but I know I'll lose

Хотел бы любить Растворяться в пурпурной дымке страсти, переплетая пальцы с чужими на бледном фоне простыней Хотел бы целовать тонкий излом сухих губ, разделяя резонирующие вздохи на двоих Теряться в бесконечности глаз, как вишневый чай на дне темной кружки Он хотел бы плакать Хотел бы влюбиться Но все его слёзы были пролиты над другой любовью и его реки высохли, а земля на дне вся в трещинах Он хотел бы помнить каждую ресницу и звездный рисунок родинок на розовых щеках Знать, каково удерживать его над пропастью в кольце своих рук Вынуть его израненную душу из объятий скорби Разделить с ним весь мир Помнить, как что-то загоралось на дне его глаз, когда их разделяли мгновения до поцелуя Когда витражи преломляли свет рижского солнца на его коже, высвечивая багрово-фиолетовые отпечатки пальцев Но любовь никогда не прибывает вовремя Если это поезд и всегда есть другой, то расписание непредсказуемо, оно буйно и своенравно, является за мгновение до того, как всякая надежда иссякает, и не принимает на борт – проносится прямо поперёк, оставляя бурым пятном на грязной земле. Нет, любовь не прибывает вовремя — она пронзает сердце, когда до ненависти знакомый взгляд будто норовит прожечь, маня в свой омут сквозь веер ресниц, когда дыхание застревает в лёгких из-за одного прикосновения, разделенного перчаткой, но обжигающего скрытой страстью. Когда он готовит чай с лепестками вишни, умиротворённый и полный нежности. Когда разыскивает конфеты в резных шкафчиках, когда содрогается от близости, когда безмолвно умоляет о смерти, когда... Когда Баки впервые замечает его. Когда горячие ладони разрывают кошмар прикосновением, когда Земо укачивает его, словно мальчишку, когда позволяет зарыться лицом в собственные колени, рыдать, как в последний раз, облегчая душу перед концом. Когда не упоминает об этом, но приходит каждую ночь. Когда рука ложится в руку, и кошмары отступают. Когда на дне темных глаз искреннее раскаяние и боль от скорой разлуки. И робкая надежда – от прощения.