Телохранитель гения

Долгий и длинный гудок поезда — Олежа морщится, то ли от отвращения, то ли мечтая таким образом слезы сморгнуть. — Мне пора, — выдавливает, смотря куда угодно, но не на Серого рядом с собой, который помогает ему чемодан до поезда дотащить. — Тебе пора, — повторяет сипло и уныло, остановившись. Олежа стоит, не зная что еще сказать на прощание. Восемнадцать стукнуло ему буквально позавчера — а сегодня поезд его забирает в места отдаленные, где, вероятно, он отдаст свою жизнь за глубоко нелюбимую родину. Рядом никого не будет. Только он сам по себе. Возможно, и жить нормально больше никогда не получится… — Ты же… ты же будешь мне писать? — Серый не спрашивает — скорее отрицает не произнесенным «не» и вновь шмыгает носом, слезы глотая. Он плакал почти всю дорогу до вокзала, плачет сейчас — Олежа бы хотел расплакаться вместе с ним, только на душе уже совершенно пусто для такого занятия. Он ничего не чувствует. И… ничего не чувствовать совершенно хорошо. Лучше, чем жить с постоянной болью в сердце. Олежа опустошен. Напрочь. Насквозь. Он является сплошной дырой, которую уже не заклеить лечебным пластырем любви, а его душа ледянее, чем вся вселенная. Даже простояв под горячим душем три часа, трижды оттеревшись мочалкой перед выходом, Олежа все еще не чувствует себя живым. — Пожалуйста, Олеж, звони мне хотя бы раз в месяц, пожалуйста! — захлебывается своими словами и рыданиями, прячет мокрое лицо за длинными рыжими волосами и трясется всем телом. Олежа кивает — равнодушно и отстраненно. — Я уверен, там можно отправлять письма! Я сам тебе буду их отправлять! Ты только напиши, куда! Можешь отправить все письма Татьяне Михайловне, она мне все передаст, пожа-а-алуйста… Олежа вздрагивает, когда его лицо неожиданно в чужих ладонях оказывается — Серый требовательно обхватывает его своими руками, в глаза Олежи вглядывается умоляюще и лишь слегка требовательно, пока его собственные голубые-голубые глаза краснеют после долгого плача… Когда-то Олежа хотел в них утонуть прямо как в солнечном море, огромном океане, где они с Серым мечтали вместе побывать. Сейчас же Олеже хочется, чтобы это все прекратилось. Закончилось навсегда. На-все-гда. Когда Серый, не увидев что-то нужное в беспросветно-черной радужке, подается вперед, Олежа в какой-то момент чувствует последний толчок сердца в грудной клетке — а вдруг Серый его сейчас поцелует? — но тот лишь притягивает Олежу поближе и лбом его лба касается. Кончики носов едва ли друг друга задевают, когда это происходит; самый близкий контакт из всех, которые когда-либо у них были, так что чужое дыхание губы опаляет, все всхлипы можно своим ртом поймать, а если вперед наклониться — можно поцеловать Серого в последний раз на прощание… Олежа ничего не делает. Просто позволяет себя вот так приобнять и лишь слегка ловит это последнее мгновение, прежде чем душа ледяной коркой покрывается и замерзает. Еще один гудок поезда — отстранившись, Олежа чемодан свой берет и порывисто вздыхает. — Не уходи, — сипит Серый отчаянно и безнадежно. — Прощай, Серый, — говорит Олег почти равнодушно и отворачивается. И стоило бы запомнить этот момент, держаться за него всеми руками, хотя бы выглянуть наружу, когда Сережа мчится за отбывающим поездом, навсегда увозящим Олега Волкова из Питера… Олег просто закрывает глаза и больше не позволяет себе об этом думать. Ни о Сереже, ни о детдоме, ни о безнадежно невзаимной любви — вообще ни о чем. Все это уже в прошлом. В прошлом и глупый Олежа. Теперь существует только Олег Волков, мрачный, одинокий и старающийся больше никогда не сломаться. По щеке все-таки неохотно течет последняя слеза и засыхает.

***

— Последняя строчка была правдивой. Не двигайся, Олежа, иначе я выстрелю. Волков мысленно матерится, чувствуя, как все обрывается. Медленно повернувшись, он смотрит на непоколебимую Юлю, сжимающую пистолет, и, кажется, смотрит на человека, которого никогда не знал. Опасность для жизни играет свое дело — мысли тут же собираются в кучу и выстраиваются в нужном порядке, четко говоря, что делать в такой непростой ситуации, однако разум гудит от ярко пульсирующей мысли: «где Серый?» — Меня трудно убить. Я пережил слишком многое, чтобы умереть от руки неподготовленной журналистки. — Речь плавная и текучая, но жесткая, с острыми шипами — Олег тянет время, готовясь к резкому маневру. — Или не журналистки? Кем ты являешься на самом деле, дорогой аноним? Едва уловимый шаг в строну преследуется выстрелом; Волков дергается, тронув мочку уха, в которой стрельнула боль, и пальцы тут же покрываются липкой кровью, пока Юля держит пистолет, направленный аккурат в ухо Олега. Ее рука совсем не дрожит. — Игорь учил меня стрелять, — проговаривает так, будто разъясняет теорему Виета непутевому двоечнику, — еще когда мы учились на одном курсе… впрочем, ты все это знаешь, верно? Олег сжимает свою простреленную мочку пальцами и медленно кивает. Юля меткая. Это плохо. Она может убить его в любой момент, но пока что это не делает. Это хорошо. Нужно попытаться достать до пистолета… он в пальто… пальто на диване… — О да, — звучит чуть надменно, — меня уже уведомили о твоих отношениях с Громом. Следовало понять это, когда я узнал о вашем общении в университете. — Отношениях? — Пчелкина вдруг поднимает брови, и с ее губ срывается смешок. — О нет-нет-нет, какие это отношения? Он был в меня влюблен, это правда, а влюбленными мальчиками так легко манипулировать ради достижения своей цели… Может, раньше я считала это чисто женским обаянием, но это знакомо еще и Сереже, ты так не считаешь? Снова попытка перевести все на него и Сережу — уже хорошо знакомая Олегу манипуляция. Не отрывая взгляда от пистолета, Волков медленно поднимает руки и выдыхает, придумывая, что делать. — Кстати о дорогом Разумовском… думала, только он вечно не замечает очевидное, но кажется, у тебя тоже есть способность закрывать глаза и не видеть никаких взаимоотношений между людьми. — По телу бегут мурашки: Юля звучит слишком обычно, так же обманчиво-ласково и чуть насмешливо, будто все еще является собой, но дуло пистолета, направленное на Олега, выдает ее истинное лицо. — Что ж, оно и к лучшему, верно? Это помогло мне выиграть время и обставить лучшего телохранителя на свете. — Обставить меня? — Волков чуть меняет стратегию. — У тебя ничего не вышло. Ты облизываешь свои губы, когда врешь, думала, не замечу эту деталь? — Пчелкина неосознанно поджимает губы на этом моменте, а Волков качает головой. — Я все знаю о тебе и Игоре еще с того момента в больнице — когда ты попала перцовкой точно ему в глаза, прекрасно зная, куда целиться, несмотря на его капюшон и маску… такая едва заметная деталь, но все еще заметная для меня. Ты помогла мне победить Грома, хотя он мог меня убить — но ради чего? Чтобы избавиться от него, зная, что он тебя не раскроет из-за большой любви? — Чтобы не убивать тебя просто так. Усталый голос Юли звучит раздраженно, так что Волкову начинает казаться, что истина ускользает от него прямо сейчас, потому что все тело сведено судорогой перенапряжения и вытянуто в тонкую струнку, а мозги кипят в котелке паники. — Ты был просто обычным телохранителем Сережи, да, знакомым с детства, да, высококлассным профессионалом, но на кой черт ты мне сдался, если целью никогда не было убийство? Да и Гром облажался, мягко говоря, когда убил ребенка, так что… получил то, что заслужил. Волков сглатывает. Юля проговаривает это все с такой досадой — в ней нет радости, нет предвкушения победы или самодовольства, только желание, чтобы это поскорее закончилось. «Она устала», мелькает в голове Олега, «устала отчего-то и хочет отдохнуть». — Где Серый? — О, он еще жив, не беспокойся. — Юля, тряхнув своими волосами, лениво лезет свободной рукой в карман белой рубашки, но продолжает ровно смотреть на застывшего Волкова, — пока жив. Мы еще не виделись сегодня, потому что я спешила сюда, и именно поэтому я сейчас наберу его номер, понятно? — Манерно покрутив телефоном в воздухе, Пчелкина все еще не глядя нажимает на экран. — Один звук от тебя, одно слово — и следующую пулю ты получишь в лоб. Не советую двигаться. Волков едва ли не прикусывает губу от бессильной ярости — он все еще не смеет двигаться с места, чтобы ненароком не нарваться на пулю. Если он умрет, то не успеет предупредить Серого, не расскажет ему обо всем, не сможет спасти, а ведь спасение так близко… — Сережа! — внезапно взывает Юля так натурально, что Олег вздрагивает. — Господи, Сережа, он здесь, Олег здесь, без сознания, тут так много крови! Скорее! Я не знаю, что делать… — Что?! Где вы? Что произошло?! — гремит испуганный голос Разумовского. — В твоем офисе! Господи, быстрее иди сюда, пожалуйста, я не уверена, что он жи-и-ив! — Юля продолжает глядеть на оцепеневшего Олега, и ее лицо, в отличие от жалостного голоса, холодно и бесцветно. «Надо предупредить его… черт возьми, если я скажу хоть слово, она меня пристрелит!» — Сереж, как же так, что же такое… — Я… я сейчас! Пожалуйста, держи его! — кричит Сережа, тут же отключаясь. Пчелкина убирает телефон от уха и тяжело выдыхает с кривой улыбкой. — Даже не сомневалась, что он помчится тебя спасать. В отличие от вас я сразу вижу, какие чувства человек испытывает к другому человеку. С тобой возникли сложности, но… это и не важно. Главное — что он чувствует к тебе. А он тебя очень сильно… — Зачем ты это говоришь? — Он произносит этот вопрос и тут же сам на него отвечает: — Месть за Марго? Ты убьешь меня и тем самым отомстишь Сереже… но ты уверена, что он… — Я никогда не хотела осуществлять месть таким способом, как убийство. Твоя кровь будет слишком горячей, а месть подают холодной. — Юля медленно качает головой и кидает быстрый взгляд на часы. — Пять минут, и Сережа будет здесь… тогда все и кончится. Мне все же придется тебя застрелить — но видит небо, я никогда этого не хотела. — А чего ты хотела? — Голос Олега срывается на злые нотки. — Чего ты блять добивалась все это время? Юля всматривается в его лицо, даже делает шажочек вперед, будто намеревается отыскать на его лице какую-то крохотную детальку, проблеск осознания — и до Волкова вновь доходит до ужаса очевидная и смешная правда. — Нет, — срывается с губ, — ты не сделаешь это. — Я уже это делала. Все это время. Сводила его с ума. — Юля вновь занимает прошлую дистанцию между ним и собой. — Догадаться, что у него раздвоение личности, когда ни разу не пропускаешь пары по психологии, совершенно нетрудно. И по большему счету мне бы было плевать на это, но, когда умерла Марго, я поняла, что просто обязана довести его до высшей степени безумия. Да и делов-то — отправлять смски, чтобы он сам себя морально убивал и терзался в сомнениях. Он это умеет, ты же прекрасно это знаешь. В какой-то момент он бы перешел черту окончательно и больше бы никогда не вернулся обратно. Понял бы, каково это, когда жизнь делится на «до» и «после», каково это — думать, что ничего не будет как прежде. — Он… он не убивал Марго. — Произносит это так растерянно и непонимающе, что сам удивляется своей реакции — почему он сейчас так не уверен в этой непоколебимой истине? — Юля, он не… — И ты ему поверил? — С красных губ срывается фырканье. — Поверил своему дорогому Серому, что он невиновен, на слово? Ничего не проверяя? Хреновый из тебя телохранитель, дорогой. — Она качает головой и манерно-наигранно цокает. — Неужели тебя не учили проверять известные тебе факты? «Пять минут на камерах были стерты», вспоминает с долей ужаса, пробирающего все скованное тело до мурашек. — Ты сама говоришь, что Серый всегда казался тебе странным, именно поэтому ты быстро уверила себя, что в смерти Марго виноват именно он. — Олег не знает, почему ему так сильно хочется переубедить Юлю, заставить ее признать свою ошибку. Возможно, дело в том, что Пчелкина ему симпатизировала. Или все-таки в Сером, чья судьба напрямую зависит от происходящего в данную минуту. — Такое бывает. Справиться с утратой близкого человека бывает тяжело, и мозг находит происходящему простое оправдание… особенно если оно становится целью на ближайшие годы жизни. — Ты действительно отказываешься принять, что твой дорогой парень — убийца. — Нотки в голосе чуть грустные, разочарованные. — Хотя сам убивал гораздо больше него. Неужели так трудно принять, что твоя святая всех святых замарала руки в крови? — Он этого не делал! — Нет, делал! — вдруг громко рявкает она, сверкнув карими глазами. Ее лицо потеряло всякую осознанность и теперь выглядит жутко — тени на скулах и под глазами подчеркивают ее резкость и суровость намерений. «Выхода нет. Ее не переубедить», только сейчас осознает Олег и поджимает губы. — Делал, черт возьми, я не слепая и тупая курица, чтобы это не понять! Он убил Марго — и мне плевать, какая из его личностей это сделала. Они оба поплатятся за все. Страшнее жизни в одиночку только жизнь безумца, и Сережа таким станет. Словно отозвавшись на ее слова, скрипит лифт, знаменуя скорое появление Разумовского. Юля, сморгнув слезы, прислушивается и удовлетворенно кивает, пока Волков понимает — сейчас или никогда. — Не стоило тебе связываться с таким человеком, как он, — тихо добавляет Пчелкина, пожав плечами. — Все действительно могло быть по-другому. Сюда, скорее! — повышает голос и чуть поворачивает голову в сторону лифта. — Сережа, он тут, ему плохо! — Серый, беги! — орет в ту же секунду Волков, совершая нечеловечески сильный прыжок в сторону дивана… Грохочет выстрел — Олег зажмуривается лишь на мгновение, но понимает, что сумел уцелеть, хотя спина явно пострадала после короткого кувырка, когда он спрятался за мебелью. Не теряя ни секунды, руки ползут к пальто и стискивают его, дергают на себя, укрывают им Олега, тут же отыскавшего пистолет; курок взведен тихим щелчком, и Волков выжидает мгновение, чтобы выйти к Юле, поэтому краем глаза выглядывает из-за дивана… Рыжая голова Сережи мелькает лишь на секунду — потом Разумовский хочет спрятаться обратно в лифт, почти сразу осознав, что происходит, но Юля мгновенно переводит пистолет на него, видимо, осознав, что Волкова она проворонила. — Иди сюда, Разумовский, мой пистолет заряжен и в любое мгновение проделает дырку в твоей гениальной голове. — Не смей этого делать. — Четкая и ледяная фраза Олега разрезает воздух, когда Волков вскакивает на ноги и в свою очередь наставляет свое оружие на Юлю. Доля секунды идет на оценку ситуации — Сережа медленно выходит на свет с поднятыми руками, а Юля теперь даже не смотрит на Волкова — после чего сознание застилает холодный ужас. Отсюда не выбраться. — Только попробуй его тронуть — я мигом спущу в тебя всю обойму. Короткий взгляд на Сережу — их глаза встречаются в странном облегчении, смешанном с испугом. Разумовский явно рад, что Олег не пострадал, но пока что не может вникнуть в ситуацию и рассуждать здраво, поэтому замирает на месте, будучи под прицелом… — Хреновый из меня телохранитель, — срывается с губ с истеричным смешком, который Волков глотает и вновь смотрит на непоколебимую Пчелкину, делая шаг в ее сторону. Напряжение в воздухе растет с каждой секундой, и даже слабая шутка не помогает его разбавить. — Убери пистолет. Живо. — Ты думаешь, мне не плевать, что я могу сдохнуть? — вдруг произносит Юля, тряхнув красными волосами. — Я не боюсь умереть. На том свете меня заждались уже давно. А вот ты просто не переживешь, если твой Серый умрет у тебя на руках. Олег хочет возразить, сделать это специально, чтобы запутать Пчелкину и спасти Сережу, но вдруг его догоняет одно очень простое осознание: Юлю уже не обмануть. Это гениальная, искусная манипуляторша, которая видела их всех насквозь, даже когда сам Волков не осознавал свои чувства. Это терпеливая и умная журналистка, которая шажочек за шажочком двигалась к своей цели и постоянно обводила их вокруг пальца — после всего произошедшего ее уже нельзя точно так же обвести и заставить сомневаться в своих действиях, которые она продумала до мелочей. И даже сейчас Юля держит ситуацию под контролем, не собираясь сдавать позиции. Только она и может выиграть. Только безжалостная и расчетливая девушка, которой пришлось такой стать после огромной потери. — Опусти пистолет. Давай! — требует Пчелкина почти механическим голосом, словно уже не является человеком. Рука Олега дрожит, а палец на спусковом крючке порывается нажать чуть сильнее. — Давай мы оба уберем оружие и мирно все обсудим. — Не вариант. — Никаких компромиссов и не может быть — со своей совестью заключать сделки Юля не намерена. — Я сделаю то, что планировала, и тогда отпущу второго. Олег сглатывает и через силу моргает. В груди вдруг появляется пустота — не такая черная и демоническая, какую он ощущал последние десять лет жизни до встречи с Сережей, скорее серая, холодная и спокойная, она мягко принимает в свои объятья и помогает справиться с мыслью о неизбежности того, что сейчас произойдет. Нет паники, нет даже душащего страха, идущего от перенапряженных мышц — есть лишь капля пота, стекающая по виску, и сухая мысль «я спасу Серого». Рука готовая опустить пистолет, а взгляд последний раз устремляется на Сережу — хочется безмолвно попрощаться, может, как-то попросить прощения за все, пообещать, что все будет хорошо… Серый стоит в пяти метрах от него, заведя руку за спину, и в его ладони блестит крепко сжатый клинок, а голубые-голубые глаза напряженно смотрят на Волкова в ответ и точно так же говорят «сейчас!» По наитию все становится ясно — будто срабатывает их прочная ментальная связь. Как только Олег бросает свой пистолет на пол и Пчелкина, мгновенно среагировав на это, переводит оружие в сторону Волкова, Сережа бросается вперед, выставив нож, из-за чего девушка отвлекается, заметив оружие… Пуля скользит над головой пригнувшегося Олега, который вновь подбирает пистолет, пока Разумовский точным движением режет по руке Пчелкиной, тем самым выбивая оружие из ее руки, сама Юля с яростным криком отталкивает Сережу от себя, ударив его в грудь, а ее левая, целая рука, лезет во внутренний карман рубашки… Олег, очутившись рядом с ней, пинком ноги отбрасывает ее выроненный пистолет куда подальше, вздрагивает, услышав характерный «бах!» — Разумовский, взвыв от боли в простреленном плече, падает на колени, пока до Волкова запоздало доходит, что откуда-то взялся еще один пистолет… Он поднимает взгляд и почти равнодушно смотрит на ствол в сантиметрах от себя. Где-то на заднем фоне Юля легонько двигает рукой вниз, пока дуло не уставляется аккурат в грудную клетку Волкова и не выстреливает. Бум! Олег медленно падает вниз сквозь резину времени и пространства, которые словно не хотят, чтобы он упал, выталкивают его обратно и стараются пробудить мерзким ультразвуком в ушах… — НЕТ!!! — Отчаянный голос Сережи разрезает пространство куда ярче и больше всего остального. Волков лежит на спине, уставившись в потолок и едва ли что-то чувствуя, когда перед ним мелькает красное пятно чужих волос. — У Бунина такие прекрасные рассказы, Олежа. Учат не только тому, насколько опасной и безысходной бывает любовь, непременно заканчивающаяся чей-то смертью, но еще и тому, что при себе нужно иметь два пистолета. Нужно что-то сказать. Ну же. Попросить не трогать Сережу. Убить ее напоследок. Забрать в Ад с собой. Почему он не может ничего сделать? Почему все тело так не слушается? Вдох.... Фантомное касание головы ощущается чуть реальнее, чем все остальное. Олег не знает, принадлежат ли ладони, погладившие его волосы, Юле или Сереже, потому что весь мир чувствуется по-другому. Душа отрывается от окровавленного тела, обрывает последние ниточки с истерзанной израненной оболочкой — он уже перешел болевой порог, поэтому позволяет ей сделать это, облегчить страдания, перейти в другое светлое-светлое место… Глаза застилаются слезами, но это не мешает взглянуть на Сережу — все-таки Сережу — в последний раз. Улыбнуться не получается, Олег даже подумать нормально не может, потому что не ощущает свои мышцы, голову и мысли. Перед ним сейчас только его Серый. Рыжий-рыжий и почему-то очень грустный, а ведь так не хочется, чтобы он грустил. С него все это началось, им и должно было закончиться. Последняя пуля должна была быть из-за него. — Олежа, нет, пожалуйста, — доносится через воздушный туманный кокон где-то вдалеке, — пожалуйста, не уходи, нет, я тебя не потеряю, не снова… Олежа… что-то знакомое и родное. «Прости меня, Серый. Снова тебя подведу». Боль в теле обрывается окончательно вместе с очередным потоком крови, пропитавшем всю черную одежду Олега Волкова, который прикрывает глаза, навеки запомнив Сережу Разумовского, и больше не двигается. Выдох... — Нет. Нет-нет-нет. Нет! — Последнее слово выплескивается с такой необузданной яростью, что у Сережи срывается голос. Укачивая неподвижного и белого-белого Олежу на своих коленях, он кричит, кричит долго и протяжно, пока в горле не остаются лишь хриплые-сиплые нотки. Дрожащие руки не чувствуют пульса, но мертвенный холод не спутать ни с чем. — Олежа, пожалуйста, давай, просыпайся, как тогда, просыпайся, проснись, проснись, — произносит скорее мысленно и безнадежно, едва шевеля губами… Внутри что-то надрывается с неприятным хрустом — ломается последний барьер при звуке чужих шагов, замерших в метре от него. Пальцы все еще гладят Олежу по сальным волосам, когда Разумовский поднимает голову — золотые глаза устремляют свой нечеловеческий яростный взгляд прямо на хромающую Юлю Пчелкину, одной рукой зажимающей рану на запястье, а второй все еще держащую оружие. — Ты… тебе это с рук не сойдет, — цедит Птица, сжав зубы до противного скрежета. — Никогда. — Надо же, — та удивленно приподнимает брови, наклонившись к мужчине и поддев его подбородок металлическим стволом, — неужели симбиоз? Помнится, Птица Олежу всегда недолюбливал, а сейчас вдруг хочешь меня уничтожить, отомстив за него? — Карие глаза сверкают холодной сталью. В Юле все еще нет бахвальства, празднования победы, доставшейся с огромным трудом. — Мне уже сошло это с рук. Я уже тебе отомстила. Больно, не правда ли? Хорошо. — Она смотрит мимо него, куда-то вдаль, и чуть улыбается. — Теперь все будет хорошо. Отпустив Птицу и все еще хромая, она двигается к выходу, будто пребывает в странном трансе. Сережа в последний раз смотрит на Олега, чувствуя, как грудную клетку наполняет сухая решимость, а потом вновь взрывается новой вспышкой боли.