вряд ли когда-нибудь станет прежним. — Каждое слово режет изогнутым ножом, вспарывает грудную клетку — Сережа чувствует свою беспомощность и вину, буквально ощущает ее черный яд каждой клеточкой тела, когда Птица оказывается рядом, буквально в полуметре от Разумовского, и кладет свои цепкие пальцы-когти ему на плечо. — Очень скоро Олега Волкова не станет. Тогда… у тебя снова останусь только я, и мы снова будем вместе. Вдвоем против всего мира. Как всегда должно было быть. Сережу мутит, потряхивает в агонии, не видной со стороны, Птица давит на самое больное, лезет в душу, вымещает его из собственного тела, и Разумовский отчаянней вглядывается в лицо Олежи, ища в нем поддержки, которую всегда там находил, которая всегда прогоняла Птицу прочь… Ему чудится, что на побелевших губах Олежи красуется легкая улыбка, и от этого внезапно становится так легче — вот же Олежа, живой, улыбающийся, не собирающийся умирать — что Разумовский находит в себе силы гневно сбросить руку Птицы со своего плеча. — Мы вдвоем? Не смеши меня, — Сережа злобно фыркает, сверкнув голубыми глазами, — я никогда не хотел этого и никогда этого не допущу. Это всегда были твои желания, и я всегда это хорошо понимал. Может, когда-то и хотел вступить с тобой в симбиоз, найти золотую середину, но слишком быстро понял, что наши цели разнятся. Симбиоз? Да о чем ты? Ты действительно думаешь, что я дам этому повториться снова? — Расхрабрившись, он глядит прямо в недоуменное лицо Птицы и мстительно щурится. — Ты — объединение всех моих худших качеств. Ты — чертов собственник и эгоист. Именно поэтому ты никогда не любил Олежу — не хотел мной с ним делиться. Именно поэтому я тебя никогда не прощу! — все больше распаляется. — Все это было из-за тебя, тот чертов первый поцелуй Олежи был с тобой, в армию он ушел из-за тебя, и сейчас почти погиб, борясь с последствиями твоих действий! Тишина уже не кажется умиротворенной — она звенит ультразвуком в ушах, пока гневные голубые и злые золотые глаза сражаются друг с другом в безмолвной молве. Последние внезапно отступают под таким напором ярости, направленной в нужное русло. — Я все это делал для тебя, — скрипучий голос слышен в ушах как пластинка, в которой чувствуются слегка разочарованные нотки, — я защищал тебя все это время, расчищал дорогу от конкурентов… — Я никогда не просил тебя убивать Марго! — взрывается Сережа. — Никогда! Если это все-таки ты был в той машине, то я больше ни за что не поведусь на твои сладкие речи о том, что ты «выведешь меня из нестабильного состояния»! После всего, что произошло, ты не получишь это тело. Я лучше умру, если умрет он, — палец точно указывает на голову Олежи, — чем вновь позволю тебе себя контролировать. Птица кажется… удивленным. Даже слегка подавленным такой пламенной речью, но все эмоции прячутся за уродливой гримасой и искажают фантомное лицо. — Ты мне больше не нужен, — добивает окончательно. — Совсем. Я тебя ненавижу. Птица молчит пару мгновений, затем фыркает будто бы высокомерно. — Значит, ты всю оставшуюся жизнь будешь ненавидеть часть себя. Он исчезает — растворяется дымкой в воздухе, и Сережа остается совсем один, чувствуя противную пустоту в душе. Птица не мог уйти, не нагадив на последок предостерегающей фразой, но в данную минуту важно совсем другое.

♪ A bit of everything All of the time♪

Пальцы касаются лица Олежи и тут же отдергиваются — его кожа такая холодная, будто является ровным льдом, постепенно замерзающим все больше и больше. Аппарат жизнеобеспечения мирно гудит и слегка пищит, но эти надоедающие звуки совсем не меняются уже больше двадцати четырех часов. Выхода, кажется, нет и не будет. Изменений в состоянии Олежи — тоже. Сколько он может так пролежать, пока Разумовскому не надоест надеяться? Сколько времени должно пройти с момента бесконечных операций на теле Олежи, чтобы Сережа понял — это конец? На глаза наворачиваются слезы, которые Разумовский поспешно стирает тыльной стороной кисти. Он, черт возьми, не будет сдаваться. Только не сейчас. Дрожащие пальцы переплетаются с пальцами Олежи, обхватывают его ладонь и замыкают в замке, так что холодные подушечки Волкова касаются костяшек Сережи — максимально близкий контакт позволяет уловить едва слышимый и ощущаемый пульс. Тук… тук… тук… Разумовский почти на грани истерики вслушивается в каждый удар, боясь, что каждый из них может стать последним, и слезы уже не получается сдержать. — Олеж, — сипло зовет его, не надеясь услышать ответ, — Олежа, пожалуйста… не умирай, ладно? — Он смеется, захлебывается своим смехом и слезами, когда второй рукой поглаживает тыльную сторону кисти Волкова и оставляет на ней горький поцелуй. — Ты же столько пережил, Олеж, четыре пули пережил, и пятую переживешь, я знаю, я… Всхлип нарушает и без того бессвязную речь. Сережа до боли всматривается в лицо Олежи. Оно всегда было немного отстраненным, будто равнодушным, но именно сейчас отсутствие эмоций пугает больше всего. — Мы всегда были вместе, всю жизнь, помнишь? Как же я без тебя буду дальше? Как мне жить без того, кто собирает меня по частям и делает меня целым, Олеж? А кто Лешу Макарова, оставшегося без сестры, усыновит? — Сережа бубнит прямо в переплетение их ладоней, опаляет дыханием обе руки и безуспешно пытается заглушить свои рыдания. — Я без тебя не справлюсь ни за что, никогда не справлялся, совсем не жил, пока ты в армии был, едва ли существовал… Дьявол, — срывается с его губ, когда он поднимает взгляд в потолок в исступлении, — нам с тобой ведь не просто так дали еще один шанс, не просто так… На заплаканном раскрасневшемся лице появляется проблеск осознания. — Все, что происходило в последнее время, все это было же… это был второй шанс, понимаешь? Наша встреча стала вторым шансом начать все сначала, наши отношения стали вторым шансом почувствовать себя любимыми, наша поддержка друг друга стала вторым шансом стать целыми, вылечиться от ошибок прошлого… и сейчас то, что происходит, становится возможностью наконец-то тебе признаться в любви. — Сережа прячет лицо, взгляд отводит, будто бы стесняется и думает, что Олежа на него может посмотреть и пристыдить. — Я всегда, всегда любил тебя, я не знаю, почему не говорил этого, почему стеснялся и ждал, почему никогда не видел, что чувства взаимны, что ты тоже меня любишь… я никогда не вижу очевидного, права была Пчелкина. Но я люблю, люблю тебя до одури, спустя столько лет люблю, не смотря ни на что, плевал я, как сильно ты изменился, все равно люблю… Рыдания уже нет сил сдерживать — Сережа плачет много, закрывает глаза левой рукой и почему-то чувствует облегчение. — Это стоило сказать раньше, никогда не нужно было прятать все в себе, но я верю, верю, что еще не поздно тебе это сказать. Это наш второй шанс, и я этим пользуюсь, так что пожалуйста… господи, Олежа, пожалуйста, воспользуйся им тоже. Живи, Олеж, живи, ты должен сделать это для меня, должен проснуться… пожалуйста, Олеж, просыпайся, иди ко мне, возвращайся сюда… и тогда все это я вновь произнесу прямо тебе в глаза, слышишь? Обещаю, что буду повторять это очень много раз каждый день… ты только живи. Сережа смотрит на Олежу и ждет, что тот ответит, ему чудится, как меняется его слабое дыхание и учащается пульс… Но лицо Олежи остается все таким же серым и безразличным к происходящему, а горечь затапливает Разумовского, осознавшего, что он потерял вообще все, с головой.

***

♪ Apathy's a tragedy, and boredom is a crime I'm finished playing, and I'm staying inside ♪

Он идет по чему-то белому, вдыхает что-то белое — все вокруг просто сияет этим цветом, который залезает через рот, нос, уши прямо в тело, обволакивает его всего и куда-то ведет; ноги сами двигаются, словно загипнотизированные чем-то, несут его вперед в неизвестность… Он согласен идти вперед, навстречу еще более ярко сверкающему свету в конце этого странного коридора, потому что кажется, будто это правильно, нужно, необходимо, а сил думать, что происходит, вообще нет. Он не думает, кем он является, кем был и что делает — просто идет, летит вперед, пока там, где когда-то было сердце, становится спокойно и умиротворенно, а фантомные ступни касаются чего-то мягкого, нежного; он не может сравнить это ощущение с чем-либо, потому что ничего не помнит, однако чувствует покой. Наконец-то покой. Он его заслуживает. Он хочет отдохнуть. Ему пора. Да? Он почти счастлив — кажется, это теплое чувство зовется так? Замедлять шаг-полет совсем не хочется — он вот-вот достигнет цели и обретет что-то важное, конечное, финальное… Олежа. Что? Кто это? Что за звук? Олежа. Это слово… он уже слышал его где-то. Но где? Что оно значит? Почему кажется таким чужим в этом светлом-светлом мире, почему так нарушает этот невыразимый комфорт, почему замедляет шаг? ОЛЕЖА. Острыми иголками проходится по затылку, заставляет почувствовать свое тело — он замедляет шаг, внезапно обретая новые чувства, новые ощущения, уже не вяжущиеся с вечным блаженством… Кажется, его зовут? Это его имя? Да, точно, это он сам. Олежа. Именно Олежа… никто иной. Он всегда был Олежей. ОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖА. Имя превращается в нитку, обвязанную вокруг сердца, и тянет куда-то назад, в обратную от белого света сторону, и внезапно все становится ясно. Еще не время. Еще не время исчезать и уходить окончательно. Ему пора назад. Олежа все вспоминает, когда обхватывает это имя и идет на звук своего имени, сказанного таким родным голосом. Да, конечно, его зовут. Его зовет его Серый. Это его голос, который всегда пробуждает от вечного сна… Внезапно все стихает, и он вновь ничего не чувствует, притягиваясь обратно к белому коридору… но он не хочет. Ему нельзя туда. Пока еще нельзя. Но почему? Что такое? Что происходит? Что это за борьба? ОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖА Имя становится новым дыханием — теперь оно, а не белый свет, находится везде, становится телом, воздухом, пространством и временем. Оно зовет, манит и просит, просит не останавливаться, не позволять утянуть себя вперед… Олежа оборачивается лишь раз — а почему ему нельзя остаться? Почему нельзя почувствовать комфорт, который он так заслуживает? Имя толкает его в спину слегка обиженно, и Олежа улыбается. Ну конечно. Там, на Земле, остался его Серый, который без него пропадет. И значит нужно идти, не останавливаться, потому что Олежа нужен Серому… а Серый сейчас нужен ему. Поэтому нужно бежать — и он это делает. «Ты только не прекращай говорить, пожалуйста. Мне очень важно слышать тебя сейчас. Зови меня Олежей, Серый» ОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖАОЛЕЖА «Зови меня, Потому что я к тебе иду»