Close But No Cigar

      — Вам нужно добраться до Штатов, слиться с местными, забрать пальцы и невредимыми вернуться домой. План понятен?       Казалось бы, ничего особой сложности — даже слушать неинтересно. Годжо от скуки вертится на стуле, качается из стороны в сторону, пялится в потолок и всё никак не может захватить зубами мешающий кусочек кутикулы, чтобы откусить. Машинально кивает на протяжении всего инструктажа и лекции о поведении, по привычке пропуская всё мимо ушей — он сам решит, что ему делать и как выполнять задание. Больше всего его сейчас интересует, почему задерживается курьер, который должен привезти удон с терияки из нового ресторанчика в трёх кварталах отсюда и его любимые моти.       — Ваша главная цель — пальцы — артефакт эпохи Хэйан, украденный во время Второй мировой и вывезенный за океан. По последним данным находится в Техасе, у главаря местной преступной группировки — Двуликого Демона. Настоящее имя: Рёмен Сукуна. Ему около тридцати шести лет, хорошо развит физически, высокого роста. Отличительными чертами являются татуировки по всему телу. Информатор также акцентирует внимание на непомерной жестокости. Во владении Рёмена весь штат, сеть салунов, шерифы, ковбои — всё, что может принести пользу и деньги. У него уши везде, даже из стен — и это не метафора.       Годжо закидывает ноги на стол, но его тут же одёргивает Сёко: эти шикарные длинные ноги мешают ей тянуться к пепельнице. Она сидит рядом в огромной футболке и явно домашних штанах, вполуха слушая инструктаж начальства, но хотя бы делает вид, что ей интересно, и не мешает, в отличие от Годжо и его хронической неусидчивости. Не сказать, что ей слишком нравится перспектива задания с плавающими сроками вместо обещанного отпуска, который она должна была провести в Германии, потягивая Раухбир из холодной кружки и закусывая копчёным мясом, но количество нулей в обещанном гонораре заставило отложить планы.       — Делать вас охотниками за головами никто не будет, чтобы местные не прихлопнули раньше времени как конкурентов. Ваша легенда состоит в том, что вы прибыли из Сан-Франциско договариваться о поставках опиума. Все подробности и новые паспорта находятся среди документов, которые вы получили сегодня. Место прилёта сыграет вам на руку: там проживает большое количество азиатов и новым никто не удивится. Будет легче слиться с окружением и освоиться.       Годжо закатывает глаза, потирает переносицу и устало вздыхает: а это точно то, ради чего он столько пережил? Ни для кого не секрет, что он сам себе господин и самостоятельно может разобраться, каким образом действовать в той или иной ситуации, да и читать на крайняк умеет. К чему эти нудные пояснения, как для дошкольников? Раз уж выдвинули его кандидатуру на это задание, неужели нельзя было и относиться как-нибудь посерьёзнее?       В принципе, Сёко и сама бы справилась, но отпускать даму без сопровождения как-то этикет не позволял. Правда, такое сопровождение её совсем не радовало: из-за чьей-то чрезмерной гениальности командировка могла затянуться, а это оттянет долгожданный отпуск.       — …и запомните как своё имя: это ни разу не отдых! Это работа, где на кону может стоять ваше здоровье или, на худой конец, жизнь. В Штатах оружие у каждого второго, если не первого, — подстрелят и не заметят. А в Техасе вам даже закон не поможет. Одна ошибка — и от ваших тел не останется ничего, что можно было бы вернуть на родину.       — Директор, простите, а что насчёт путей к отступлению? — спокойно спрашивает Сёко, устав тянуться через чужие ноги к пепельнице и сбрасывая пепел на пол. — В случае форс-мажора, допустим.       — Вас заберут после того, как свяжетесь со штабом. Постарайтесь дожить до этого момента: вы не первые счастливцы, кого отправляют на это задание. Не зря в награду обещана сумма такого размера.       Годжо поднимает на макушку очки-авиаторы и смотрит на Ягу своими ясно-голубыми глазами, в которых пляшут озорные искорки.       — Не волнуйся, старик, мы справимся в лучшем виде. Передай заказчикам, чтоб готовили деньги.       Сёко только глубоко затягивается и шумно выдыхает сизый дым, понимая, что быстро они точно не закончат.

***

      Годжо умел приносить неприятности одним лишь присутствием, и было крайне удивительно, что, по мнению руководства, его персона прекрасно вольётся в путешествие в Америку, в Техас; в штат, где до сих пор господствует полный хаос, спонтанные перестрелки, кражи, виселицы и антисанитария. Одним словом, Дикий Запад, хоть и на самом юге. Годжо такое только в фильмах видел, которые иногда крутили по зарубежным каналам.       Рождённый и живший в Японии тридцать лет кряду, он не особо представлял себе масштаб проблемы. Да что там, он и проблемой это вовсе не считал — был уверен в своих силах на все сто.       У него в кармане двадцать долларов, в кобуре револьвер Peacemaker, потому что такая модель будет в ходу при любом раскладе, а вопросы к дулу сводятся к нулю. Одет наилучшим образом по всем законам жанра: зауженные джинсы с чапами, сапоги с высоким голенищем, ковбойская шляпа и клетчатая рубашка с жилетом. В нём мало что выдаёт туриста, помимо акцента и желания попробовать всё, что дает Запад.       Поэтому сейчас они едут в крытом фургоне, подпрыгивая на каждом булыжнике вместе с комками грязи. Годжо спрятал лицо за шляпой, откинулся на деревянную лавочку, широко развёл ноги и ждёт конечной остановки; Сёко же курит, никого не стесняясь, закинув ногу на ногу, и разглядывает своего идиота-напарника. Крытый фургон защищает их от палящего солнца и пыльного ветра: с погодой тут просто отвратительно.       Сёко смогла договориться с каким-то абсолютно безнадёжным алкоголиком, который ехал как раз в нужном им направлении. Сёко вообще много где приходится договариваться с людьми и находить общий язык за двоих — Годжо это или вообще не ебёт, или он всё делает по-своему. А «по-своему» у него настолько с приветом, что ей легче сделать всё самой. У Годжо много тараканов в голове, и выводить он их явно не собирается.       Когда их скромный транспорт подпрыгнул на очередном камне, Годжо задумался: как в таких фургонах может спокойно жить и довольствоваться жизнью человек? Спать прямо тут, на полу, среди грязи и остатков навоза, без подушек и прочих благ цивилизации. Сёко над таким даже не задумывается: полевые медики видят слишком много, чтобы такие мелочи могли остановить.       Их вновь подбрасывает вверх — Годжо ударяется головой, шляпа падает на живот.       И вот эта поездочка стоила ему целых пять блядских долларов?       — Что, Годжо? — Сёко выдёргивает его из размышлений, ехидно посмеиваясь. — Не любишь горочки?       — Видимо, про нормальные дороги тут вообще не слышали.       — Тут про многое не слышали, если ты до сих пор не заметил.       Опять камень. И опять скамья вмазала ему около яиц.       Ну ничего, это скоро закончится. Он возвращает шляпу на голову, прижимает, и, кажется, они едут уже около часа. Салун обещает быть красивым, прокуренным и с дорогой выпивкой.       Откровенно говоря, Годжо просто интересно, каким образом Сукуна смог завладеть таким могуществом, потому что эту часть лекции прослушал; Сукуна — чревовещатель, штат — бездушная кукла. Его банда — нити куклы, которые заставляют её двигаться так, как захочет чревовещатель.       Пойти против того, кто с легкостью сдерёт шкуру? Годжо нравится эта идея.       Сукуна — вот его настоящая цель. Самый сочный кусок пирога, который Годжо откусит и проглотит. Потому что Годжо всегда кусает больше, чем может проглотить. И потому что он слегка падок на властных мужиков. Или просто мужиков. Непринципиально.       Годжо улыбается. Не просто так: самые разные мысли лезут в его голову, показывая варианты, как именно он пойдет против системы. Сделает так, как никому другому не под силу. Титул главного красавчика достанется ему. Да, именно ему. Ну и немного Сёко. Её он в обиде не бросит.       — Выглядишь так, будто что-то задумал, — она вновь прерывает его раздумья — выходит грубовато из-за дыма и по-дружески осуждающе.       Годжо поднимает на неё взгляд через шляпу, которая грозится вновь свалиться с головы от постоянных скачек по камням. Если мысли о том, почему он обязан как можно ближе приблизиться к Сукуне, считаются замыслом, то да, Сёко определённо права.       — Всё схвачено, — ухмыляется. — Ты, главное, не спались.       — Ты бы за себя больше переживал.       — А у меня разве есть повод?       — Твоя самоуверенность тебя в могилу сведёт.       Годжо хотел было уже что-то ответить, но фургон резко остановился — Годжо почти улетел на пол. Его спасает только собственная длинная рука, выставленная вперёд, не иначе. Он больше ни разу в жизни не будет повторять этот опыт поездки в фургоне, где воняет бизонами. Особенно в компании Сёко, которая полдороги подкалывала его, а потом молча вышла из фургона и поблагодарила водилу.       Годжо выпрыгивает следом, прокашливается и вдыхает свежий воздух. Хотя назвать этот воздух свежим можно только с очень большой натяжкой: вокруг лошади, которым откровенно похер, где справлять нужду. У лица постоянно пролетают то мухи, то комары, то ещё какие-то мошки. Со стороны доносится пьяный говор двух гражданских, скорее всего, фермеров или около того, судя по соломенным шляпам и убитым ковбойским сапогам со шпорами. Годжо даже скрывать не хочет, что ему такие люди откровенно неприятны.       Прямо перед ним стоит огромный двухэтажный салун из светлого дерева и с такими же огромными дверями в форме крыльев летучей мыши, а сбоку ещё и тяжелая телега с ящиками алкоголя. На лестнице сидят два полупьяных ковбоя с перекошенной одеждой и полупустыми бутылками из-под виски, бурно разговаривая о том, как дороже продать горное золото. Салун, которым владеет Сукуна, — сомнительное место для времяпрепровождения, но зато с выпивкой и красивыми девушками, поэтому здесь всегда много народу. Сёко оценивает обстановку, людей и тяжело вздыхает, вбивая свой окурок в дорожную пыль носком сапога.       — Слышите, амигос, — их окликает старый мексиканец из повозки. — Глядя на вас, хочется сказать, чтобы вы поискали место, где хотите скоротать время и выпить, получше, чем это.       Сёко вежливо отвечает по-испански, что всё будет хорошо, но Годжо перебивает её:       — Эй, старик, мы знаем, что делаем.       — Ты хоть знаешь, чей это салун? — тот делает слишком жирный намёк.       — У нас всё схвачено!       У Сёко просто не остаётся сил, потому что Годжо, не дождавшись её, обходит тех двух алкашей на веранде и, распахнув огромные двери, проходит в салун как к себе домой.       В салуне моментально воцаряется тишина. Гробовая.       И если честно, то аромат внутри ничуть не лучше, чем снаружи: нагретое солнцем и пропаленное сигаретами дерево, сомнительный алкоголь и мужики, не знающие, что в речке по соседству можно хотя бы помыться. О девушках в салуне совсем другой разговор: их разыгрывают и отдают победителю на ночь, и он имеет право делать с ними всё, что захотят член и яйца, — потому они выглядят наилучшим образом, оставляя за собой приятный шлейф из духов.       По правую руку от Годжо множество круглых потёртых столов. За ними сидят такие же убитые временем люди: алкоголики, фермеры, трапперы и азартные игроки, которые ждут вечер игр. Большая часть из них промышляет кражами, с которых и зарабатывают на пойло. Годжо проглатывает ком в горле, когда один из них беззубо ему улыбается: в такое время слишком много пьяниц, у которых семь пятниц на неделе, и он поворачивает голову в левую сторону, чтобы конкретно охуеть.       За массивным круглым столом сидят четверо. И именно эти четверо заставляют процессы в мозгу Годжо ускориться: среди них сидит известная ганфайтер — Май Зенин, о которой здесь знает каждый как о даме, которая без нареканий владеет огнестрельным оружием и выигрывает во всех перестрелках. Но до сих пор до конца неясно, на чьей она стороне: закон или преступность. Она смотрит на него без эмоций, только глаза щурит, постукивая ногтями по столу рядом с кружкой светлого пива. С ней разговоры или короткие, или никакие: сразу пуля в лоб, не успеешь и моргнуть. Остальных трёх Годжо не узнаёт, но, судя по тому, что у второго — блондина в странных круглых очках — форма и значок шерифа, прямо по курсу стол «закона». Третий сидит с закинутыми на стол ногами и курит крепкую сигарету. Четвёртый же хихикает куда-то в руку, смотря за спину Годжо, — на Сёко, разглядывая её с головы до ног.       Весь салун затих, оценивая новых гостей. И тут же вновь закипела прежняя жизнь, состоящая из затхлого сыра, пива и карточных игр. Двери позади Годжо и Сёко захлопываются, и она кладёт руку на плечо Годжо, обращая его внимание на себя, и ведет прямиком к барной стойке — стойка длиною почти во всю стену, позади неё множество полок с самым разным алкоголем. В его представлении салун Сукуны должен был быть если не из золота и алмазов, то точно не из сборища убогих и обездоленных.       Атмосфера давит. Нет. Не давит — душит просто тем фактом, что они здесь как овцы среди волков.       Сёко не боится ни одного из них, и смрад её бесстрашия чувствуется за версту — на неё уже заглядывается один из «законников» прямо по правому курсу, но она лишь окидывает безразличным взглядом его, словно отмечая присутствие, и скептическим — Годжо, который довольно легко уселся за стойку и сбросил с себя ковбойскую шляпу. Сёко садится рядом и ищет взглядом бармена, чтобы запить своё появление в логове Сукуны.       Внутри ворочается беспокойство: они окружены людьми, у которых на каждого, как минимум, по стволу, и в любую минуту может начаться перестрелка, если кто-то хоть слово скажет не с той интонацией. Годжо, конечно, сам по себе такой же, не прочь пострелять — с характером, — но он ни капли не намерен здесь подыхать.       Годжо пиздец как не хочет умирать. Он хочет принять освежающий душ и хорошо потрахаться.       Сёко затылком ощущает, как их сверлят пьяные взгляды. Стучит трижды по дереву столешницы — довольно симпатичному и ухоженному дереву, — косится на сгорбившегося Годжо, и из двери, видимо, для персонала, выходит молодой чернявый парень, которому на вид и двадцати нет. Скидывает с себя поварской китель, когда-то бывший белым, но безнадёжно убитый жирными каплями всех цветов: от коричневых до фиолетовых оттенков, и, оставшись в одной рубашке, поворачивается к новым посетителям, становясь напротив.       — Чего вам? — голос у парня спокойный, размеренный.       — Виски, — не раздумывая отвечает Годжо.       — Текилу, — добавляет Сёко и ставит на стойку купюру так, чтобы Вашингтон с портрета смотрел прямо на парнишку.       Бармен ставит перед ними стаканы, один из которых обмакивает краями в соль, и наполняет напитками.       Сёко принюхивается, брезгливо морщится и отпивает, пытаясь сделать вид, что её сейчас не замутило. Стакан сразу возвращается на стойку. Виски же чуть прохладнее жары в салуне. Слишком тяжело описать словами, каков он на вкус, потому что вкус у этой хуйни просто невозможный.       — Какое же отвратительное тут пойло, — тихо шепчет Сёко, глядя на то, как на дне стакана плещется что-то бледно-желтое, отдалённо напоминающее мочу, на которую она вдоволь успела насмотреться во времена работы в госпитале.       Годжо же, совершенно не слушая её, делает глоток побольше.       — А как по мне, то вполне сносно, — и только нежелание падать в грязь лицом перед местными заставило его проглотить этот «напиток», не сморщившись по привычке от омерзительного вкуса.       От пойла несло техническим спиртом и моторным маслом, да и на пробу оно было ничуть не лучше. Цветом жидкость больше напоминала не самый качественный бензин, чем алкоголь, но у местных это не вызывало абсолютно никаких вопросов. Другие посетители преспокойно распивали такую же «бензиновую» текилу или виски с запахом горелой хвои и пиво, на которое сложно было смотреть без слёз — глаза выедало от резкой аммиачной вони. Бармен, осознав свою, как продавца, ошибку, начал трепаться ещё и про вино, но оно тут, похоже, было совсем безнадёжным, раз здешний сброд даже не пытался его заказать.       Сколько бы Годжо ни тренировался в распитии алкоголя, местная продукция была для него по-прежнему непреодолимой вершиной. Даже искушённая в этом деле Сёко едва ли могла заставить себя пить подобное. Спирт здесь пользовался спросом и бодяжился всем, что хоть немного его напоминало и могло дать в голову, отчего терял свой первоначальный вид и превращался в натуральную отраву, за которую ещё и приходилось платить. Но такой расклад дел устраивал как продавцов, так и покупателей, потому годами ничего не менялось. Про холодильники и вовсе бессмысленно говорить, потому что электричество если и было, то с перебоями, и вряд ли бы где-то нашёлся лёд, чтобы хоть как-то охладить алкоголь.       Пока бармен наклонился под стойку, Сёко незаметно выплеснула остатки своего напитка в кадку со здоровенным кактусом, который местами начал увядать то ли от аномальной жары, то ли от того, что она далеко не первая, кто проделывает подобный фокус. Она успела ровно в тот момент, когда «самый главный сотрудник» выпрямился. Он окинул её равнодушным взглядом и выдал всего одну фразу: «Ещё?»       — Да, пожалуйста, — она натянула на лицо приветливую улыбку и поставила на стойку ещё одну купюру.       Бармен забрал деньги, внимательно посмотрел в ответ, но ничего не сказал, послушно доливая.       Всё это время Годжо не сводил с него заинтересованного взгляда, изучая внешность в деталях. От неровных кончиков растрёпанных чёрных волос, торчащих во все стороны, до холодного и, казалось бы, безразличного взгляда голубых глаз, в которых на свету проглядывала зелень. То ли от местного пойла появилась, то ли с генами пареньку повезло. Впрочем, гены у него и вправду были неплохие, раз при работе в таком месте он до сих пор выглядит молодо и свежо. Черты лица и высокий рост говорили о европейском происхождении, но заметная раскосость глаз выдавала азиатские корни.       А ещё можно было заметить, что бармен весьма профессионально наблюдал за всеми посетителями. Несмотря на всю внешнюю отрешённость, взгляд у него был цепким. Без сомнения, это тот самый человек, которого можно было узнать на чёрно-белой фотографии, выданной им до задания, — «свой человек» для Двуликого Демона, по чью душу они и прибыли. И Сукуна точно не прогадал с кандидатурой, потому что лицо бара — его бармен, а этот настоящий красавчик.       Осталось лишь ненавязчиво начать разговор. И узнать, не зря ли они столько времени тащились сюда, чтобы посидеть в окружении массы бандитов и других алкоголиков. Годжо отпивает ещё, с трудом проглатывает и щёлкает пальцами.       — Эй, пацан, тебя как звать-то?       Где-то на фоне послышалось придушенное возмущение Сёко.       — Ты сейчас ко мне обращаешься? — бармен вопросительно приподнял бровь, протирая полотенцем пивную кружку.       Именно такая манера речи и подстёгивает Годжо на продолжение. Он упирается локтями в стойку и, сложив пальцы в замок, укладывает на них подбородок.       — А ты видишь других кандидатов? Ты один здесь по возрасту на пацана смахиваешь. Довольно привлекательного, к слову. Так что повторю: как тебя зовут?       Парнишка щурится от такого «комплимента» в свой адрес, фыркает в ответ на его панибратский тон и думает, откуда он такой свалился: белые волосы, голубые глаза, рост под два метра и странная подружка.       — Местные моё имя знают, а с заезженцами не считаю нужным делиться.       — Эй, кого это ты тут заезженцами назвал?! — возмутился Годжо, обиженно надувая губы.       — Не пытайся, дядя. У вас деньги новые, а в местных банках и обменниках таких лет с десять не водится.       Сёко понимает, что ещё немного — и Годжо пустит всю их кропотливую работу под откос. Судя по красным кончикам ушей и таким же щекам, алкоголь уже вовсю циркулирует в его крови.       — Ты прав, мы не местные — приехали из Калифорнии. Из Фриско.       — Что, прямиком из Чайна-тауна? — парень поморщился, окидывая их презрительным взглядом, и, поставив чистую кружку к другим, взял следующую.       — Нет, из Ричмонда. Мы не имеем к китайцам никакого отношения.       — Ты — может быть, а вот твой друг точно из Сансета. Акцент выдаёт. Что вы здесь забыли?       — Мы приехали с деловым предложением к хозяину штата. Нам сказали, что чаще всего он бывает здесь.       — Вас обманули, его здесь не бывает, — бармен положил последнюю кружку на тот же поднос, что и предыдущие, и закинул полотенце на плечо. — Если это всё, можете выметаться.       Он дал понять: разговора не получится.       — Не смеши меня. Это деловое предложение, к тому же довольно хорошее, — Годжо подмигнул ему.       — Хозяин не на месте.       — О, так он всё-таки бывает здесь?       — Шёл бы ты отсюда, дядя.       Дядя.       — Почему ты так меня называешь? Я вроде ещё не такой уж и дядя. Или тебе нравятся мужчины постарше, м-м?       — Не равняй меня с собой.       — Да брось! — Годжо весело смеётся и тянется ближе. — А с хозяином у вас совсем ничего, что ли? Даже, ну… этого?       Он ненадолго замолкает, чтобы ненавязчиво оттянуть изнутри щёку кончиком языка, а потом смыкает пальцы кольцом и совершает рукой перед своим ртом несколько очень характерных движений.       — Извращенец хренов! — мальчишка-бармен хватает первую попавшуюся бутылку — с тем самым херовым виски — и выплёскивает её содержимое на чересчур наглого посетителя.       После возмущённого и оглушительного крика к Годжо моментально подрывается тот самый наёмник, что ещё совсем недавно мирно курил за своим столиком в компании стрелка и шерифа. Из-за алкоголя Годжо намного хуже контролирует себя и не успевает среагировать, пока голова не взрывается внезапной и резкой болью, которая со временем локализуется в районе лица. На щеках что-то влажное и горячее — на столешнице остаётся кровавый отпечаток.       Сёко в принципе не может похвастаться такой скоростью, но успевает до того, как Годжо свернут шею, — вытаскивает из кобуры свой трофейный Smith&Wesson тридцать восьмого калибра и целится в голову нападавшему.       И тут уже стало не до шуток.       Лицо Годжо в два приёма встречается со светлым деревом, стакан виски падает за стойку, и бармен тут же отскакивает подальше, так же не успевая должным образом среагировать. Барный стул Годжо падает. Руки мгновенно заламываются за спиной, выкручиваются плечи, а ноги расставляются на ширине плеч не по его воле. Прямо сейчас его вжимает в лакированную стойку тот, кто очень силен и имеет превосходные рефлексы. И этот кто-то явно переживает за бармена.       Шляпа летит на пол. Как и самооценка Годжо.       Не сказать, что это реально огорчило Годжо, потому что теперь его градус азарта поднялся, а из глаз проступили огоньки. Судя по всему, ему всё равно, что он сюда прилетел не один, и если проёбывается сам, то вместе с ним проёбывается и Сёко. Прямой удар лицом — меньшее зло из всех ранее полученных. Удар оказался ощутимым и молниеносным. Реакции двоих не хватило, если не считать Сёко, которая уже держит наёмника на прицеле.       Руки Годжо тут же выворачивают наизнанку в качестве наказания. Болезненно стонет, понимает, что чужие руки за спиной как каменная ловушка.       — Эй, Мегуми, всё пучком?       И тут же из Годжо вылетают остатки воздуха: Мегуми звать паренька, который плеснул ему добрую часть виски в лицо? Мог бы имя и не скрывать. Хоть оно и женское.       Это с трудом укладывается в голове по единственной причине: контузия от удара.       А ещё с трудом укладывается в голове тот факт, что у него нет никакого доступа к кобуре. И язык почти откушен.       Мегуми же смотрит на это со страшным неодобрением. Даже не на то, что его белобрысый обидчик теперь терпит боль и пытается вырваться, а на то, что кровь украсила стойку. А если быть до конца откровенным, то Мегуми не привык, что к нему обращаются без должного уважения. Нет в его кругу людей с правами намекать ему на отсос прямо в полуденный час.       И вообще: не всякий пришедший сюда остается с целыми зубами.       — Пап, думаю, ты мог обойтись и без крови, — сказал с возмущением Мегуми.       — Я сам разберусь, что и как мне следовало делать.       — И всё же!       — И всё же замолчи. Я видел, что именно он делал, Мегуми.       Из глубины салуна доносятся и ликующие верещания, что сейчас будет пиздиловка, и свист, и одобрения. И даже слышится совсем сломанный голос молодого парнишки, совсем школьника, вставшего на стул с ором: «Теперь вам кранты, ребята!»       А ещё: «Тодзи, гаси его, гаси!»       Тодзи?       Годжо попытался поднять голову — и её возвращает в исходное положение тот самый Тодзи. Годжо зашипел от такой вольности и решился глянуть через плечо: волосы напоминают иголки и прячут уши, некрасивый шрам красуется на уголке губ, а взгляд уничтожает всё живое. Прямо как у сыночки напротив. Видимо, яблоко от яблони недалеко упало. Совсем недалеко.       Тодзи впечатывает Годжо с поразительной силой. С такой, с которой достаточно пары приложенных килограммов, и будет или сломан позвоночник в паре-тройке мест, или свернута напрочь челюсть. Видит за Тодзи целящуюся в него Сёко; у неё непроницаемое лицо, стойкая позиция и уравновешенный нрав. Годжо признает: она держится лучше него, но если смотреть на ситуацию с другого ракурса.       С ракурса, где не она сейчас хлюпает кровавым носом и не она отсчитывает секунды до того, как её грохнут в переполненном салуне. Тодзи же мало волнует, что его затылок буравит чужой револьвер. В конце концов, вовсе не она посмела имитировать отсос у Мегуми перед носом.       И к тому же не у каждого будут такие яйца, чтобы решиться на такую хуйню.       — Ох, мгм… Тодзи? Ты, кстати, можешь не так сильно бить меня? Как я с носом таким теперь выйду в люди? Не думал об этом, нет?       Годжо тут же за плохие манеры бьют локтем по торчащей лопатке. Годжо почти завизжал от боли, но предпочёл молча охуеть.       Если Годжо хотел хороших прелюдий, он их получил по полной программе.       — Рот закрой, дегенерат, — рявкнул Тодзи отрезвляюще. — Ты не в том положении, чтобы критиковать.       — Вообще-то приезжих не так должны встречать.       — Ты уже не приезжий — ты залётный. Думаю, ты ответишь на мой вопрос: хули ты творишь?       Тодзи еще сильнее пригвождает его щёку.       — Пытаюсь понять, здесь ли хозяин.       — Творя хуйню? Тупой метод, если честно.       — У меня с ним диалог… очень срочный и деловой. Нам надо поговорить прямо сейчас!       — Я же тебе уже сказал: нет его на месте! — вскрикнул Мегуми. — Чем ты слушаешь?!       Тодзи самую малость успокоился и понял, что дело абсолютно в другом, но уже встряску останавливать принципиально не хочет.       — Слышал? Тебе пояснили, что его нет в салуне. К тому же, чё именно надо от него?       — Если ты забыл, то я тебе уже сказал: диалог.       — Не еби мне мозг. Ты вопрос понял. Цель визита?       — Крайне экстраординарная цель, — Годжо так и просит, чтобы его сровняли со стойкой.       Не исключено, что ответ придётся выбивать. И Тодзи не станет этому даже перечить: приподнимает смазливое окровавленное лицо с намерением ещё раз изуродовать нос, но тут же его останавливает звук затвора где-то приблизительно в пяти метрах от себя. Оборачивается и замечает Сёко и её идеальный револьвер, смотрящий прямо ему промеж бровей. Ей плевать на зрителей, и отступать она не собирается, что и демонстрирует Тодзи уверенным прицеливанием. Завсегдатаям уже попросту интересно, чем закончится этот цирк и останется ли клоун живым в конце.       Весь её вид говорит о том, что она плохо дружит с юмором и хочет, чтобы Тодзи прямо сейчас отошел от Годжо метров на десять, если хочет и дальше видеть своего сына.       Надо же: а она хороша.       — Мы здесь, чтобы договориться о поставках опиума, — и её голос звучит гораздо увереннее, чем у Годжо. По понятным причинам. — Если тебе это о чем-то говорит, дружище.       «Дружище» для пущего эффекта и чтобы подпортить Сёко нервы ещё раз вжимает Годжо в стойку и мажет лицом по разлитому виски.       Годжо конченый, раз решил перейти Рубикон.       Мегуми проклинает эту троицу. Во-первых, не им придется наводить чистоту и порядок после заварушки, а во-вторых, он мандражирует и не отпускает. Потому что знает, что умеет вытворять отец, и даже не пожалеет об этом.       Тодзи смеется прямо в лицо Сёко. И ради нее же еще раз бьёт Годжо.       — Ну поздравляю, хули мне от вашего опиума? — шрам от смеха искажается. — Я-то держу твоего кобеля по другому поводу и отпускать вас уже не собираюсь, можешь расслабиться, — и тут же переключает внимание вновь на Годжо, который, на самом деле, находит это все потешным. — А ты, видимо, не вкурил, с кем дело имеешь.       — Очевидно, с сыном твоим?       — Бинго, сучонок, — приподнимает его и тут же вмазывает обратно. Как предупреждение. — Советую не давать мне отпор, если не хочешь потерять возможность жевать. И да: отвечай на мой вопрос.       — Какой вопрос?..       — Интересный вопрос. Давай, вспоминай. Или, небось, мозги вышиб?       — Да не… в череде угроз затерялся как-то.       Тодзи опять кипятится. Сёко же опять дает о себе знать, щёлкнув курком револьвера. Это начинает, мхм… раздражать.       — Отпусти его прямо сейчас.       — Не смей мне указывать, дамочка, — он даже на неё не смотрит, и это говорит о его животной самоуверенности.       — Мои пули быстрее, чем твоя реакция.       — Глубоко сомневаюсь в этом. Вашей-то реакции не хватило, чтобы тормознуть меня.       Где-то снизу слышится хлюпанье кровавого носа как доказательство.       — Я пришла сюда договариваться, а не убивать — не вынуждай.       Где-то спереди Мегуми тяжело глотает ком.       — Не в моих правилах оставлять детей сиротами, — она с намёком кивает на притихшего парнишку.       Тодзи в ответ замолкает, но Годжо не отпустил.       — Прекращай бить его о стойку. Прямо сейчас. Ради общего блага.       — Где твоя субординация? — язвит Тодзи, оглядываясь.       — Мы сможем с легкостью договориться, мы же с тобой в Америке, Тодзи.       Договариваться с женщинами Тодзи любит по-другому. Совсем по-другому.       Лишь поэтому не отвечает. Её не тронет — честь дороже.       Вместо красноречивого ответа, почему он предпочел бы раскрошить челюсть её другу, давит ухмылку. Тодзи успел по достоинству оценить Сёко: её несгибаемый стержень виден даже отсюда. Она не боится ни огромного столпотворения, ни того, что с ней могут провернуть что-нибудь похуже. Её не волнуют ни ковбои, ни фермеры, ни азартники, которые в любой момент способны свернуть её тело в бараний рог. Даже шериф, который наблюдает за этим всем, не подрывается с места и не предпринимает никаких действий против Сёко.       Другой шериф бы всё изначально разрулил, не давая повода для зарождения напряжения. Но это другой шериф.       Шериф не будет возникать, что в салуне заварушка, — шериф будет биться об заклад, что у него теперь есть на что посмотреть.       Шериф просто поправит очки, поправит маску-снуд на шее и лукаво улыбнётся.       Тодзи не привык, когда ему указывают за бесплатно. Лишь поэтому он игнорирует Сёко и оттягивает лицо Годжо от барной стойки. Из его носа кровь льёт как из ведра; она пачкает лакированный бар ещё сильнее. Нос онемел. Рефлекторно хлюпает — и он отзывается жгучей болью по всему лицу. Проводит языком по зубам — все целые; и чувствует, как Тодзи выкрутил его в дугу и приблизился к уху:       — Готовься: сейчас от носа ничего не останется.       Опять одобрительный свист. И осуждающий.       Годжо уже придумывает в голове, как будет оправдываться перед Сёко за этот пиздец, и готовится к удару. Но тут же со второго этажа доносятся уверенные шаги. И эти тяжёлые шаги, которые Мегуми узнает даже при смерти, останавливают вокруг время, как в тех самых фильмах-вестернах, которых Годжо в своё время пересмотрел до одури.       Шаги приближаются к лестнице на первый этаж. Скрип деревяшек сравним с выстрелом впритык.       Доносится цокот шпор. И ещё. И ещё. И ещё.       Мегуми вбирает побольше воздуха.       Тодзи смотрит на лестницу, как и избитый Годжо.       Сёко же догадалась и без подсказок: этого они и добивались.       — Залётные, если вы не в курсе, то в моём салуне категорически запрещено разводить срачи.       Он приближается ещё ближе и останавливается.       — И тебя, Тодзи, это тоже касается.       Тодзи злобно щурится. Стискивает зубы.       Сукуна сам дал о себе знать — приветствоваться нет необходимости.       Мегуми может спокойно выдохнуть. Наконец-то.       Годжо замечает то, ради чего и шёл на риск: кожаный чёрный жилет на голое татуированное тело, такие же потёртые джинсы и сапоги с теми самыми шпорами. На нем нет ни шляпы, ни каких-либо украшений, кроме чёрных, как уголь, татуировок, которые говорят за хозяина. От пота блестят татуировки. Красные глаза, такое ощущение, ярче солнца. Голос Сукуны властный, грудной, грубый и при этом узнаваемый. Годжо уже ему улыбается, начиная ерзать под Тодзи, за что получает очередной удар по хребту.       В глазах Годжо растёт восторг, а дьяволы, которые томятся внутри, пока не думают выползать наружу.       В двадцати метрах цель Годжо, на которую он уже выстроил планы.       Сёко видит Сукуну и понимает: вот тот, кто подскажет им, где хранятся пальцы.       Не до конца вкуривает, что за сцена перед ним: почему Тодзи намертво вдавливает какого-то белобрысого хера в стойку, почему в Тодзи целится другая не менее выразительная мисс и почему Мегуми смотрит на него с немой просьбой разрешить конфликт без последствий. Сёко как держала Тодзи на мушке, так и продолжила — Сукуна замечает её крепкую руку и подчеркивает её возможную сноровку. И это не оправдание панике, которую услышал аж на втором этаже.       Привлекли внимание Сукуны — молитесь.       Сукуна услышал крик Мегуми — копайте себе могилы.       Годжо щурит глаза, улыбается, насколько позволяет насильственная поза. Сукуна же замечает его необычные глаза. Но явно Тодзи въебал ему не за ярко-голубые глаза и белоснежные волосы и явно Мегуми не орёт просто так. Все визгливые крики Сукуна знает не понаслышке.       Никто и ни при каких условиях не имеет права делать на его территории то, что посчитает нужным.       Тодзи выкручивает тощие руки сильнее. Просто так.       — Ты вообще не спешил, Сукуна. Вразвалочку шёл?       — Не спешил? Я не понял, что за шум! — разводит руками. — В чём вообще проблема?       Тодзи молча встряхивает Годжо.       — В нём.       — Так застрели, ну?       Тодзи засмеялся, вскинул бровь.       — Ох, хорошо, Сукуна. Я пристрелю идиота, который посмел доебаться до твоего Мегуми, да, уговорил.       Сукуна тут же преобразился.       — В смысле доебаться?       — В прямом. До твоего любимого и незаменимого Мегуми, Сукуна. Пока тебя рядом не было, кстати.       Сукуне уже категорично похуй, кто первый начал.       И не потому, что безмерно Мегуми любит, а потому, что кто-то удосужился додуматься до подобного.       Перевел злой взгляд на Годжо, и Мегуми уже инстинктивно отходит подальше. Если сейчас будет резня, он Сукуне это не простит. Ну, простит, но через парочку свиданий в постели. Мегуми внешне не палится. Но Сукуна своего мальчика знает: наверняка переживает за бар сильнее, чем за собственного отца, которому могут продырявить «третий глаз».       Но взгляд говорит обо всём: прекрати трепаться и разберись с этим.       Годжо уже искушён Сукуной и его появлением. Подвоха можно ожидать когда угодно. Многое останется загадкой: как можно обожать антрекот и как можно бояться Сукуну так, будто он — зов геноцида.       Годжо его не боится: Годжо знает, на что идёт.       Сукуна неторопливо сокращает дистанцию до минимума и проходит за барную стойку, к Мегуми. А тот не любит, когда на его рабочем месте кто-то, даже если это Сукуна. Тут же рассматривает окровавленное лицо Годжо как редчайший экспонат: ярко-голубой взгляд, разбитый нос. С белой челки все ещё течёт виски, прямо от ресниц до губ, вызывая жжение в глазах. Он таких, как Годжо, ещё не встречал. И дело даже не в необычной внешности — дело в том, что он охуел.       Годжо смотрит в алые глаза и понимает: почему-то согласен иметь с этой сукой общие счеты.       И что сейчас огребёт по самые помидоры.       Где-то позади доносится свист. Опять грёбаные дети. А ведь Сукуна зарекался, что прибьет каждого спиногрыза.       Сёко запоминает каждую его черту: от саркастической улыбки до высокомерной походки.       Сукуна подхватывает кровавый подбородок Годжо, и Годжо с трудом сдерживается, чтобы не рыпнуться. Сукуна чувствует, как напряглась челюсть.       Годжо подозревал, что встреча будет. Но не ждал, что Сукуна сам придёт к нему и окажется так близко.       — Ну, будем знакомы. Давненько не встречал ковбоев с такими яйцами, как у тебя, — ведет голову в сторону, рассматривает обгоревшие щёки. — Хватило же у тебя храбрости лезть на него, — кивает на Мегуми; тот насупил нос. — Ты или тупорылый, или амбициозный щенок. Или же всё сразу?       Годжо прыснул.       — Иногда бывают у меня нелады с инстинктом самосохранения, виноват, — язвит ему в лицо. — За что такая несправедливая гостеприимность?       Сукуна не может налюбоваться этой напыщенностью и сжимает подбородок, тянет его на себя.       — Твой… Мегуми соврал мне, что ты не на месте.       — Почему же соврал? Он всё правильно сказал. Мегуми сделал то, что ему было сказано.       — Говорить, что тебя нет? Да ты прям законы пишешь на ходу, я вижу.       — И делаю это с высоко поднятой головой.       Его голос бьёт по перепонкам. А алый взгляд должен внушать страх и ужас — чего Сукуна и добился за всю жизнь, — но это напрочь не работает с Годжо; Годжо разговаривает с ним на равных: так, будто они давние друзья, только путями разошлись в детстве. Алкоголь только подтолкнул к этому, сыграл посредником и превратил ситуацию в пиздец. И Годжо не будет жаловаться: ни при каких обстоятельствах не пропустит мимо себя босса преступной группировки и ни за что не упустит шанс распустить свой павлиний хвост. Даже если ему грозит сломанный нос и ушибы.       Сукуна не удивляется такому поведению: Сукуна куплен им.       Оттого делает гораздо проще: крепко хватает молочно-грязные волосы Годжо; ногти впиваются в кожу головы. Из Годжо рефлекторно вырвался протяжный стон, заерзал руками и ногами. Тодзи тут же подключился: выворачивает лопатки, прижимает телом к бару. Он не допускает даже малейшей мысли о том, что у него есть хоть малейший вариант на помилование.       Сёко совершенно не в восторге от этого зрелища.       У Годжо волосы торчат, как иголки у ежа.       Не хочет Годжо слушаться — его вынудят.       Боль пронзительная, сила сжатия — убойная. Глаза раскрылись сразу, стали похожи на покерные фишки.       Сукуна в воздухе слышит, как сильно от Годжо пахнет сеном и какое сильное у него желание продолжить свой перформанс. Виски, в принципе, тоже слышится: капли так и блестят на солнце. Запоминает наизусть морду, которая удосужилась поднять на уши весь салун и привлечь его внимание; которая посмела разговаривать с его людьми в приказном тоне, артачиться, хамить и вставлять своё никому не нужное мнение, — Сукуна такое не любит, но его это привлекает, как брошенная дворняге кость.       Годжо нагло смотрит Сукуне в глаза — Сукуна отвечает ему тем же.       Нос к носу. Чувствует дыхание напротив.       — Раз ты у нас многословный, то мне уже неинтересно, что именно ты натворил, — Сукуна не говорит, а шипит.       Годжо проглатывает каплю крови.       — Я пришел к тебе за разговором, — задушенно сообщает Годжо. — И я уже хер знает сколько раз успел это сказать.       Ох, разговор, говоришь?       Сукуна в лице вообще не поменялся.       — Ты потерял свою попытку. И мне уже похер, что ты, как ты, почему ты и зачем. Я просто уже придумал триста способов, как заставить тебя умолять.       — Неужели сам Сукуна поставит меня в угол и попросит подумать о своём поведении? Тогда быть разговору?       От манеры отражать Сукуну даже у Тодзи что-то дернулось. Сукуна же смакует Годжо, как какао со специями.       — Не быть. Ты не будешь разговаривать — ты будешь кричать, ковбой.       Сёко понимает: Сукуна ни капли доверия не внушает. И слушать его нельзя.       Годжо чувствует подвох, но не улавливает его.       Сукуна смотрит на него как на жертву, которая сама пришла в логово зверя, и тут же переглядывается с Тодзи. Ухмыляется и приподнимает башку Годжо за волосы. Кровь из носа не перестает идти.       — Фушигуро, как думаешь, что лучше: линчевать на месте или пристрелить прямо в лоб? Закопать заживо, может? Или… вздернуть прямо на центральном эшафоте?       — Ты ещё и выбираешь, как его убить?       — Угу. Тут особый случай, погляди на него. В крови весь, огрызается, осталось только сопли начать пускать. Не стоит беспокоиться, что его начнет искать мать: наш прекрасный и очень умный шериф разберется с ним за милую душу и пару сотен зеленых.       Сукуна стреляет взглядом куда-то вглубь салуна, за Тодзи и Сёко.       — Это ведь твоя работёнка, да, Нанами?       Сёко замечает, куда именно смотрит Сукуна, и поворачивается следом.       И понимает, что человек со значком шерифа на груди и есть тот самый Нанами.       Нанами замечает на себе её взгляд. Сёко видит в его глазах глубокое отвращение с кошмарной брезгливостью по отношению ко всей этой ситуации. И видит весь его широкий спектр чувств даже отсюда, даже через толщу очков, даже если Нанами смотрит исподлобья. Его можно прочитать как открытую книгу. Но Сёко не понимает его, не понимает такого отношения шерифа к конфликту прямо перед собственным носом. Ей кажется это до отвратительного странным.       Нанами делает то, что считает нужным.       Тодзи улыбается, переглядывается с Нанами.       — Нанами и без тебя знает, что у него в обязанностях.       — Не сомневаюсь в этом. Но хочется же как-то растянуть удовольствие, поиграться, ведь не всегда встретишь такой наглый экземпляр, — одёргивает Годжо за волосы Сукуна.       — Отрежь уши с языком. Меньше мороки.       — Нудно, неинтересно, наивно.       Тодзи фыркнул и тут же скрутил руки Годжо до очередного приступа боли; придумал кое-что.       — Пальцы? Да, точно, пальцы… Ты ведь ими так любишь жестикулировать, я заметил?       — Не зацикливайся на этом, — его с глубочайшим похуизмом проигнорили.       Где-то позади Мегуми закатывает глаза. И сжимает зубы.       — Пальцы? — смеётся Сукуна. — Хочешь мне коллекцию пополнить за его счет?       У Годжо слегка перехватывает судорогой мышцы. А вот и оно.       Сёко поняла, насколько и далеко, и близко они к достижению цели.       — А не хочешь попробовать отвести в пустыню? — усиливает хват в волосах. — Я могу обеспечить ему прекрасную поездку до каньонов.       — А ты готов столько времени на него тратить?       Хороший вопрос. Очень хороший вопрос. Готов ли?       Сукуна поразмыслил; сделал театрально-вдумчивое лицо. Надо обмозговать этот момент на досуге.       — Ладно, уговорил, — пожимает плечами Сукуна, будто ничего и не произошло. — Я просто вскрою ему горло.       — Я, конечно, глубоко извиняюсь, но вы не хотите перенести свои нескромные рассуждения за пределы моего бара? — и их перебивает Мегуми строгим тоном. Прям мамку врубил, не иначе, и Сукуна от яда в голосе застывает, оборачивается. — Если вы оба не видите, то вы испачкали мою стойку.       — И что дальше?       — Это моя стойка и мой бар, Сукуна. И я только вчера покрыл его лаком. Сделайте мне одолжение: вышвырните его.       — Вышвырнуть? — глупо переспросил Сукуна.       — Да. На улицу. Пожалуйста.       По идее, звучит непривлекательно. Но Сукуна и Тодзи солидарны с этим. Раз ребенок капризничает, взрослые обязаны выполнить каприз.       Сукуна наигранно грустно выдыхает, будто его реально расстроила прихоть Мегуми, и убирает мертвый хват с волос. Годжо почти благодарит, что не вырвал с корнями, и Сукуна тут же возвращает ему на голову его обшарпанную шляпу — Сукуна мельком успел оценить царапины на телячьей коже — и делает гораздо проще: показывает Тодзи жест в виде дергающихся пальцев в сторону выхода, кивает головой.       Тодзи понимает всё без слов: в два быстрых движения крадёт у Годжо его револьвер, прячет себе за пояс и поднимает его на ноги. Сёко он по-джентльменски игнорирует и тут же швыряет Годжо в огромные двери на улицу, как мешок с дерьмом.       Сопротивляться нет смысла, потому что слабее физически. Ну, и спасибо, что не пристрелили.       Сукуна замечает Сёко, но игнорирует её и проходит мимо. Сёко же быстро прячет револьвер в кобуру и выбегает из зала, обгоняя его. Ей важно добраться до Годжо первой, пока тот не наговорил на ещё одну порцию неприятностей для них. Важно сохранить его жизнь и здоровье, а отчитать она ещё успеет — при первом же удобном случае.       Годжо катится добротных два метра по грязи, как по льду, и умудряется проглотить песок. Чудом только не задевает тех самых полуобморочных пьяниц на веранде, которые, судя по их состоянию, ни разу не удивлены, что Годжо выкинули из заведения, как шавку. Кобура забивается грязью, песок попадает за одежду, пачкает волосы и окровавленное лицо. Блядство. Не успел даже толком поточить язык с Сукуной — ему на корню обломали любые попытки перечить и искать пути отступления.       Годжо доказали, что здесь не бывает пустых угроз.       Тодзи отряхивает руки, выуживает спизженный револьвер и опустошает барабан. Пули скатываются по очереди по ступенькам, проверяет модель и калибр и не замечает, как со скоростью света к Годжо подорвалась Сёко. Несомненно, Тодзи успел оценить её мужество, а это у девушек — крайне поразительная черта характера.       Плечо саднит. Суставы ноют. Годжо прокашливается, сплевывает песок. Кровь ощущается на языке. Песок тоже. А ещё обида, потому что веселье кончилось. Сёко опускается на колени около него и моментально проверяет окровавленный нос: разбит, но не сломан.       Сёко понимает, что ему ещё чертовски повезло. Остался невредимым. Можно считать, что Годжо реально не пострадал только по воле Сукуны. Лежачего не добили.       Женщины и дети, заметившие вылетевшего из салуна Годжо, могут только помолиться за него. Здешние знают, что просто так из салуна не выйти, если пришел со скандалом. Второго шанса не будет. Сукуна из тех, кто и первого шанса не допустит — придушит сразу, заглядывая в закатывающиеся глаза. Он как раз появляется рядом с Тодзи на веранде, разглядывает Годжо в песке, в крови, в грязи и Сёко рядом с ним.       Годжо лежит на боку, корчится от боли и собирает капающую кровь ладонью. Сукуна самодовольно расчёсывает волосы пятернёй, понимая, что ковбой сделал его сегодняшний день. Он знает: можно было и больше позабавиться с ним.       Слишком давно не было чего-то поистине новенького, игривого, возбуждающего.       — Хватит глотать сопли и прямо сейчас меня послушай, калека ебучий.       Сразу понятно, к кому обращение, и Годжо смотрит через поля шляпы.       — Не думай, что твоя пьяная выходка останется незамеченной. Между прочим, ты в гостях. Тебе не стоит забывать своё место, щенок. — Татуировки ползут за ухмылкой. — Да и врать не буду: я тебя запомнил, как и твою миловидную подружку, — Сукуна впервые посмотрел на неё оценивающим взглядом. — Она тебе, думаю, с удовольствием прочитает мораль о том, какое ты тупое животное.       Его слышит каждый человек на улице и в салуне.       Сёко оглядывается, и никто не удивляется.       Годжо, в свою очередь, сплёвывает кровь.       Сукуна Годжо запомнил. Отчётливо и, блять, надолго. Потому что сам этого захотел.       Годжо пытается облегчить боль по всему телу. Открыл рот, чтобы вставить свои никому не нужные гениальные мысли по поводу Сукуны и того, что он в рот ебал его угрозы. Но Сёко оказывается гораздо умнее и тут же захлопывает его рот ладонью, пачкая пальцы кровью.       С ним нельзя так разговаривать — вот что уяснила Сёко.       Этого не должно было случиться: ни конфликта, ни проявления демонов Годжо, ни разбитого носа. Ни испорченной репутации.       Сукуна обращает внимание на двух пьяниц, которые портят фасад его салуна. Закатывает глаза и тут же спихивает их двоих мощным ударом в спину, отправляя к Годжо глотать песок и грязь.       — Надеюсь, мы ещё пересечёмся, щенок.       Потому что ты мне понравился.       На них прямо сейчас смотрит вся улица, включая охотника за головами и босса банды, за которым они и прилетели из Японии.       Годжо не думал, что миссия станет настолько запутанной и интересной.       Сёко не думала, что эта поездка окажется настолько трудной.