Close But No Cigar

      — Вот скажи мне, Сатору, тебя убьёт, если ты будешь вести себя хорошо?       Сёко бросила в железную миску очередной окровавленный кусок ваты и посмотрела на страдальца. Её взгляд выражал только безграничную усталость. В который раз уже это белобрысое недоразумение находит неприятности на их головы? С тех пор, как они работают вдвоём, это и близко не первая подобная ситуация и — она абсолютно уверена — далеко не последняя.       Она бы и не согласилась ни за что на эту работу, если бы не обстоятельства. Обстоятельства в виде смерти прошлого напарника Годжо. Ну, как смерти… Тот уже четыре года считается пропавшим без вести, но Сёко никогда не строила лишних надежд на этот счёт. Она хорошо знала, что такими пропавшими обычно ласково называют тех, от чьих тел не осталось даже намёка на то, что можно передать родственникам для захоронения. И она своими глазами видела, как растворяют тела тех, о чьей смерти никто не должен был узнать.       Сёко понимала и то, что подобное поведение в их ситуации абсолютно неприемлемо. Если Сатору продолжит вести себя в том же духе, они точно так же «пропадут без вести», и никто никогда не найдёт даже малейшего доказательства их тут присутствия. С Двуликого станется порубить их на фарш, а потом смыть в ближайшую реку или растворить в кислоте. К сожалению, этого вообще не понимал её напарник и продолжал ходить по тончайшему льду, под которым скрывается та самая пучина Ада. И они туда упадут, если этот лёд треснет.       Они знакомы без малого пятнадцать лет. И за все эти пятнадцать лет Сатору ни на йоту не изменился. Сёко помнила его источником дикой силы и неприятностей, которые тот умел находить с завидным мастерством, при этом обязательно втягивая в них кого-нибудь ещё. Чаще всего этим «кто-нибудь ещё» становился Гето Сугуру, его лучший друг с самого детства, а позже ещё и напарник. Именно он мог обуздать весь этот неукротимый пиздец и направить работу в нужное русло.       Но его больше с ними не было, а сама Сёко такой потрясающей способностью похвастаться не могла. Она не хотела работать с Годжо именно по этой причине. Для неё он по-прежнему оставался неконтролируемым бедствием, несущимся вперёд, как ураган. Ещё она понимала, что не может отпустить его одного. И дело вовсе не в деньгах, хотя их тоже не стоило списывать со счетов. Сёко просто чувствовала, что один он не справится — будут проблемы. А потерять ещё одного близкого друга она не хотела. Даже если тот будет валяться перед ней на продавленной кровати и корчиться от рвотных спазмов, обнимая себя руками.       — По крайней мере, мы узнали, что Сукуна действительно там бывает, — его ответ вышел каким-то неуверенным, словно бы не он двумя часами ранее хамил каждому встречному.       — Ты правда считаешь, что твои действия в полной мере оправдывают полученный результат? — Сёко нанесла немного неоспорина на кусочек ваты, намотанный на зубочистку, и провела им по ссадинам на спинке чужого носа.       — Ну… Могло бы быть и получше, — Сатору тихо зашипел от того, как защипало свежие ранки. — Но ведь ничего ужасного не случилось, а остальное легко поправимо.       — На твоё счастье, у тебя нет перелома, — она нарочно сильнее провела палочкой по одной из ссадин. — В противном случае, ты бы остался без носа или провёл в больнице около недели.       — Но у меня нет перелома, — Годжо поморщился, недовольно ойкнув. — Если только ты мне его сейчас не сделаешь!       — Я бы сделала, если бы это помогло поставить твой гениальный мозг на место, — мрачно усмехнулась Сёко, убирая все медицинские принадлежности обратно в сумку, которая осталась с ней ещё с военных лет.       — Сёко, не будь такой чёрствой. Я делал лишь то, что поможет нам достичь цели.       — И каким это образом твой позор должен нам помочь? Хочешь сойти за такого дурака, которого и пристрелить жалко? Отлично получается, продолжай в том же духе!       — Никакой я не дурак, — Сатору обиженно поджал губы и отвернулся к стене, сжимаясь в комок на кровати, которая была ему явно не по размеру.       — О, да, ты не дурак, ты — клинический идиот, — Сёко поднялась со стула возле его кровати, чтобы налить воды. — Только клинический идиот будет пить алкоголь, к тому же хреновый, зная о своей непереносимости, чтобы потом блевать полтора часа.       — Вот об этом можно было не напоминать?! — он тихо взвыл от очередного позыва, к счастью, ложного.       — Нет уж, я буду напоминать тебе об этом, пока информация не отложится в твоей гениальнейшей голове, — она громко поставила полный стакан на тумбочку возле кровати.       Годжо всё-таки развернулся к ней лицом и посмотрел самым страдальческим взглядом из всех, что был в арсенале. Он ненавидел признавать свои ошибки, даже если знал, что косяк именно за ним. Это было бы своеобразным признанием в собственной слабости или некомпетентности, а ни слабым, ни некомпетентным он себя не считал.       — Моя гениальная голова сейчас ужасно болит, — он совершенно по-детски шмыгнул носом, забирая стакан с тумбочки и прикладывая его ко лбу.       — Ты знал, что она будет болеть, и всё равно пил, — Сёко собрала повыше на макушке свои каштановые волосы, завязывая в хвост снятой с запястья резинкой. — Поэтому не устраивай мне дешёвые драмы, Сатору, я не собираюсь тебя жалеть. Пей свою воду и старайся не промахиваться мимо тазика.       — Я и не промахивался, — Годжо дёрнулся на постели и зажал рот ладонью — снова замутило.       — Ну-ну, — она скептически фыркнула, доставая из сумки-аптечки таблетки в бумажном блистере и выкладывая их на ту же тумбочку. — Через час выпьешь остальное.       Тот молча закивал, жмурясь и стараясь успокоить рвотные позывы: выблевать собственный желудок категорически не хотелось, но у судьбы, похоже, были свои планы.       — Ты вообще в курсе, что остался без оружия? — Сёко полезла уже в свою поясную сумку, чтобы проверить остаток денег.       Она даже не обратила внимания на то, что собеседник в этот момент свесился к тазику. Впрочем, ей было совершенно плевать, насколько сильно Годжо будет мучиться от последствий собственных решений, пока это не угрожает его жизни.       — Я поищу оружейный магазин, чтобы решить эту проблему, — убедившись в наличии нужного количества денег, Сёко направилась к выходу. — Постарайся за это время не найти на наши головы ещё больше проблем и не сдохнуть. И как только Гето с тобой справлялся все те семь лет?

***

      Эта чёртова голова двигается скверно. По-блядски паршиво.       Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз и ещё, ещё, блять, ещё.       Эта чёрная голова умоляет, лишь бы ей давали просто возможность брать в рот. И она взамен ничего не будет требовать: она будет издавать только звуки хлюпающих слюней и глубокой глотки, которая уже давится чужим длинным членом и только довольствуется этим.       Сукуна не переваривает, когда Мегуми забавляется с его членом.       У Сукуны в руках мнётся от нетерпения газета. И ему настолько не нравится этот томный отсос, что он умудряется вчитываться в текст: объявления с суммой за скальп индейца, новости соседних штатов, о смене правительства и про распущенность банд. Про последние Сукуна даже слышать не может, не говоря уже про то, чтобы читать. Но чёртова газета сейчас гораздо увлекательнее парня на коленях между ног, который истязает его член как грёбаную игрушку-антистресс.       Сукуна полулёжа втыкает в газету, и градус его бешенства растёт. Прямо сейчас ему отсасывает Мегуми, и этот отсос ему не нравится. Сукуна поднимает газету и хмурит взгляд на скачущую туда-сюда бестолковку.       — Посмотри на меня, — Мегуми взглянул исподлобья выжидающе. — Или ты сосёшь быстрее, или я сделаю тебе очень, очень больно, малыш.       Мегуми не понял, в чем суть претензии, но, судя по раздражённому взгляду, лучше не спорить: Мегуми с вакуумом вытаскивает из глотки член и по комнате разошлось причмокивание, прокашливается. Сукуна как ни в чем не бывало вернулся к чтению газеты, не интересуясь, что творится с его членом. У Фушигуро нехило дрожат миндалины, текут слезы, а изо рта течёт слюна от постоянных фрикций, и Сукуну, видимо, это вообще не волнует. Новости на бумажке, которые он забудет через секунду, ему важнее.       Ну, может, у Мегуми и большой опыт фелляции, но это не даёт ему права сосать так, как хочет он. В первую очередь надо думать об удовольствии партнёра, а только потом уже о своём.       — Сукуна, тебе стоит быть немного…       — «Сегодня в Остине обещают…»       — …благодарнее.       — «…температуру в восемьдесят шесть градусов по Фаренгейту»       Сукуна убирает газету: Мегуми смотрит на него снизу, держа его член у основания. Но взгляд такой, будто Сукуна обокрал его до нитки и бросил на обочине. Его тонкие губы, которые Сукуна обожает кусать до крови, красные от трения, а волосы, которые давно уже нуждаются в уходе и мыле из растения юкка, торчат во все стороны. Они давно уже не мягкие, а жёсткие и ломкие, как солома.       Сукуна саркастично вскидывает брови.       — Если ты не видишь, мой член скучает.       — Тебе всё равно, — Мегуми всё-таки сделал медленное дрочное движение, и Сукуну передёрнуло. — Ты меня не хочешь? В чём проблема?       Ебать не должно. Сукуна вернулся к чтению.       — Откуда у тебя такие умозаключения?       — Твоя реакция.       — Ну, знаешь, мне просто интересно: чем твоя дурья башка забита, пока мой здоровый хер у тебя во рту?       — Не льсти себе. Мы оба знаем, что размер не имеет значения.       — И мы оба знаем, что это наглый пиздёж. Соси, Мегуми. За работу.       Сукуна взмахивает демонстративно газетой, и Мегуми сплёвывает. Мегуми ни о чём не думает: его чёртова голова забита членом, членом… членом Сукуны, который он хочет ощутить в себе. От истомы завязывается узел в паху. Мегуми чувствует, как на трусах образовалось мерзкое пятно. Мегуми забывает о себе как о личности, стоит упасть на колени перед Сукуной.       Он готов сосать ему непрерывно. И он знает причину этому: его бешеная влюблённость в собственного босса, который издевается над ним по-чёрному. Сукуна никогда дипломатичностью и человечностью не отличался, он при Мегуми врагов рвал на куски и расстреливал. Мегуми назовет их отношения здоровыми, а симбиоз — плодотворным. Надо будет — из кожи вон вылезет, лишь бы любимому угодить. Но нужно ли это все любимому?       Нет.       Сукуне насрать.       Сукуна хватает Мегуми за чёлку и тычет в свой красный член, намекая, что ему не давали приказа включать мозговую деятельность прямо во время минета.       Мегуми его цацка. И эта чёртова голубоглазая цацка начала сосать именно так, как Сукуна любит: быстро, душно, ритмично и без остановки, вдалбливаясь в глотку пацана, как отбойный молоток. Да блять, Сукуна просто обожает глубокую быструю глотку, не оставляя и шанса на глоток воздуха. Никаких девочек-целочек, никаких целибатных замашек, а только грязный и циничный секс, который оставит после себя боль в горле и слёзы от этой же боли.       Сукуне несложно подогнать Мегуми; он его вынудит отсосать член бездушно, резво, с чувством такта и мокро. По самые яйца. По самое блядское не хочу. Сукуна чувствует эту излюбленную глотку, её ребристые стенки и убитый рвотный рефлекс. Сукуна от импульса в позвоночнике дёрнулся от кресла, сжал волосы, загоняя рефлекторно бёдрами ещё глубже. Из Сукуны рвутся довольные рыки. На газету резко стало поебать, Мегуми задыхается и хлюпает слюнями, которые заполонили собой всю нравственность.       У Сукуны охуенный член, а на вкус он ещё лучше.       Сукуна стонет, от ощущений хмурит лицо. Вернулся к чтению газеты, чтобы не рехнуться; почему-то чтение стало невыносимой миссией. Сейчас, когда Мегуми изводит член, стало реально тяжело перестроиться на чтение, и рука в волосах никак этому не помогает. Сукуна заставляет брать ещё глубже и слаще, так, чтобы он сам себя чувствовал в минете лишним.       Эта глотка настолько охуенная, что Сукуна машинально представляет вместо чёрных волос белые. Те самые блядские волосы.       Сукуна сжимает волосы сильнее. Тянущиеся с уголков рта слюни Мегуми падают на половицы, ему на колени, оставляя отвратительные разводы. И ему это нравится до потери пульса: как Сукуна стонет, как капает слюна, как его здоровый член таранит гланды и позволяет себя почувствовать полноценным.       Оказывается, Мегуми так мало надо для счастья. Просто чужой хер во рту. Не просто чужой: Сукуны. Головка пульсирует. Сукуна уже не понимает, что происходит, и натиском вынуждает Мегуми задержаться в минете на несколько секунд — и тот заглатывает во всю. И массивная дверь в кабинет тут же открывается. В кабинет, как к себе домой, врывается Тодзи.       И Тодзи тут же охуел.       На секунду отвисла челюсть, онемело горло, глаза захлопали. Тодзи не успел проанализировать весь пиздец под названием «отсос сына боссу», но быстро сориентировался. Позади захлопнулась дверь, немного отрезвляя отца в абсолютном ахуенезе.       — Ты специально? Ты издеваешься, сука?       Сукуна, в свою очередь, ни капли не охуел от вторжения в свой же кабинет, — он позвал Фушигуро к себе ещё час назад и думал, успеет ли натянуть рот его сына, но всё пошло не по плану. Потому что кто-то решился капризничать прямо с хером во рту.       Мегуми сразу, услышав голос отца, попытался отстраниться. Но ему тут же помешала рука в волосах.       — Оу, Тодзи, рад тебя видеть, — лицемерно цедит Сукуна. — Ты как раз вовремя, присаживайся.       Тодзи от злости стискивает зубы, мечтая, чтобы они превратились в крошку. И изо всех сил старается не поглядывать на сына. Мегуми из-за позы — спиной к выходу — не может глянуть на отца.       Сукуна издевательски простонал, закатил глаза и прикрыл Мегуми газетой, прижимая рукой, будто ничего не происходит. Не будет смущать папашу зрелищем, которое не хотел бы видеть даже в ночном кошмаре. Лишние глаза только быстрее Сукуну возбудили. Тодзи с трудом сдерживается, чтобы не достать свой пистолет и не пристрелить его на месте.       А Сукуна знает, что Тодзи его откровенно терпит и ненавидит.       — Зачем ты меня позвал? — прервал шелест газеты Тодзи.       — Задание для тебя есть ответственное. Поверь мне, тебе понравится.       — И с херов думаешь, что я соглашусь? — язвительно огрызается Тодзи. — Ты мне с прошлого раза так и не заплатил, если ты не помнишь.       Сукуна закатывает глаза; сжимает пальцы на газете.       — Я могу тебе хоть сейчас отвалить твои ёбаные триста баксов, и ебись как хочешь, — на последнем застонал. Тодзи ебать как бесится. Хуже пса. — Но ты обязан прямо сейчас меня выслушать.       Тодзи складывает руки на груди и пытается хотя бы позой остудить свой нешуточный гнев. Он не может игнорировать Мегуми на коленях, не может игнорировать его связь с Сукуной, которую нельзя обозначить как служебную. Сукуна тот, от кого надо сбегать как от чумного, как от злого зла, как от мрази, которая разрушит любую жизнь по собственному желанию. Сукуна имеет сумасшедшее влияние на его сына. Но сынишке не нужно его влияние, чтобы просто быть рядом: у влюблённости свой регламент.       Тодзи спокойный, рассудительный и самоуверенный в себе мужчина. Но всё это в нем ломается, стоит в его дела вмешаться Мегуми. А как говорил Мегуми, ему не за что переживать: «Всё в порядке, он меня не обижает, тебе не стоит лезть к нам. И, пожалуйста, держи наши отношения в секрете, пап». Тодзи и не лезет, а назвать себя примерным и хорошим отцом язык не повернётся. Большую часть жизни Мегуми отсутствовал, толком не воспитывал сына мужиком. У Тодзи были другие немаловажные приоритеты, только были расставлены неправильно и не в его пользу; со временем опять вклинился в жизнь сына, но опоздал настолько, что тот уже был провозглашён правой рукой Сукуны и тёрся у его ног, как забитый жизнью котёнок.       Тодзи не может указывать, как ему жить, потому что проебался сам. И оба понимают, что напряжённость не уйдёт так быстро. Им нужно время.       Сукуна питается тем фактом, что Тодзи ничего ему не сделает только из-за просьбы сына. Тодзи Мегуми любит безмерно, потому что он родной сын от любимой женщины. Он и мать Мегуми любил. Он и детей своих любит. Но Тодзи работает на Сукуну и у него априори связаны руки и ноги.       — Говори, что нужно, — Тодзи безнадёжен.       — Ты найдёшь мне всю информацию на тех залётных из бара. Любой ценой. Назови мне сумму, ты получишь столько же сверху.       Тодзи в момент охуел от такой божественной щедрости, поразмыслил, что он может не вылезать из покера и жить на широкую ногу, а потом вновь вспомнил про Мегуми на коленях в отсосе, что он сосёт именно Сукуне, и тут уже заиграли твёрдые принципы.       — Сукуна, иди нахуй. Я тебе не шестёрка, с которой ты можешь играться как душе угодно.       Сукуна закатывает глаза, такое ощущение, на все сто восемьдесят, и откидывает голову к потолку. Хуже Тодзи может быть только принципиальный Тодзи.       — Ты сам в силе разобраться со своими проблемами. Ты же провозглашённый король, ты же Двуликий. У тебя есть все данные, чтобы встать с места и искать себе неугодных.       — Дай угадаю, Тодзи, решение ты не поменяешь? — всё ещё втыкает в потолок.       — Угадал.       Потолок очень занимательный. А еще Тодзи занимательный, когда ставит палки в колеса.       Поэтому Сукуна докажет, что будет, если идти вразрез его приказам: из непонятно откуда достаёт свой любимый револьвер Smith&Wesson 629, который выиграл у контрабандиста оружия в Лас-Вегасе в казино, и взводит курок по направлению Тодзи; Мегуми слышит курок и напрягается, шурша газетой, но подозревает, что перестрелки не случится. Потому что их отношения — Сукуны и Тодзи — построены на гордости двух. А отношения, построенные на гордости, никогда не продержатся долго. Цивилизация тоже долго не простоит, если построить её на человеческих костях и страхе.       Тодзи замечает стального монстра сорок четвёртого калибра, которому не составит труда расколоть череп, словно спелый арбуз, — уж он-то в этом шарит — и, как ни странно, начинает сиять кривой ухмылкой. Сукуна всегда ему говорит, что у него уродливый шрам.       — Шутишь, что ли? Ты серьёзно в меня целишься? Та парочка настолько въелась в твои мысли?       — На каком моменте ты перестал понимать? Думаешь, пули тебя не берут?       — Да ты в меня не выстрелишь. У тебя ведь не останется тогда человека, который будет беспрекословно, так сказать, искать на других информацию.       — Ох, а ты уже согласился? — язвительно лыбится; целиться не перестал. — Я всегда знал, что ты продажная шкура.       — Нет. Я не согласился.       — Что тебе яйца жмёт, что аж посинели? — перемял револьвер в руке. — Неужели мешает твой сосущий мне сын? Или то, что он давно тебя не слушается?       У Сукуны голова винтом. Оргазм подкрадывается и делает это максимально быстро.       — Тебе не хочется сильнее отомстить за Мегуми? — осуждающе напомнил Сукуна.       — А тебе?       — А что лживого показал белобрысый?       Тодзи досадно передёрнуло. Всё-таки разузнал.       — Я сломал чёрту нос.       — Ты его разбил — не сломал, Тодзи. Это было дёшево. Наш с тобой Мегуми заслуживает… большего!       Согласился бы Тодзи помочь ему в другой обстановке? В ту же секунду.       Согласится Тодзи помогать Сукуне сейчас? Ни за какие деньги.       Уловив заминку Тодзи, Сукуна начал истерически смеяться. Его смех рвётся периодами из-за предоргазменных спазмов. Тодзи ходит по лезвию ножа, вот-вот сорвётся, и Сукуна тут же ещё раз опускает голову Мегуми на свой член полностью, загоняя дальше миндалин, и сжимает волосы вместе с газетой.       — Посмотри на меня, Тодзи. Видишь это выражение неудивления на моём лице?       Тодзи хмурит брови, кусает изнутри щёку.       — Да, ты прав, старик: я в силе сам найти людей, которые мне неугодны.       И Сукуна смачно кончает Мегуми в рот.       Его сознание отключается от реальности на пару секунд, Сукуна ловит сильнейшую дезориентацию, теряет ощущение пространства, пальцы ног поджимаются; он тянет Мегуми за волосы на себя. Сукуна обожает оргазмы и так же обожает растаптывать людей.       Он для Тодзи резко снимает с Мегуми газету, демонстрируя отцу своего грязного сына. Своего блудного сына. Своего сына, который беспросветно влюблён в Сукуну.       Мегуми вытаскивает член из глотки и громко хапает воздух, как рыба. На глазах слёзы. Щёки и уши красные не то от возбуждения, не то от стыда. Мегуми отворачивается от отца, зажимает рот рукой. Сукуна по движению острого кадыка понял, что паршивец проглотил всё до капли и даже не поморщился. Заполнил свою игрушку собой. Иррациональное удовольствие переполняет его. На татуированном лице царит самоуверенная улыбка — Тодзи мечтает от неё избавиться всякий раз, как засыпает.       Сукуна сломит любую личность. Он уже сломил две личности: прямо в его владениях самый охуенный охотник за головами и его сын, у которого огромные проблемы с восприятием любви. Сукуна смакует вкус победы: снова взял быка за рога. Улыбается в лицо Тодзи, демонстрирует его же бесхребетного сына, из-за которого и не посмеет пальцем тронуть. Да, чёрт возьми, это определенного стоило этих унижений.       Тодзи чувствует себя оскорблённым и беспомощным. Он бессилен и ничего не сможет поменять. Сукуна же чувствует себя ёбаным Богом. И невзначай прячет свой стояк под газету, будто показ своего члена охотнику за головами — самый обычный бытовой случай.       Даже через пять метров Сукуна видит зверскую ярость Тодзи и как тяжело загуляли желваки. Его кровь буквально бурлит. Руки сжимаются в кулаки. Брови кучкуются.       — Ты свободен до конца дня, Тодзи.       Сукуна Тодзи знает не первый десяток лет. Хороший мужик, но, сука, упрямый.       И насильно тянет Мегуми к себе между ног, игнорируя его слезы, которые пил бы каждое утро. Мегуми невольно смотрит на отца, но отец не смотрит на него. Сукуна приподнимает тощее тело, хватает за волосы и тянет в сторону, чтобы открыть себе вид на грациозную шею и синие вены. Вылизывает одну из них, так бы и прокусил.       Тодзи Фушигуро — самый известный хедхантер штата, в его власти вместе с сыном. Неукротимый зверь стал укротимым.       — Я про долг не забыл. Спустись к бару, я подойду чуточку позже, — Сукуна смотрит в глаза Мегуми, прямо внутрь них, заползая парню под кожу и кости, овладевая им полностью. — У меня с твоим сыном незаконченные дела, так что, думаю, ты не хочешь знать, как именно он стонет, когда мы целуемся после минета.       Сукуна разворачивает лицо Мегуми к Тодзи и прислоняется щекой к щеке.       — Спасибо тебе за охуенного сына, старик.       И неистово целует Мегуми в губы. Страстно, неумолимо, влажно.       И Тодзи не выдерживает: ногой выбивает дверь из кабинета и молнией сбегает на первый этаж салуна, чтобы всё-таки дождаться свои ёбаные триста долларов.       Мегуми на вкус как Сукуна. Как его член и сперма; как его пот и смазка. Сукуна целует собственнически Мегуми взасос, целует эти обожаемые трепетные губы до крови и знает на все сто процентов: если ему нужна особая — белобрысая — жратва, то он пошлёт нахуй официантку и придёт прямиком к повару.       Потому что он в состоянии это сделать.

***

      Сёко не особо любила выбирать оружие, потому и ценила собственное — подаренный одним из умирающих солдат револьвер, который тот передавал ей уже остывающей рукой. До сих пор он ни разу не подводил её, помогая выбираться даже из самых сложных ситуаций. А она всё ещё помнила стекленеющий взгляд того несчастного, который просил её только выбраться живой из того Ада, именующегося войной.       Из размышлений её выдернули довольно грубо, буквально вытолкнули: кто-то не слишком вежливый толкнул плечом, пока проходил мимо. Она тихо выругалась и подняла взгляд.       Прямо в сорока метрах стоял нужный ей оружейный магазин с убитой временем коновязью над деревянным корытом. Магазин выглядел довольно симпатично: видимо, за ним ухаживают, даже какой-то макияж наносят из краски или лака для дерева. У самого входа стоит виновник ситуации: тот самый двухметровый наёмник из бара, который приложил Годжо лицом о стойку. Тодзи, кажется. Тодзи её не замечает: он уже трижды чиркает колёсиком зажигалки, чтобы поджечь сигарету. Разумеется, по закону подлости у него ничего не получается.       Сёко подходит ближе, по дороге зажигая собственную, и великодушно поджигает сигарету у Тодзи в зубах.       — Благодарю, — тот неразборчиво проворчал в ответ, после чего последовала длительная пауза. — Что, блять? Снова ты?       — Неожиданная встреча, согласна, — она криво усмехнулась, закрывая крышку своей зажигалки. — Твой магазин?       Тодзи глянул на оружейный магазин, шмыгнул носом и поморщился с явным отвращением перед тем, как ответить.       — Ну, допустим, семейный, — он выпустил дым в сторону, подальше от Сёко. — И хули ты пришла? Решила извиниться?       Сёко в ответ заливисто смеётся, поглядывая на Тодзи снизу вверх. У них большая разница как в росте, так и в телосложении. На нём чёрная распахнутая на груди рубашка, широкий пояс с пряжкой, на которой красуется знак банды, зауженные джинсы и туфли. Всё это великолепие сопровождают высокомерный взгляд, отвратительные манеры и неумение разговаривать на спокойных тонах. Сёко хорошо помнит, что с такими непокорными делали на войне: отправляли на передовую, прямо под пули.       — Мне не за что извиняться. Ты бы поступил точно так же, если бы твоего друга били лицом о стойку, разве нет?       Может, и поступил бы, но не в этих реалиях и не в этих уебанских рамках, в которые его загнали, как скот. А проблемы с рамками бывают у тех, кто в них не укладывается.       Тодзи всего лишь пешка; то, что можно убрать, особо не повлияв на ход игры. И Тодзи сейчас явно не в настроении вести интеллектуальные беседы. Он вообще не в настроении. Это блядский факт.       — Мне нужен револьвер.       — Когда же ты успела проебать тот, которым целилась в меня? — он насмешливо фыркнул, щуря свои ядовито-зелёные глаза. — Или это для блондиночки, м-м?       — Ты знаешь ответ.       — Нет, не знаю, — ехидничает; выпустил дым в сторону.       — Это же ты его и взял, — Сёко приподняла бровь, доставая из поясной сумки пачку Camel. — Как с памятью дела?       Тодзи прыснул, сделал глубокую затяжку.       — Ну, Миротворца того у меня уже нет. Считай, пропал. Досада пиздец, согласен. Но ты можешь прикупить пушку и пополнить мою казну.       — А у тебя есть, чем поживиться? Разнообразие, аж глаза разбегаются?       — Можешь убедиться в этом сама.       Тодзи, закусив сигарету, шарит рукой по карманам в поисках ключей и отворяет ими дверь, пропуская Сёко вперёд. И она убеждается.       На стене слева висят лёгкие револьверы с самыми разными спусковыми механизмами и калибром. Рядом красуются пистолеты — неплохая альтернатива револьверам, но дороже и уступают в уроне. На стене напротив уже вещи посерьёзнее: двуствольные дробовики с убойной силой и новенькие винтовки — Winchester, Springfield, Varmint, — как самое универсальное оружие для перестрелок на дальних дистанциях и для охоты на животных.       На деревянной стойке разложено разнообразное метательное оружие: томагавки, ножи, коктейли Молотова. Здесь абсолютно каждый угол увешан оружием, мухе негде сесть. Сёко мысленно поражается и хвалит Тодзи за изобилие, а потом косится на стоящие под витриной с револьверами огромные ящики, накрытые брезентом. Ей и гадать не надо, что там прячется: патроны, масло и прочие принадлежности, необходимые для чистки оружия; лежат прицелы и табличка, гласящая, что любое дуло можно перекрасить и сделать под клиента. Возможно, там же скрываются особые образцы огнестрела, не предназначенные для любопытных глаз. И пахнет здесь соответствующе: порохом и оружейной смазкой.       Каждое оружие отличается скорострельностью, отдачей, ёмкостью магазина и кинетикой.       — Неплохой арсенал, — она согласно кивнула, прикуривая. — Вот бы сразу так: без лишних слов.       — Не выёбывайся. Выбирай, чё нравится.       Сёко и не пытается. Во-первых, она сюда не просто за оружием пришла. Во-вторых, у неё есть дело к Тодзи, а он не отвечает любезностями и не отличается красноречием. Если Годжо не хочет включать дипломата или хотя бы вовремя прикидываться дурачком, то Сёко в срочном порядке нужно искать пути отступления и другие варианты того, как добраться до пальцев и остаться в живых. Или выполнить задание, или выполнить задание. Третьего, блять, не дано.       И Тодзи поспособствует достижению этой цели. Даже если ей придётся с ним разговаривать. Даже если он всё ещё стоит и с каменным лицом раскуривает сигарету. Видимо, жевательный табак закончился.       — Я думаю, ты поможешь мне разобраться с тем, с чего всё началось.       — Конкретнее, женщина. У меня не тот настрой, чтобы ещё и твои загадки решать.       — С кем из ваших можно договориться о сбыте?       Тодзи расхохотался так, что даже выронил изо рта тлеющую сигарету в дорожную пыль. Так эти двое серьёзно хотели продавать здесь наркоту?       — Договориться? Договориться? Чтобы потом работать с конченым долбоёбом или с бабой? Вот это презент!       — Тебя смущает то, что я женщина? — Сёко спокойно посмотрела на него, выпуская в сторону кольца сизого дыма, — её это нисколько не задело.       — Ну, не особо. А вот твой дружок ещё как. Он ведь дегенерат, который посмел лезть к моему сыну.       Сёко демонстративно закатила глаза, а потом посмотрела на Тодзи так, будто действительно верит, что он — главный праведник в этих окрестностях и вообще не вдупляет, что именно там произошло.       — Ох, папаша… У меня для тебя очень плохие новости: твой сын в курсе, что ему показали.       Тодзи перекосило от её слов. Но ещё больше его перекосило потому, что она была чертовски права. Сегодняшний день наглядно показал ему, что Мегуми отлично разбирается в сортах минета и не прочь соснуть разок-другой.       В отношениях с сыном он явно где-то свернул не туда. Но малой всем пошёл в него, даже своим злоебучим характером.       — Я всё ещё здесь, папаша, — Сёко потушила окурок и помахала ладонью перед его лицом. — И мне по-прежнему нужен револьвер. Не слишком тяжёлый кольт, за который не придётся оставить здесь целое состояние.       — Кольт? — Тодзи криво усмехается, уже не пытаясь скрыть от Сёко свой скверный настрой. — Недурной выбор. Говорят, что Бог создал людей, а Кольт сделал их равными. Ну, или почти равными.       Сёко сама осматривает ассортимент и понимает, что у Тодзи здесь исключительно револьверы Кольта; и это значит, что Тодзи разбирается в оружии больше, чем в собственной жизни, раз забил свой ларёк под завязку охуенным оружием. Он определённо с тем складом ума, когда психика «подсаживается» на стрельбу как на наркотик и уже не может жить и дня без дымного пороха, без поражения мишеней, без каких-либо выстрелов. Даже у Тодзи в кобуре особенный пистолет, за которым он наверняка следит лучше, чем за своим сыном: Wildey Magnum. Дорогой и чертовски охуенный по всем параметрам.       Тодзи повернулся к витрине, бегло осматривая ассортимент на наличие того, что можно было бы предложить Сёко. Этот не под женскую руку, этот слишком тяжелый, этот слишком привередливый, этот попросили оставить до завтра, а этот…       — Могу предложить несколько Миротворцев, Бантлайн.       Миротворца Сёко отметает сразу. Если Годжо в первый раз с ним не подружился и позволил спиздить, то и во второй раз не стоит испытывать судьбу. Тем более хуёвый из Годжо миротворец.       — Четвёртый и пятый Детективы, Кобра и Агент, — Тодзи глянул на неё через плечо. — Это из тех, за которые не отвалишь пару соток.       — Пятый за сколько отдашь? Только не наглей сильно.       — Семьдесят голыми. Собьёшь все мишени в тире, то отдам за шестьдесят.       — Патронов не жалко?       — Не-а. Я ради хорошего развлечения ничего не жалею.       Тодзи раскрывает соседние ставни, и перед Сёко открывается длинный деревянный коридор длиною двадцать метров с деревянным щитом в конце. Перед щитом стоит несколько разноуровневых полок с импровизированными мишенями: от гнилых фруктов до пустых пивных бутылок.       — И хочу проверить, хороша ли баба на дальней дистанции.       — Тебя так задело, что в тебя целилась баба? — она отвечает ему в его же отвратной манере.       — Я жертва азарта, подруга, — Тодзи облокотился на стену рядом с окном тира, смахнул с лица чёрные волосы и улыбнулся. — Стреляй, проверяй, удивляй меня.       — Я медик, а не снайпер, но подумаю, что можно сделать, — Сёко приняла правила игры Тодзи и протянула ему раскрытую ладонь. — Давай.       Тодзи снял нужный ей револьвер с крючка, проверил состояние, зарядил барабан пулями и вручил Сёко. Сёко на пробу прицелилась в одну бутылку из-под местного пива.       — Может, ты всё-таки подобреешь и расскажешь мне о людях, с которыми можно вести бизнес, если я разобью все? — Сёко выстрелила в мишень, которая сразу же раскололась напополам.       Даже Мегуми в пелёнках стрелял увереннее.       — Если хочешь опиумный бизнес, то стреляй по горлышкам. Иначе можешь съёбывать из этого городка вместе со своим бойфрендом: вас здесь уже ненавидят.       — Гостеприимство не ваша стезя, да?       — Как ты догадалась?       Сёко делает выстрел и отстреливает горлышко вдребезги. Кольт прекрасно сбалансирован. Тодзи уже поднапрягся, но виду не подал.       — Неужели среди местных дурачков не водится?       — Водится, ещё как водится. Просто ты их не знаешь. И таким дебилам, по существу, запрещено как-либо работать с опиумом.       — И ты даже не расскажешь мне о них?       — Мой двоюродный брат один из таких. Прям как твой друг, ещё и такая же блондинка. Но вот второй такой на этот городок — перебор.       — Не привык к цирку в своей жизни? — Сёко сделала ещё несколько выстрелов, сшибая уже горлышки целиком.       — И к цирку привык, и к долбоёбам, но твой прям какой-то особенный. Особенно отбитый.       — Да, водится за ним такой грешок. Зла на нас не держи. Мы, как-никак, наркоту продаём.       — Ещё и пробуете, небось?       — Да ни в жизнь. Ты точно не в обиде?       — Не отвлекайся.       С остальными разбитыми горлышками бутылок Фушигуро смирился: баба доказала, что стрелять умеет и с дальнего расстояния, и даже во время разговора. Ну, как бы, он внутренне надеялся, что промажет и отъебётся уже, не добивая его настроение, но умудрилась даже разбавить паскудный конец дня простым, свойским диалогом. Тодзи не сексист, нет. Просто другого мнения о бабах. И это мнение здесь не порицается.       Все тридцать бутылок были подстрелены: одна разбита полностью и двадцать девять без горлышек. Сёко выпрямляется, довольно оценивая бардак в конце тира. Тодзи смотрит через угол и пожимает плечами.       — И мне это теперь убирать. Блядство.       — Ну-ну, тише, — она тихо смеётся, «по-дружески» похлопывая его по плечу; Тодзи реагирует сдержанно. — Ты обещал рассказать мне про людей, с которыми можно вести бизнес.       Тодзи почесал затылок, поразмыслил, с кем такие делишки решаются.       — Я в курсе, что есть один товарищ, бордель держит. Дурью торгует и девками, но сам с ним беседы не веду. Тебе с таким к шерифу.       Сёко невольно вспоминает шерифа: его сверлящий взгляд, непринуждённую позу, ухмылку, снуд-шарф. Отвращение в его глазах, ненависть, но вместе с этим и что-то ещё, что-то несомненно важное, что была не в состоянии различить.       — Тот самый Нанами?       — Мгм.       — Нанами, то есть шериф, скажет мне, где находится хозяин притона?       В этом нет никакой логики. Какого чёрта?       — Они неплохо общаются, и это всё, что я знаю. Нужен торгаш — зайди к Нанами, дорогу покажет. Его офис двумя улицами севернее отсюда, не пропустишь, уверяю тебя. В это время Нанами обычно как раз отсиживается в своей будке и не будет против познакомить тебя со своим скользким кентом.       Тодзи говорит это так, будто рассказывает, как вязать крестиком. Сёко хмыкает, переваривая довольно странную информацию, прячет кольт в кобуру. Тодзи же, в свою очередь, молча протягивает мозолистую ладонь и сгибает пальцы с намёком, — нужные ему доллары за дуло оказываются тут же, как Сёко и обещала. Тодзи отсчитывает: ровно семьдесят.       Он выуживает из пачки лишнюю десятку и демонстративно покачивает ею в воздухе.       — Плохо с математикой?       — За патроны.       — За патроны? — тупо переспросил.       — Ты неплохой мужик, Тодзи, но какой же… ёбнутый.       Тодзи прыснул, а потом посмеялся, запинаясь на гласных, как идиот.       — Не благодари, бабьё, — прячет выручку в задний карман. — Теперь дамочка будет под защитой. Я могу спокойно спать.       — Не беспокойся. Я в состоянии самостоятельно защититься. Впрочем, ты и сам знаешь об этом.       — Знаю, но говорю тебе по страшному секрету: вечерами здесь вообще небезопасно, так что советую поторопиться.       — Переживаешь?       — Очень.       Звучит неубедительно.       Сёко смеётся и, получив нужные патроны, идёт к выходу. Но тут же замирает, приложив руки к двери. Она легко делает вывод: Тодзи хоть и ёбнутый, но адекватным быть ему к лицу.       — Спасибо тебе за кольт.       — Я же сказал: не благодари.       Сёко уже не слышала: её путь лежит к шерифу, которому придётся очень хорошо объясниться.

***

      Дорога до участка, по словам Тодзи, была не особо короткой. Но он должен был хотя бы предупредить о некоторых вещах: о том, что нельзя идти по проезжей части, потому что с легкостью могут сбить лошади с повозками или какая-нибудь ржавая развалина с заедающими тормозами; что на каждом углу тусуются или пьяницы, или законники, или хедхантеры, которые готовятся к отъезду в поиске жертвы, и о том, что здесь отвратительная среда обитания.       В уличной грязи практически всё: здания, животные, засохшие папоротники, женщины и дети. Дети здесь с рождения ничего не знают про нормальные игрушки: они играются с той самой грязью, друг с другом, с подолами материнских платьев или собственными соплями. Они обречены. С этого самого рождения.       Они обречены потому, что им не посчастливилось родиться именно здесь. Им некуда идти и не на что: женщины в большинстве случаев обычные домохозяйки и ничего из себя не представляют: ни словарного запаса, ни личностного роста. Они с трудом могут посчитать деньги, не говоря уже о том, чтобы собственное потомство в школы отвести.       Сёко не находит здешний контингент шокирующим: она видела вещи похуже. Такие вещи, от которых закурить некурящему захочется. Но всё равно, какой бы штат ни был, как бы сильно ни был утоплен в коррупции и диктатуре, должен быть порядок. И здесь есть представители порядка: банда Сукуны. Они буквально везде, и у них есть парочка отличительных черт: любовь к насилию — даже над женщинами, — кобуры для дорогого оружия и бляшка ремня с символикой. Берут в банду исключительно рецидивистов, тиранов, маргиналов.       Сёко сказала бы, что привыкла к такому, что уже насмотрелась, но не может. Огромный город, способный процветать и дарить надежду, выглядит так, словно семь лет назад война прошлась своей кровавой рукой по его улицам. Словно здесь наступил конец света. Испачканные в пыли и крови женщины, которых мужики ни во что не ставят. Болезненно тощие, ослабевшие от голода и с потухшими глазами, больше напоминающими зияющие провалы пустых глазниц. Такие же голодные малолетние дети, тянущие в рот ещё не засохшие на жаре растения. Сёко уже видела всё это в разрушенных вьетнамских деревнях. Но там… Там шла война. А здесь, под мирным небом, раскинулся настоящий Ад.       Сёко выглядела здесь чужой, как бы ни старалась. Несмотря на испачканную в пыли юбку и разбитые о мелкие камни колени, она всё ещё отличалась от местных женщин. В её глазах не было смирения. Она готова была пойти до конца, чтобы вернуться домой с победой. Хотя бы в этот раз. Но всё, что она перед собой видит, — как какому-то уебку из банды на всё насрать: он безжалостно загоняет мать в порванном платье в грязь при малолетнем сыне. Сёко догадывается, что, скорее всего, муж этой сеньоры самый обычный должник Сукуны и пришло время расплаты. А расплачиваться приходится именно ей и её ребрам.       И как только Двуликий смог превратить город в это?       Сёко проходит дальше вдоль полуразрушенных, но ничуть не опустевших домов. Конечно, среди такого пейзажа абсолютно целый и чистый с виду департамент очень сложно не заметить, — Тодзи был прав. Он находится прямо около продуктового магазина, в котором и не бывает толком покупателей, кроме полицейских; у департамента к коновязи привязаны две темно-коричневые лошади и третья бело-коричневая при полной амуниции: сёдла, недоуздки, подпруги, амортизаторы под седлом. Как раз у пятнистой позолоченные стремёна и такой же амортизатор. Скорее всего, шерифа конь. Лошади жадно пьют воду и виляют длинными хвостами, да и в целом красивые животные: грациозные, величественные, всегда и в любой истории были чьим-то великолепием.       Сёко любит животных и никогда не причинит им боли. У неё всё равно еще есть время до встречи с шерифом, пока Годжо отлёживается со своей непереносимостью палёного пойла. Сёко подходит к пятнистой лошади сбоку, любуется её необычной и специфической расцветкой, её красивой вытянутой мордашкой, роскошной коричневой гривой, которая сплетена во множество косичек, и легко улыбается ей. Лошадь отвечает ей той же добротой: кратко вздёргивает мордой и шумно дышит через нос. Ростом лошадь одарена: до уровня холки выше ста пятидесяти.       Рядом с ними даже ни пить, ни курить не хочется. Просто хочется постоять рядом, поболтать, пожаловаться на то, с каким дерьмом ей приходится связываться; она даёт лошади понюхать ладонь, чтобы получить разрешение на ласку, и тут же аккуратно чешет по всей длине шею, немного задевая пальцами коричневое ушко. Лошадь благодарно на неё смотрит чёрными омутами, но Сёко знает, что именно за этими необъятными глазами прячется. Грива мягкая, косички перевязаны туго нитками. Седло ухоженное, как и вся лошадь в целом. Лошадь не злая, не брыкается и не кусается, даже не оголяет зубы, смотрит не свысока. Сёко размышляет: кто же твой хозяин, раз глаза такие добрые, красавица?       — Я удивлён. Она не всех подпускает к себе настолько близко.       Сёко отвлекает бархатный голос позади — и на нее смотрит высокорослый Нанами, у которого на груди блестит от вечернего солнца шерифский жетончик.       Какой хозяин, такое и животное?       Сёко разворачивается к нему телом, закрывает глаза от вечернего солнца и пытается разглядеть в нём хоть один недостаток: на нём офицерская форма, она прекрасно подчёркивает его широкие плечи; на поясе закрытая кобура с самозарядным пистолетом M1911, а на голове — прямоугольная шляпа из натуральной кожи. Нанами стоит спиной к солнцу, и его блондинистые волосы выбиваются из-под шляпы, переливаются из-за ярких лучей солнца. Нанами выглядит очаровательно.       Сёко на мгновение забывает, как дышать.       Нанами же тоже время не теряет и рассматривает Сёко, которая ниже него на две головы: стройное тело, ровные ноги, виднеющиеся из-под льняной юбки; у Сёко выразительные уставшие карие глаза с опущенными уголками и небольшие синяки; маячит потрёпанная кобура с двумя стволами, а ветер развевает собранные в хвост волосы. Нанами замечает, что коленки в свежих ссадинах. Безусловно, он помнит её слишком отчётливо. А ещё она довольно необычная. Удивительная. Чуднáя.       Сёко прочищает горло от внезапного сушняка, отходит от пятнистой лошади к Нанами. Он же смотрит на неё с высоты своего роста и пытается ещё ближе разглядеть её черты лица.       — У тебя весьма красивая лошадь, — хвалит хозяина Сёко, пожимая плечами. — И добрая.       — Спасибо, — Нанами смущённо ей улыбается. — Я очень дорожу ею и стараюсь уделять ей время.       — А что за порода такая? Пинто, да? — Сёко разбирается в лошадях. Спасибо войне.       — Верно. Пинто известны своей пятнистостью. Масть тоже непростая, вороновая.       — На другую баксов не хватило?       — Да не в деньгах дело, а в связи между тобой и лошадью. Даже если мне предложат породу дороже и лучше, я ни за что свою ласточку не променяю. Люблю её, ухаживаю за ней, лелею.       — Оно и видно, что любишь, но теперь скажи мне, конных дел мастер, не уделишь ли мне минутку-другую на обсуждение нескольких важных дел?       Вместо ответа Нанами молча протягивает руку в сторону, указывая на входную дверь в участок.       — Дамы вперёд.       — Как мило с вашей стороны, шериф, — она не ехидничает с ним, как с Тодзи или Годжо, а лишь тепло улыбается.       Может, и не все из банды Сукуны такие конченые твари — Сёко убеждается в этом дважды.       Она поднимается по ступенькам, проходит на веранду и распахивает двери и… нет. В нос не бросается резкий запах отвратительного алкоголя и грязи, нет-нет. Слева от неё несколько сидячих мест с окном, справа стол шерифа со множеством бумаг, канцелярии и настольной лампой, а позади стола клетки для временного содержания нарушителей, откуда они уже отправятся в местную тюрьму догнивать свой срок. И на удивление Сёко клетки пустые: койки, убитые в хлам раковины и только. Конечно, изнутри здание нуждается в капитальном ремонте и «женской руке», но кого, собственно, это волнует?       Нанами тоже не особо парится по этому поводу: он всё равно своё рабочее место никогда не любил. Закрывает за ней дверь, отряхивает руки и замечает, как на её худом плече красуется одинокий колосок. Он всё портит. И, чтобы не напугать, невесомым движением руки убирает колосок. Сёко на непонятные касания оборачивается к шерифу. Внутри неё нагоняется обескураженность, прямо где-то в сердце, за рёбрами, под диафрагмой. Нанами спокойно снимает свою шляпу, стоило ей обернуться. Его убитые попутным ветром блондинистые волосы слегка торчат на макушке, выбиваются из общей причёски. Сёко невольно подмечает, что неряшливый — даже милый — образ ему очень и очень идёт.       — О чём же леди хочет со мной поговорить?       Её взгляд падает на жетончик шерифа на груди: Кенто Нанами.       — Кенто, я думаю, причин для разговоров у нас собралось достаточно.       — У нас? Мы знакомы меньше дня.       — Разве это не повод познакомиться поближе?       Повод. Поэтому Нанами спокойно обходит её и садится за свой массивный стол, тактично извиняясь за беспорядок. Убирает незаконченные бумаги — наверняка фальшивые, которыми запряг его Сукуна, — пустые пачки сигарет — это сигареты Тодзи? — наручники, пустые патронные гильзы. Сёко садится на стул, подминает юбку, закидывает ногу на ногу. Нанами кладёт шляпу около лампы, одёргивает пиджак.       — Чай? Кофе? Виски?       Сёко долго думать не пришлось:       — Виски, — Нанами молча уже потянулся куда-то под стол, и Сёко его прервала: — Погоди, что у тебя за виски? Очередная аммиачная жижа?       — Односолодовый шотландский виски, — спокойно ответил Нанами, не доставая бутылку. — Привозной. Я не собираюсь вас спаивать местной жижей, от которой начнёт воротить.       — Со мной не нужно формальностей, всё в порядке, — Сёко улыбается, глядя ему в глаза. — И раз у тебя шотландский виски, то я уж точно не откажусь от него.       Не нужно формальностей…       Нанами тут же ставит перед её носом полупустую тёмно-зеленую бутылку виски с потёртой этикеткой, из-за чего не узнать изготовителя. И всё. Опять подпёр голову рукой, дальше немигающе рассматривая Сёко и её недоумённый взгляд. Нанами ни за что не будет угощать девушку дерьмовым алкоголем, которого у него и нет, потому что сам предпочитает распивать исключительно дорогой и импортный. Что себе, то и даме. Не исключено, что Нанами может быть ещё и по совместительству любителем хорошей выпивки и вкусной еды.       — А как же стакан?       — Зачем?       — Так принято, — Сёко тихо смеётся, но чувствует подступающее смущение. — Или же шериф не знает про косвенные поцелуи?       Нанами почти давится воздухом, но всё же находит в себе силы продолжить разговор.       — Весь вкус теряется, когда жидкость покидает бутылку. Психология, все дела, — пожимает плечами. — Да и девушка ты бойкая, в алкоголе не хуже местных разбираешься; я видел, как ты жестоко обошлась с кактусом в салуне.       Сёко внезапно замолкает. Совесть заиграла.       — Ты видел, как я вылила то пойло в кадку?..       Нанами утвердительно кивает головой.       — Ты очень наблюдательный.       — Только если немного. Только не думай, что отвертишься, — Нанами подвинул пальцем ей бутылку ближе, намекая, чтобы не боялась. — Я уверен, что такой виски ты ещё не пробовала.       Сёко берёт бутылку со стола, рассматривает облезлую этикетку и вообще без понятия, что за виски у неё в руках. Бутылка начатая, значит, шериф лично с неё пьёт. Она облизывает губы и делает три больших глотка, приятное тепло сразу разливается по телу, придаёт спокойствие, расслабляет. Нанами не против расслабиться под выпивку, но редкое удовольствие, а так у него всегда в загашнике есть бутылка хорошего алкоголя для такого случая. Нанами молча наблюдает за ней и видит всё до мельчайших подробностей: как влажные губы целуют горлышко бутылки — о Боже — как приподнимается выступ гортани от глотков, как изящные женские пальцы сжимают горлышко.       Сёко слабо морщится. Виски слегка горьковат, но в послевкусии солоноват. Да, она не пробовала ещё такой и в будущем обязательно уточнит, где такой прикупить себе на родину.       У Нанами прекрасный вкус.       — Раз уж ты всё видишь, Кенто, почему же тогда не остановил потасовку в баре? Всё ведь могло кончиться плачевно.       Кенто наклонил голову вбок, не прекращая глядеть на её очертания лица.       — Хороший вопрос. Очень хороший вопрос. Могу сказать, на это повлияло много факторов: жара, моя лень и… что-то ещё.       — Хочешь оправдать своё бездействие ленью и жарой?       — Почему бы и нет?       — А если бы я застрелила Тодзи?       — Я бы очень-очень сильно расстроился. Мы работаем вместе, он часто со мной в участке зависает, с заказами разбирается. Если, конечно, не расхлёбывает все проблемы за своей семьёй.       — Он меня к тебе послал: я как раз от него.       — Удивительное поведение… на мушке ведь его держала, а он такое не прощает.       — Полагаю, простил. Мы даже нашли общий язык, и он изо всех сил старался мне не хамить.       — Везёт тебе.       Сёко облизывает губы, совершенно счастливо улыбается. Да что это, блять, такое?       Кенто с трепетом понимает: он пропал.       А Сёко, взрослая самодостаточная женщина, не может понять, почему в его компании у неё наливаются жаром щёки и почему краснеют уши; почему перестаёт слушаться язык, руки сами лезут поправлять волосы; вести бесстрастную беседу задача не из лёгких. Она пришла сюда выяснять про опиум, опиум, а не ловить тахикардию. Чувствует себя так, словно ей вновь шестнадцать, а перед ней стоит её первая серьёзная школьная любовь. И вся-вся жизнь ещё впереди.       Её приоритеты поменялись как по щелчку пальца. Срочно надо покурить.       Сёко ставит бутылку на пол около ножек стула и достаёт из подсумка сигареты. Зажимает одну губами, кладёт пачку на стол, шарится в поиске зажигалки Zippo. Старой, заправленной «неродным» бензином, но являющейся напоминанием о том, сколько стоит человеческая жизнь.       Нанами молча берёт в руки пачку сигарет, изучает верблюда на ней. Сёко замечает, как на его лице появляется еле заметная тоска.       — У меня есть друг, который курит точно такие же, — он всё ещё рассматривает пачку, а потом достаёт одну сигарету, чтобы убедиться. — Обычно курит в чёрные дни, говорит, что это помогает забыться.       — У меня тоже был друг, который курил такие, — Сёко находит зажигалку в подсумке на самом дне. — Я сама его приучила.       Общий друг, который курит такие же. Друг.       Нанами еле заметно нахмурил брови, изогнул уголок губ. Он разберётся с этой информацией чуточку позже, потому что его голова трещит от палитры чувств. Нанами чувствует бешеный торнадо впервые за несколько лет и не знает, как его укротить. Но чувства тут ни при чём: теперь у него есть жирная пища для размышлений, можно будет составить хронологию и причинно-следственную связь. Это ведь, в конце концов, его ёбаная работа: находить несостыковки в порядке вещей.       Ему за это Сукуна и платит: чтобы идеальный карточный домик не рушился при лёгком дуновении ветра. Но Сукуна ему ещё за очень многое не платит.       И из круговорота мыслей его вытаскивает Сёко щёлканьем пальцев.       — Ох, прости… — потёр переносицу; из забвения вышел. — Ты что-то сказала?       — У тебя случайно не найдётся зажигалки, шериф? В моей, кажется, закончилось топливо, — делает характерный жест зажатия кнопки поджига, спрятав свою на дне сумки.       — Для тебя что угодно. Но тут уж сама судьба твоё здоровье бережёт.       — Не переживай за меня. Война не убила, и сигареты не убьют.       — Смерть ещё ни про кого не забыла, но разве это повод встретиться с ней пораньше?       — Люди умирают, чтобы жило человечество, а ты беспокоишься из-за каких-то сигарет.       Нанами хмыкнул.       — Будем честными: я вовсе не из-за сигарет беспокоюсь.       Её щёки вновь обдаёт жаром. Она не находит слов для ответа.       Нанами вспоминает, где лежит зажигалка Тодзи. Нормальная, рабочая, и достаёт блестящую зажигалку Zippo. Сёко прикусывает сигарету, двигается на стуле ближе, и Нанами подкуривает ей свёрток, который немного в её тонких губах дрожит над голубоватым огнём. Ей чертовски не идёт курить: Нанами акцентирует это.       Сёко довольно выпускает изо рта сизые кольца и откидывается на спинку стула. Горький вкус табака отлично перебивает резкость виски.       Нанами узнаёт эти сигареты по запаху. Да, они абсолютно идентичны.       — Кенто, я пришла к тебе вовсе не за такими разговорами, но с тобой уж очень приятно вести беседы.       А щёки всё ещё горят.       — Это был комплимент?       — В каком-то роде, — пожимает плечами. — А теперь ближе к делу: мне нужны люди, через которых я смогу осуществлять поставки опиума. Образцы у меня есть, если ты в этом разбираешься и хоть как-то связан. Или же в этом плане у тебя мораль играет?       — Хм, да не особо… — облокотился на скрипучий стул, сделал вдумчивое лицо. — У меня есть человек, который сможет тебе помочь с этим вопросом. Только до него надо добираться на лошадях. Служебные машины в патруле, а так прискачем минут за сорок.       — Тодзи мне сказал, ты с ним хорошо общаешься.       — Ну да, дружим. Я обязан контролировать поставки наркотиков на свою территорию и дружить с такими людьми.       — И почему мне об этом говорит шериф как о какой-то маленькой формальности?       Нанами понимает, как парадоксально это звучит, и вместо красноречивого ответа многообещающе пожимает плечами, качает незнаюче головой, отмахивается.       То, что перед Сёко мутный шериф, она поняла ещё в салуне, когда Нанами предпочёл сохранять стул тёплым и не ответил Сукуне.       Сёко начинает смеяться, струйка дыма рвётся на каждом резком выдохе.       — Хорошо-хорошо, я сделаю вид, что ты самый порядочный шериф, которого я знаю! Я никому об этом не расскажу!       Нанами смеётся, поправляя блондинистую прядь. Почему с ней так легко?       — Если ты и твой бесстрашный напарник не скоро уезжаете, то я могу вас завтра перед вечером покера отвести прямиком к нему. Со мной вас легко пропустят в публичный дом.       — Говоришь о притоне?       — Угу, — кивает головой. — Он и главный там, и наркотиками торгует. Эм, не смотри на меня так… друзей не выбирают. И вам это даже в плюс, что я с ним в хороших отношениях. Потому что с ним довольно сложно контактировать.       — И почему так? — искренне интересно.       — Так сложились обстоятельства, — расплывчато ответил. — Со мной придёте — попадёте без очереди. В принципе, мне помочь не составит труда.       — А что за вечер покера?       — На который я тебя приглашаю.       Сёко не поняла, что Нанами только что сказал.       — Что, прости?       — Без особого приглашения за стол не попасть. Покер проводится в салуне Сукуны раз в неделю, по субботам среди наших. Я сам очень редко бываю, меня Тодзи затаскивает, но для вас это прекрасный вариант познакомиться поближе с людьми, которые не прочь наркотики скупать оптом.       Это звучит довольно пиздецово. Сёко тут же тушит окурок о стоящую на углу стола пепельницу с бычками сигарет Тодзи.       — Что ты делать будешь с Двуликим, когда он увидит меня? Он просто так не отпустит во второй раз.       — Вопрос будет оперативно закрыт: ты со мной.       — Что?       — Чего? После встречи с нужным лицом можно спокойно прийти на покер, все уже будут за столом. Если и напарника заинтересует, то я с лёгкостью скажу, что вы получили приглашение от меня.       Сёко насторожилась.       — Тебя же Двуликий ёбнет, когда увидит с нами, Нанами, — укоризненно стучит пальцем по столу. — А ты нам нужен будешь на время переговоров о поставках. Я не думаю, что твой друг всё оформит за одни сутки.       — Ох… видимо, ты очень плохо знаешь и меня, и его, если так думаешь, — Нанами мягко улыбается. — Просто доверься мне, этот человек поможет вам во всём. Вы не пойдёте в лоб, вы ведь уже в чёрных списках. Рёмен вас не тронет: это я обещаю. Вам повезёт, если он будет в хорошем настроении, ведь тогда вы сможете адекватный диалог построить.       — Сам Двуликий играет?       — Нет. Ему неинтересно, но для нас местечко всегда держит.       — М-м, а если он будет в плохом настроении?       — Значит, в салуне его не ждать. В конце концов, он главарь банды, а не бармен, его не увидишь часто на месте. Как ты знаешь, у богатых свои причуды, — Нанами оглянулся в окно, заметил багряный закат. Время закругляться. — Так что скажи мне, что думаешь по этому поводу. Мне важно знать.       Сёко, просидев с Нанами добрые минуты, разговаривая с ним и умирая в атмосфере с ним, хочет сказать, что шериф внушает доверие не из-за блядского значка и статуса, а из-за своего поведения, взглядов, открытых поз, манеры речи. Нанами почему-то идёт вразрез всем шаблонам шерифа, которые стали догмой. Сёко с лёгкостью разбирается, когда ей врут: с безинструментным распознаванием лжи у нее всё великолепно. И Нанами ни один элемент не выдаёт: ни язык тела, ни мимика. Контакт налажен слишком быстро.       Нанами ей не врёт. Да и не собирался даже, собственно.       — Хорошо, я в деле. Я предупрежу своего напарника о наших с тобой планах, — Сёко встаёт с места, одёргивает юбку, поправляет неудобную из-за двух револьверов кобуру. — Мне уже пора домой. А то солнце за горизонтом, да и идти мне не ближний свет от тебя, Кенто.       Нанами засуетился сразу: накинул на голову свою шляпу, поправил горловину и пиджак, встал с места.       — Я провожу тебя до дома, если ты не против.       Сёко почти поперхнулась воздухом.       — Не стоит. У тебя наверняка ещё куча дел, — она язвит, стараясь скрыть удивление.       — Не совсем. Есть, конечно, несколько незакрытых дел, но там несложно.       — И что же там?       — Долго рассказывать, — Нанами двинулся к двери, открыл её для Сёко; сам не выходит. — Скоро стемнеет. Я не могу позволить тебе одной расхаживать по этим улицам.       Что-то бесконечно тёплое разливается у Сёко прямо в солнечном сплетении. И это не охуенный шотландский односолодовый виски. Шериф делает с её головой что-то немыслимое, такое особенное, что вмиг отключает в ней мужественность и позволяет ей чувствовать себя непринуждённой девочкой. Той самой свободной девочкой, которая ещё не знает ни войны, ни изувеченных трупов, ни мёртвых соратников, которых ей приходилось собирать по кусочкам. Нанами даёт ей ту лёгкость бытия, о которой забыла на долгие-долгие годы, не выходя из своего разбитого аквариума.       Нанами ей с самой первой встречи в салуне всё показал: здесь пиздец как нечисто.       Но Сёко не понимает, почему её сердце бьётся быстрее, когда она покидает его офис. Лошадь приветствует хозяина, кивнув головой, а Нанами быстренько погладил её по носу, освободил от коновязи и оседлал, подзывая Сёко. Она внутренне замешкалась, не представляя, как сядет на лошадь вместе с ним, но Нанами сам подал ей руку и помог усесться позади себя. Сёко пришлось слегка обнять шерифа, но так, словно ситуация под контролем.       Улицы этого городка унылые, грязные и кошмарные. Нанами такое и говорить не надо: сам всё прекрасно понимает.       С Нанами многие здороваются. Многие машут руками, кричат с другого конца улицы. Дети в особенности его любят: «Здравствуйте, шериф! Не хотите яблоков?! С наших яблоней! Последние тута остались и девать некуда!»       Нанами не язвит, не ехидничает: в ответ мило улыбается, снимает шляпу, и совсем молодой паренёк передаёт ему в шляпу четыре красных яблока — куда столько? — и делится с Сёко двумя. Он щедрая душа.       А потом Сёко сама не заметила, как судьба увела её в абсолютно другую сторону. Ведь Нанами «очень любезно попросил задержаться, а то как раз по пути может закрыть несколько дел одновременно и спокойно ляжет спать». Сёко с охотой последует за ним и поможет ему получить спокойный сон, — быть его пассажиркой льстит и греет душу.       И даже не заметит, как именно он на неё смотрит.

***

      — Из тебя точно ничего хорошего не выйдет. В нашей семье просто не мог родиться настолько бездарный ребёнок!       Мальчонка непонимающе хлопал пушистыми ресницами, уставившись на отца своими огромными голубыми глазищами. Он и вправду не был похож ни на кого в семье, словно и вовсе с неба упал — белый и пушистый, как первый снег. И с такой же ужасной непереносимостью солнца.       Гневный отцовский взгляд прожигал его почти что насквозь, демонстрируя всю свою злобу и ненависть. Словно перед ним совсем чужой человек. Плохой человек.       Малыш слабо вздрогнул и вновь взял в руки кисточку, неаккуратно макая её в тушь, — так, что на лист бумаги падают чёрные капли. Он хотел было начать проводить первую линию иероглифа, но ему грубо надавили на затылок и уткнули лицом в этот самый лист, в то место, где остались кляксы. Как щенка в собственную лужу.       — Смотри, что ты опять натворил! Да ты всегда будешь тупым, как животное! И ничего в своей жизни не добьёшься!       Годжо навсегда запомнил эти слова, но он не был с ними согласен. В семье Годжо на него ничего не ставили, даже несмотря на отсутствие других наследников. Мальчишка рос болезненным и слабым, принося своим родителям одно лишь разочарование и счета за лекарства. Многие родственники даже в открытую надеялись, что он не доживёт даже до поступления в школу со своим-то откровенно хреновым здоровьем: он периодически страдал от ангины и почти постоянно сгорал на солнце. Но он почему-то дожил, разрушив все надежды.       А в подростковом возрасте всё внезапно и очень кардинально изменилось. Тихий и скромный ребёнок превратился в нечто шумное и совершенно неконтролируемое. Он был везде и сразу: в школе, на секциях, на конкурсах и соревнованиях. Лучшие оценки, блестящие результаты и огромные перспективы. Получалось всё, за что бы он ни брался.       Годжо быстро обзавёлся друзьями и оброс связями — он резко стал нужен всем и везде. Волна успеха накрыла его с головой, давая возможность в плодотворной почве прорасти семенам нарциссизма. Он научился любить себя и возвёл эту любовь в абсолют.       Годжо наконец-то понял, что он сам себе хозяин и может никого не слушать, пока сам этого не захочет.       А когда он хочет, он может всё.       Годжо всегда — всегда — свои действия обдумывает на шаг вперёд, знает любые исходы и варианты развития, но даже у гениев могут случаться небольшие инциденты в виде разбитого носа, разозлённой Сёко и совершенно нового плана, который может обернуться ещё большими неприятностями.       Например, как сейчас.       На спинке носа красуется свежая ссадина, вокруг которой уже образовался весьма заметный синяк. Дышать можно без затруднений, но всё равно внешний вид портит. Конечно, перед выходом из дома под вечер Годжо провел в ванной у заплёванного зеркала порядка пяти минут в размышлениях, как бы получше спрятать рану, но в итоге ничего не придумал, — они живут в богом забытой гостинице с бабулей, которой на вид осталось жить максимум лет пять. Ну, Годжо воспитанный мальчик, порой и двери ей открывает.       А порой и делает вид, что не услышал её старческий бред про убитого сына, про банкротство мужа, про смерть всего её домашнего хозяйства. По её словам, из-за Двуликого.       На дворе темень. Большая часть местных уже разбежалась или по домам, или по борделям. Белые волосы прячет шляпа, а сам старается идти по закоулочкам, чтобы не встречаться с членами банды; сапоги уже все в грязи, а из средств самообороны могут пригодиться только разбитые на каждом углу бутылки, — про украденный Тодзи револьвер можно забыть как страшный сон.       Идти от их гостиницы до салуна Сукуны долго, около часа, и это если быстрым шагом. Рядом жить с логовом зверя им ни начальство не позволило, ни инстинкт самосохранения, который у Годжо периодически слетает с предохранителей. И Сёко ему не указ: он сам разберётся со своим дискомфортом из-за алкогольного отравления и сам разберётся, когда у него заканчивается постельный режим. Взрослый мальчик.       Обходя засыпающих сидя алкоголиков на верандах, шарахаясь от повозок и изредка проезжающих машин, спустя не меньше часа, Годжо вновь возвращается к салуну Сукуны и ни капли не сомневается в себе. Только теперь он пойдет в тыл, к чёрному выходу салуна. Годжо даже сейчас, вновь вернувшись на чужую территорию, успел придумать свой план, который прольёт свет на все тайны: Годжо дождётся Мегуми с вечерней смены. И раз в салуне приглушён свет и он особо шума не слышит, пацан решился закрыться пораньше, — если Годжо не потерялся во времени, то сейчас девять вечера.       Годжо перепрыгивает коновязь, поправляет шляпу и прислоняется к соседнему зданию салуна и только сейчас слышит чьи-то негромкие похвалы, ласковые фразы, улюлюканье и лай собаки. Годжо выглядывает через угол: тот самый Мегуми, что облил его хуёвым виски, довольно миленько чешет пузо белой собаке и даёт ей со второй руки небольшое лакомство. Поднимает собаку приказом — и собака садится беспрекословно, за что получает очередную вкусняшку.       Нет, собаки в его планы вообще не входили. Годжо уже машинально лезет к кобуре, но она пуста, и ругается себе под нос, и тот отзывается глухой болью.       Надо пацану отдать должное: собака не выглядит измученной или растерзанной, как люди вокруг. У неё густая белая шерсть, чистые лапы и счастливый взгляд. Она радостно виляет хвостом перед Мегуми, длинной шерстью с него взбивая дорожную пыль. На ней хороший кожаный ошейник с табличкой, где выгравирована кличка. В темноте не разглядеть. Мегуми ласково шепчет ей что-то неразборчивое, чтобы только ей слышно было, и обнимает за мохнатую шею, прижимая к себе.       Годжо размышляет: прямо сейчас одолжить у соседнего алкаша револьвер с одной пулей — явно для себя — или выйти на переговоры насчёт опиума. Вести переговоры Годжо умеет лучше, чем Сёко, хоть она и доказывала триста раз обратное. В своих способностях он никогда не сомневается: не в его характере себя ущемлять и принижать. Он себе такое не позволяет, так и никому не позволит.       Но Сукуна жирное исключение из правил. А исключения созданы, чтобы подтверждать правила.       Годжо пригнулся, спрятался за углом, выдохнул, мысленно подбирая слова, чтобы пацан на него псину не спустил. Надо включить дипломата. Иначе опять, блять, появится Тодзи и начнёт защищать сынишку, и уже явно не оставит сломанным только нос. Но Годжо не находит никаких намёков на присутствие Тодзи или Сукуны; Мегуми занят только собакой, а рядом с ними стоит телега с алкоголем, которая утром была у главного входа. Пробовать и дальше здесь пойло он не станет: спасибо, не понравилось, организм до сих пор выводит эту хуйню из себя. Наверное, моча конская и то полезнее, чем то, что подаёт в баре этот малыш.       Годжо поднимает с земли толстую палку, отряхивает её от грязи и задумывается, как бы разговор начать без риска откушенных яиц такой псиной. Палка нужна как минимум чтобы отвлечь, а как максимум не дать собаке себя укусить, предлагая её взамен ноге. Сжимает палку, опять выглядывает через угол: Мегуми спокойно разговаривает со своей собакой спиной к Годжо, говоря ей, что она быстро учится.       Годжо ждал всего. Практически всего, что могло случиться в данный момент, даже блядского метеорита. Но он не ждал, что прямо со спины на него нападёт другая собака и начнёт вырывать из руки палку. Псина уже не белая, а чёрная, и размерами первой собаке не уступает; псина повалила его на пол даже с учётом того, что Годжо бросил палку подальше от себя. Собака сразу же встала над Годжо и стала громко гавкать и рычать, пуская слюни.       Годжо не сказать, что испугался: он охуел. И Мегуми не мог не услышать лай своей собаки, а там уже и увидел Годжо и то, что Годжо её не бьет.       Мегуми хмурится, но не злится: он отзывает свою собаку и та покорно слушается, оставляя Годжо в покое, и подбегает к хозяину. Мегуми берёт её за такой же ошейник, как у первой, и командует сесть. Годжо пересекается с Мегуми взглядами. Знакомы уже, нет смысла представляться.       Мегуми держит собак возле себя. Годжо смотрит снизу, на уровне грязи, и фыркает: встаёт с места, отряхивает себя, и собаки начинают лаять на него за резкие телодвижения. Годжо и Мегуми разделяет приблизительно десять метров. Пацан смотрит с хладнокровием, но избавляться от своего обидчика не спешит. Пока что.       — Подойдёшь ближе — спущу на тебя обоих, — он демонстрирует ему то, что держит ошейники не всей рукой, а указательными пальцами.       Годжо не любит, когда его тычут в собственное дерьмо. А еще Годжо не любит, когда его загоняют в рамки.       Ухмыляется в лицо Мегуми, делает шаг вперёд. Мегуми тут же убрал руки, но собаки без команды остались на месте.       — Последнее предупреждение.       — Ладно-ладно. Я поговорить пришёл.       — В очередной раз? — Мегуми положил ладони на головы своим животным, поглаживая меж стоящих торчком ушей. — Я не собираюсь с тобой разговаривать.       — Я пришёл извиниться, — Годжо наигранно-виновно выставляет руки вперёд, показывая, что он безоружен. — За поведение своё. Я серьёзно! Мне правда жаль, не хотел задеть чьи-то чувства.       Мегуми скептически сощурился, улавливая лживые нотки, и повёл головой. По сути, если быть прям до конца откровенным, то Мегуми не то чтобы прям реально обиделся на этот злоебучий жест, а на сам факт того, что на него, как на правую руку Сукуны, кто-то посмел не так посмотреть. Сукуна за такое убивает сразу. Стоит назвать внешние черты обидчика — и он уже объявляется мёртвым через два часа как максимум вместе со своей семьёй. Этот человек на автомате покойник. Но Сукуна Годжо отпустил.       И у Мегуми сотня вопросов к такому поступку любимого. Он Сукуну знает как никто другой и то потому, что Сукуна позволил себя узнать. Так сказать, сделал одолжение.       Сукуна держит на коротком поводке абсолютно всё. Поэтому Мегуми не сказать, что злится на Годжо. Нет… он озадачен, что в нём такого, что Сукуна его не убил к чертям ебаным.       И накроет план Годжо большой пиздой в отместку:       — Извиниться? А за что конкретно?       — Ну, эм? Что задел тебя и твоего отца?..       Мегуми выжидающе смотрит на него, но собак успокаивает.       — Мне необходимо поговорить насчёт опиума.       — Дай угадаю… с Сукуной?       — В точку, пацан! — щёлкает пальцами Годжо, подмигивает. — И перед ним тоже извинюсь. Он, кстати, в салуне?       — Нет.       — Опять врёшь?       — Нет.       Годжо закатывает глаза, демонстративно бьёт себя по лбу и томно стонет. Собаки почему-то не реагируют.       — Мегуми, ну я извинился, мне серьёзно жаль, окей? Вот веришь или нет, но мне насрать, что вас связывает. Я приехал сюда наркотики продавать, у вас опиум каждый третий курит, мне нужно обсудить с ним условия. Прекращай ломаться, ну?       — Дядя, мне это ни о чём не говорит. Хоть покажи мне свой опиум — нуль информации для меня, — Мегуми щурится. — Именно из наших мало кто употребляет, так что сомневаюсь, что Сукуне понравится, что я с тобой разговариваю на заднем дворе его салуна.       — Вау, м-м, ого, а ты разговорчивый, так и знал! — Годжо ухмыляется, подмигивает и поправляет шляпу. — Кстати, вы не особо зуб на меня точите? Типа, я достоин вашего снисхождения?       — Нашёл, кого спрашивать. Это тебе прямиком к Сукуне.       — Отлично! И где же он?       — У тебя за спиной.       В подтверждение слов его хлёстким ударом впечатали в стену салуна.       План Мегуми был прозаичен: тянуть время, пока не придёт возлюбленный.       Сукуна знает один принцип: тело, прижатое к стене, не сопротивляется.       — Я знал, что мы ещё увидимся, щенок.       Годжо то ли по привычке, то ли в перспективе истошно выдыхает и смотрит на Мегуми. Тот смотрит на Сукуну оценивающе. Сукуна одет так же: чёрный жилет на голое тело да джинсы с сапогами со шпорами. В полумраке татуировки стали еще отчётливей. Сукуна мощно давит ему на лопатки весом, заставляет выгнуться, чуть ли не раком встать, и его красные глаза смотрят на торчащие из-под шляпы белые волосы. Эти блядские волосы, которые щекочут гиппокамп.       Годжо чувствует, насколько силён Сукуна физически: его хват можно сравнить с Тодзи, но в силе Сукуны спрятано что-то ещё, что не поддаётся объяснению; что-то, что не заключается в накачанных мышцах, правильном питании — о котором и речи быть не может — или в рефлексах. Годжо может сравнить их силу: Сукуна давит, как гидравлический пресс, на кости и мышцы, и они не хотят сопротивляться. Сукуна схватил его худые запястья в одну свою руку, вытянул вверх, чтобы даже не посмел ринуться, и засмеялся.       Но Годжо берёт себя в руки и заглядывает через плечо, где его встречает самодовольное лицо Сукуны. Годжо не видит резона сопротивляться: против двух собак и вооружённых морд у него нет ни шанса.       — Какая встреча, здравствуйте, — ехидничает Годжо, понимая, что его план сработал в сотый раз. Гений. — А я в гости. Опять. Снова.       — Я всё слышал, не нужно повторяться. Вновь к Мегуми лезешь?       — Но я же не просто так к нему лезу, если что. Не могу тебя я просто так отпустить, опиум продать-то нужно.       Опиум продать, говоришь. Без проблем, щенок.       Сукуна недобро улыбается ему в затылок и тут же разворачивает Годжо лицом к себе, отпускает. От резкой смены позы в глазах немного потемнело. Сукуна не слишком, но ниже ростом, его мышцы компенсируют это. В голубых охуевших глазах Сукуна замечает невъебенное эго, слабоумие и отвагу. Годжо вблизи смазлив: слегка обгоревшая кожа, белёсые ресницы, тонкие белые брови и наглая энергетика. И всё это умещается в ёбаном поставщике опиума, который дважды уже успел привлечь его внимание?       А люди с характером это то, что его пиздец как стимулирует; это то, от чего Сукуна намертво отвык. Он отвык от диких лошадок на своей территории: все должны быть прямо под ним и заглядывать ему в рот. Поэтому его высокомерие вопит ему, что он должен подковать этого коня. Если этим не занялись его родители, этим, блять, займётся Сукуна, и он найдёт в своем плотном графике на Годжо времечко.       У Годжо же есть все основания, чтобы ровнять Сукуну с собой.       У Сукуны есть все основания, чтобы начать Годжо подыгрывать.       Сукуна отходит от Годжо на три шага, позволяет ему растереть свои запястья и перевести дух. Сукуна прячет руки в карманы, многозначительно кивает ему на чёрный вход салуна и проходит первым, — Мегуми молча отпустил их, видя, как Сукуна на него смотрел, и не посмел вставлять комментарии по этому поводу. Тем более, кто они друг другу, чтобы за это предъявлять? Правильно: никто.       Годжо проходит мнительно в салун, дверь захлопывается. Чёрный вход как раз около бара, видимо, всегда на замке. В салуне все стулья подняты на столы и бар идеально вылизан, аж дерево блестит: Мегуми постарался и сделал отменную генеральную уборку. На барной стойке красуется полупустая мятая пачка Marlboro и начатая бутылка виски Glenfarclas. Что здесь делал Сукуна — одному чёрту известно.       Годжо сглатывает ком, ещё раз проверяет нос. Всё в порядке.       Сукуна знает: ожидание праздника круче самого праздника.       Сукуна спускает стул у барной стойки, кивает на него, и Годжо молча садится, находясь от него буквально в паре сантиметров. Годжо не боится его и даже не подумывает, но сам факт, что подпустил к себе так близко, не может не шокировать. Шляпу с головы не снимает, а сам сидит в паре стульев от места, где его отхуярил Тодзи. Сукуна достаёт сигарету, подкуривает зажигалкой из кармана и щёлкает крышкой. Закурил — значит, диалог обещает быть долгим и содержательным. Годжо смотрит на него, сидя вполоборота, и Сукуна выглядит чертовски охуенно прямо сейчас. Годжо заправил белую чёлку под шляпу, чтобы не мешала созерцать эстетически-эффектное зрелище курящего Сукуны, облокотившегося на бар.       На пальцах, которые держат сигарету, миллион литров людской крови, кишок, языков, ушей. А его уши слышали сотни просьб о пощаде, триллион молитв, столько же предложений отдать что-то из имущества — даже собственных жён, — лишь бы не убивал. Лишь бы не забирал возможность жить дальше в смеси дерьма, мочи и мокроты.       Сукуна смотрит на него, пытается тщательно проанализировать. Но его гордость шепчет ему, что гордость белобрысого ничем не хуже.       Годжо хочет взять Сукуну голыми руками.       Сукуна же просто хочет Годжо взять. В свою ебучую коллекцию.       — Я слушаю.       — Что именно ты хочешь услышать? — спокойно отвечает Годжо.       — Про опиум твой, не тупи, — огрубевшим из-за дыма голосом парирует Сукуна.       — Чистый, вкусный, тяжёлый и чертовски дорогой, — Годжо игриво щёлкает пальцами перед ним, но тот прикола не вкурил. — Ладно. У меня с собой есть образец, могу показать.       Сукуна закусывает сигарету, протягивает ладонь. Ему уже просто интересно, насколько далеко он сможет зайти и долго ли сможет огрызаться у него в гостях. Поэтому Сукуна сделает всё, чтобы Годжо было комфортно. Он ведь гостеприимный хозяин, по-другому никак.       Годжо достаёт из заднего кармана зиплок со светлым желтовато-коричневым порошком и кладёт ему в ладонь. На его запястьях кольцевые татуировки. Сукуна сразу же приступил рассматривать зиплок, стряхивать крупицы со стенок, покуривая. Он специально не отходит от Годжо, а наоборот, старается быть теснее, напрягая своим присутствием. Ибо нехуй, щенок.       Сукуна хмыкает, никак не комментируя наркотики. Он всего лишь поворачивается к Годжо боком, облокачивает локоть на стойку и делает вердикт по поводу и опиума, и поставщика, и ёбаной официантки.       — Слушай, а пока ты ехал сюда с блядского Сан-Франциско, у тебя вообще логичный вопрос не образовался в голове?       — М-м, тебе уже всё рассказали про нас?       Ну, Сукуна в состоянии сам составить логическую цепочку. Конечно, сначала унизит Тодзи, а потом просто спросит Мегуми, о чём был разговор.       — Тему не своди.       Годжо нахмурился, посмотрел в потолок, будто там будет ответ, и отрицательно качнул головой.       — Нет? Мозги от жары отсохли?       — Возможно. Но я правда не догоняю.       Сукуна поможет догнать: высыпал сразу же весь опиум на пол. Мегуми ещё раз помоет пол. Ему, блять, несложно.       Годжо резко выдохнул, Сукуна отбросил зиплок за барную стойку.       — Ты вообще не думал, что я могу и не согласиться работать с долбоёбом вроде тебя? Ты не думал о том, что я могу тебя пристрелить? Нет? Не думал? А если твою подругу по кругу пустил бы? Ты на серьёзных щах приехал сюда, чтобы меня уговорить продавать с тобой наркотики моим людям?       — Ага, — искренне и ни разу не пиздёж. — Наркотики тебе и твоим людям. Ты вообще их видел?       — Видел. Но ты не переживай за людей, которым на тебя фиолетово, — Сукуна двигается ближе, оказывается впритык, сгибаясь над стойкой в свободной позе. — Ты бы лучше за свою задницу переживал, потому что таких смазливых тут разбирают, а иногда и живыми не возвращают.       — Что, не привыкли к красавчикам?       Сукуна ему в ответ лишь ухмыляется. Да, ты чертовски охуевший и смазливый. И твой рот будет натянут, как и пиздливый язык.       Сукуна самая важная шишка штата — выше него только губернатор — и он не может сказать, почему, глядя на Годжо, в нём бушует демон. Эта наглая сука бесит его, но это очень приятное тягучее чувство. Для Сукуны нет тех, кто был бы несокрушим: человек всегда сломается или физически, или психологически, если приложить некоторые усилия. Но ломать людей с точки зрения психики гораздо веселее, а процесс реабилитации может не закончиться. Дороже всего стоит то, что ничего не стоит.       Годжо докажет в первую очередь себе, он, блять, самоутвердится, что его комплекс отличника ни разу не комплекс, а ёбаное достоинство. Его гордость размером с Тихий океан ни разу не хуже Сукуны и его навыков. Он выполнит миссию лучше всех, и Сукуна даже его имени не узнает. Тогда посмотрим, кто остался в дураках.       Годжо сделает гораздо умнее: он пойдёт танком на Сукуну, и Сукуна сам расскажет ему, где пальцы. Годжо никогда не будет избегать опасностей: он нырнёт в самое жерло, и выигрыш будет за ним. Одно дело — наебать ребёнка конфеткой и машиной, а другое дело — наебать основное лицо бандитской группировки, которая грабит поезда и стирает мелкие города и деревни. Сукуну никто не знает. Что за концепт у него в голове — животрепещущий вопрос человечества. Но в салуне, стоило ему увидеть это окровавленное избитое личико, что-то ёкнуло у него в голове. Что-то серьёзное улетело в кювет прямо в моменте. У Сукуны натура такая: подстраивать всех под себя вплоть до высших чинов. Для него нет тех, кто может быть выше него: для него есть только те, кого он переиграет и уничтожит. Прогнёт под себя. Сделает своей марионеткой.       Он тысячу лет этим занимается и столько же будет. Ему никогда не надоест ломать игрушки и обзаводиться новыми.       — Хорошо, уговорил, я подумаю над твоим предложением стравливать гражданских опиумом. Но я предпочитаю работать только с профессионалами своего дела. Сечёшь, к чему веду?       — Я профессионал, можешь во мне не сомневаться.       — Это хорошо.       Сукуна тут же хитро щурит глаза и снимает с Годжо шляпу из телячьей кожи, кладёт на стойку, и ему в глаза бросаются эти самые волосы. Годжо пошёл против течения, открывает двери без стука, и Сукуна с величайшим удовольствием не позволит ему утонуть. Он искушён этим поведением, этими голубыми глазами и наглой мордой, поэтому ни за что не станет себя ущемлять: он выравнивается, кладёт руку на чёлку Годжо и заглядывает ему в глаза, чтобы рассмотреть в них уязвимое место. Но он не находит там ничего, кроме дерзких сносок, гласящих о слишком многом. Годжо внутренне сжался от дразнящих пальцев в волосах, но артачиться не стал. Он подарит Сукуне ощущение доминантности и позволит ситуации взять верх, если того требует план.       У Годжо очень выразительные голубые глаза, они явно его визитная карточка. И это ёбаное напряжение сейчас пустит у Годжо кровь из носа.       — Но профессионалы обязаны подтверждать это. Чтобы и дальше зваться ими.       — Как раз удачно прошёл недавно подтверждение квалификации, — пальцы ползут дальше по голове, заползают на макушку. — Неужели я произвёл на тебя хорошее впечатление?       — Неоднозначное. Но ты и не старался.       — Мне стоит извиниться?       — Не-а, нет необходимости, — пальцы легко массируют корни волос. У Годжо рефлекторно расслабляются плечи и спина. — Знаешь, хочу тебя просветить, но с фантазией у меня всегда было хорошо, мне об этом даже собственная мать говорила, и я придумал один метод, благодаря которому мы сможем стать дружным альянсом.       — А если не секрет, что с матерью?       В качестве наказания Сукуна больно сжимает его волосы у корней. Да, это надо будет повторить в другой обстановке.       — Я её убил. Считаю, убийства делают семью крепче.       Годжо от ступора давится слюной и откидывается на спинку стула; Сукуна тянет назад.       — Она была права полностью насчёт моей фантазии: я убил её станнером. Видел же такие пистолеты с выдвижным стержнем, да? Одного выстрела в голову под правильным углом хватило, чтобы она подыхала долго и мучительно, как самый настоящий скот.       Пальцы сжимаются сильнее; подбородок Годжо уже смотрит в потолок.       — Эта сука прощения не заслужила, а ты — ещё можешь.       Годжо дрожит, как хвостик трясогузки. Не то от пиздеца, не то от давления в голове.       Сукуна приближается к нему ближе и вдыхает аромат. Мускус, ужасная отстойная вода из местного водохранилища и отсутствие средств гигиены. Годжо пахнет специфически и навязчиво. Сукуна никогда не хотел бы иметь такой парфюм. Блеванёт от первого же пшика. Годжо дышит носом, красные радужки напротив изучают голубые переливы в его глазах, Сукуна желает взять всего и сразу и прямо сейчас. Сукуна убеждается ещё раз: он пополнит свою ебаную коллекцию.       Поэтому грубо разводит худые ноги в стороны и становится между ними, обозначая свой категоричный настрой. Сукуна хочет видеть, как именно Годжо начнёт стонать, как именно его небесно-голубые глаза будут закатываться от щенячьего восторга и боли. Как он будет выгибаться, пока будет держать его за эти блядские волосы.       И Сукуна знает, как подарить себе незабываемый праздник:       — Завтра здесь вечер покера. Начинается в девять, заканчивается по завершении ставок, — Сукуна говорит шёпотом, чтобы Годжо специально вслушался. — Считай, ты приглашён от моего имени. Будешь как главный гость торжества, только мы никому об этом не скажем.       Годжо начинает легонько мандражировать.       — Можешь принести опиум и им делать ставки, я не против. Если я, конечно, не лишил тебя последних граммов, щеночек.       Годжо знает себе цену. И эти манипуляции с ним просто так не сработают.       — Но я не хочу приглашать тебя просто так, на всё есть цена.       Сукуна на мгновение оттягивает белые волосы вниз. Годжо открывает глаза от боли.       И тут же охуевает: ему в лицо смотрит его же пропавший револьвер. Его Миротворец. Что за хуйня?       Годжо сглатывает слюну, и Сукуна увидел это по движению кадыка. Да, сука, сработало.       Сукуне даже его имя не требуется, чтобы издеваться над ним как душе угодно.       — Узнаешь своего Миротворца? — узнаёт. — Да-а, как ты понял, он у меня.       — Откуда…       — Отобрал у Тодзи. Мне нужнее.       Сукуна овладеет им полностью. От револьвера до воли.       Ведёт револьвером выше по кадыку прямиком на подбородок, огибает обгоревшие щёки и уши, ведёт дулом по холёному лицу.       И тут же взводит курок прямиком у виска Годжо.       — Ты выиграешь трижды в русской рулетке. Трижды, не меньше.       Что?       — И только тогда я пущу тебя в свой салун ещё раз. Как и твою ебучую подружку.       У Годжо загуляли желваки, засуетились руки, и он попытался отстраниться, но Сукуна уловил это и опять натянул волосы. Сукуна знает, за какие, сука, ниточки дёргать.       Сукуна оставляет волосы Годжо в покое, открывает барабан, встряхивает его, и на руку падает единственная пуля сорок пятого калибра. Она и прострелит Годжо голову.       Годжо смотрит на пулю. Пуля смотрит на него.       Пытается сделать вид, что всё идёт по плану.       Сукуна засунул пулю обратно в барабан, трижды прокрутил и вручил Годжо рукояткой вперёд, взводя курок. Сукуна так же стоит между его разведённых ног, маячит перед лицом крепким прессом, чёрными татуировками и знает, какой сейчас стресс испытывает щеночек. Годжо принимает свой револьвер без понятия, убьёт ли он своего хозяина. У револьвера идеальное железо, идеальная рукоять и идеальный спусковой механизм, которому не помешает ни грязь, ни трава. И за него отвалят тут больше трёхсот зелёных.       — Я верю в тебя, ты сможешь. Давай, рискни.       Сукуна с истинным наслаждением посмотрит, как от Годжо или судьба отвернётся, или единственная пуля в барабане спасёт его мозги от вылета наружу. Но Сукуну устраивают все исходы ситуации.       Даже если этот чёрт выживет, он не расстроится.       Годжо нихуя не трус, даже если напротив стоит Сукуна. Он не ссыкло, и его идеальный план сделает всё за него.       Его план позволит ему избежать эксцесса.       Поэтому он уже целится себе в висок.       Нажимает на спусковой крючок.       И на весь салун прозвучал пустой звук пружины.       Пуля не в этом заряднике.       — Ещё два, не медли, щенок.       Ещё два.       Из Годжо выбиваются остатки воздуха, и он ловит на себе надменный взгляд: Сукуна ждёт результата игры. И если бы Сукуна хотел, чтобы у Годжо не было никаких шансов, то заполнил бы барабан полностью или дал бы сто попыток. Не стоит даже сомневаться, но если бы Сукуна хотел, то лишил бы Годжо жизни на первой же встрече.       А когда он хочет, он может всё.       Годжо не до конца осознаёт, что происходит. Барабан характерно щёлкает, пока крутится, Годжо останавливает и прислоняет к виску. Нажимает на крючок.       И во второй раз пуля не здесь.       Сукуна злорадно улыбается и тут же в качестве аперитива хватает Годжо за загривок, и тянет к себе, демонстрируя своё моральное превосходство.       На ладонях Сукуны всегда может поместиться больше, и он в силе стереть в порошок любые амбиции.       Годжо чувствует: спина мокрая полностью.       — Сукуна… да ты же издеваешься надо мной.       Сукуна виду не подал, что его только что назвали по имени, а не по прозвищу.       Этот щенок напрочь охуел.       — В точку, ковбой. А ты чего ждал? Цветов и фруктов?       — Я не буду делать это третий раз…       — Будешь, сука, ещё как будешь, иначе живым отсюда не выйдешь. Если не рулетка ёбнет тебя, то это сделает мой крупнокалиберный друг, — сжимает волосы сильнее. — Прокручивай барабан в третий раз. Профессионалы доводят дело до конца, если ты не знал.       Сукуна пиздит эго Годжо ногами. Ведь уязвлённая гордость лечится труднее сломанных костей.       Годжо прокручивает барабан долго, секунды три, и сам останавливает. Прислоняет к виску. Сукуна держит его за волосы, и Годжо чувствует на губах его равномерное дыхание. Сукуна бешено хочет почувствовать великолепие, как будет пуля резать его череп.       Годжо переосмыслил план, который, походу, прямо сейчас его и убьёт.       Нет, не убьёт.       В третий блядский раз зарядник был пуст. Повезло и в третий раз.       Револьвер падает на стойку. Рука отнялась. Желудок от пиздеца мутит. Какой мрак.       Годжо начало трясти, язык онемел, глаза заволокло маревом. Пальцы дрожат так, словно их со всей силы ударили битой с гвоздями. Осознание, что только что случилось, пришло со страшным опозданием: его нервы атакованы чудовищным стрессом, желудок сжимается, разум — в глубоком шоке. Сукуна чувствует это и видит, упивается такой реакцией и успокаивает его, будто он оберег от злого зла, и гладит Годжо по щеке ласково, любя. Себе забирает его страх, ужас происходящего. И тут же прикладывает руку к подбородку, вынуждает поднять красивые глазки на себя. Сукуну по-чёрному распирает от страсти заставить это тело кровоточить и умолять.       Но нельзя.       Годжо страшно колотит. В ушах набатом ебашит сердце, которое уже эхом отзывается по всему салуну. А потом что-то звякнуло: он только что смог наебать Сукуну и выиграть трижды в русской рулетке.       Сукуна и не предупреждал, что с ним будет легко сотрудничать.       — А я ведь говорил тебе, что ты всё сможешь.       Старая зажившая травма.       — На тебя смотреть одно удовольствие… ты пропотел, как чёртова сука.       — Ты…       — Ну-ну, тише, — перебил прямо в губы. — Не стоит так надрываться, ты ведь достоин моих поздравлений: ты только что получил амнистию на вечер покера. Довольно своеобразно, не спорю.       Годжо с трудом глотает слюну; движение пришлось по ладони Сукуны.       — Но цель всегда оправдывает средства, да?       Годжо рефлекторно хватает Сукуну за руки, и тот горячий, как кипячёный чайник. Его кожа слегка покрыта потом. Годжо не может сформулировать ни одного вменяемого слова: из него лезут только рваные гласные или отборный мат. А ещё потихоньку начинает болеть голова и давать о себе знать отравленный желудок.       Годжо гениальный стратег.       Сукуна прижимается вплотную, телом к телу. Годжо откидывается на спинку стула, но чужие горячие руки не дают отстраниться. Гений хочет выпить воды, выйти на свежий воздух и поговорить с Сёко.       Хотел ли Сукуна, чтобы Годжо сам себя убил? И да, и нет.       Он бы провернул это ещё раз. И ещё, сука, раз. Даже если потребуется заполнить барабан полностью. Даже если бы дал свой револьвер в руки Годжо. Если Тодзи не в состоянии нарыть на белобрысого информацию, Сукуна сам разберётся, как её получить. И неважно, какими методами: важен результат.       Сукуна приподнимает ошарашенное лицо, сжимает щёки и тянет на себя.       И тут же с чёрного входа со скоростью выстрела влетает недовольный Мегуми, не давая Сукуне выполнить начатое. Мегуми хмурит брови, вскидывает недовольно руки, и Годжо от хлопка дверью отрезвляется разом. Давящая атмосфера распадается сразу, стоило Мегуми подойти по-деловому ближе.       Сукуну от злости начинает потряхивать не хуже Годжо. Убирает руки, бесится на Мегуми за вторжение. Парень видит рассыпанный опиум, упавшую на пол сигарету и мужчин, которые находятся в опасной близости, — это когда чтение по губам превращается в страстный поцелуй. Ну, превратился бы, если бы не чьи-то дурной тон и незнание банального этикета. И за необразованность придётся расплачиваться.       Сукуна просто ненавидит, когда его цацки идут против него. Он это страшно ненавидит.       — Я закрываю салун через пять минут.       — Мне от этого что? — желчно бросил Сукуна.       — Тебе ничего, а его, — кивает на Годжо, — за дверь.       — Эй… я на этот раз могу и без посторонней помощи выйти. Мне как раз на воздух хочется, понимаете…       — М-м, да? — оживился Сукуна. — Тогда поторопись собирать шмотьё. Наша аудиенция подошла к концу, и сейчас начнётся абсолютно другая.       Сукуна не заметил, как его горячая кровь уже начала переполняться раздражением. Он потерял к Годжо всякий интерес и даже не смотрит на него, а смотрит прямо на Мегуми, в его синие глаза и бесится, что пацан стоит с ровной осанкой и даже не извиняется за свой дурной тон.       И Сукуна начал отсчёт, когда можно оторваться.       Раз. Семейка в сборе. Годжо понимает, что надо срочно покидать сомнительный консилиум и выбираться на свежий воздух.       Два. Годжо медленно встаёт с нагретого места. Сукуна одаривает его кротким взглядом и подмигиванием. Годжо не нужно слов, чтобы прочитать послание: завтра я тебя жду, щеночек.       Три. Годжо возвращает на голову шляпу, прячет револьвер в кобуру и задним ходом покидает салун через чёрный вход, по-дурацки махая им рукой.       Его план сработал как часы.       Дверь захлопывается.       И Сукуна срывается, как разъярённый зверь: в одно резкое движение хватает Мегуми за трепетную шею и большим пальцем вдавливает кадык. Сукуна обожает эту шею, но именно сейчас она просит, чтобы её сломали надвое. Мегуми своей реакцией выдал, что к подобному выпаду абсолютно не был готов. Рука вытянута ровно по оси и не дрожит.       Сукуна будет доминировать над тем, что ненавидит.       А он ненавидит, когда ему мешают, когда его не слушаются и когда идут против него. Он никогда в жизни Мегуми не любил, не любит и не будет любить, что бы мальчишка ни сделал, что бы он ни придумал. Любви негде рождаться в нём, всё утоплено в желчи и в отраве, которые уже стали для Сукуны родными. Он под пальцами чувствует, как напряглась кожа, как сердцебиение начало набирать обороты, словно у животного перед забоем.       В синих глазах растёт страшная паника.       А Мегуми каждый раз надеется, что это всё когда-то изменится.       — За этот день ты успел трижды меня разочаровать, — Сукуна невообразимо зол. — Трижды, блять, трижды. Гордись собой, ты ведь поставил ёбаный рекорд, Мегуми.       Мегуми хватается за удушающую руку, просит отпустить, но Сукуна не слушается и больно впечатывает Мегуми в круглый стол. От напора стол немного съехал с позиции. Стулья содрогнулись. Сукуна только припугивает отбившуюся от рук цацку, но цацка запаниковала раньше времени.       Сукуна с обожанием относится к Мегуми, всегда и везде парень будет истинным источником силы, истинным кислородом, но Сукуна никогда не будет хвалить излишнюю храбрость.       Сукуна никогда не простит неповиновение. И самонадеянный мальчишка получит наказание за преступление как следует.       — Ты забыл, что ли, что не имеешь никакого права с кем-то разговаривать без меня? — Сукуна тут же резко вклинивает свою ногу между ног Мегуми, прижимает коленом в стол. — Ты забыл, кому принадлежишь?       — О чём ты… он сам приходит, — Мегуми пытается жалобно оправдаться. — Ты же знаешь, мне никто не нужен…       — Солнце моё, конечно же я знаю, что ты мне верен, — Сукуна тут же валит его на стол, больно ударяя лопатками об поверхность, — но при этом я ненавижу, когда ты меня расстраиваешь. Я, блять, просто ненавижу, когда ты создаёшь поводы для этого. Ты ведь солнце моё, моё. Ты понимаешь меня?       Положительным ответом служат мокрые глаза. Мегуми знает лишь одни отношения: абьюзивные отношения с Сукуной. К здоровому и не стремился. В сильных руках Сукуны самый лучший мальчишка, за его непробиваемой обороной, в его королевском покровительстве.       Рука на шее сжимается. Сукуна полностью контролирует подачу кислорода. Мегуми всё ещё хватается за руку, просит отпустить. Но проблемы индейцев шерифа не ебут.       — Запомни простую истину: я убью всех, кто посмел тебя касаться. Я убью всех до единого, кого ты считаешь врагами, попросту всех…       Сукуна нависает над ним, прижимается ближе между худых ног и робко целует Мегуми прямо в губы, но тут же отстраняется. Он рассматривает божественную красоту прямо в своих руках.       Сукуна будет сдувать с него пылинки, но не любить.       — Не надо слёз, я ни за что не убью тебя, нет-нет… Я с лёгкостью переломаю тебе ноги, отобью почки или оставлю инвалидом на всю жизнь, если надумаешь уйти от меня или полюбить другого. Боже, да у тебя попросту слёз не хватит рыдать от боли, а твоего уёбка не найдут даже разыскные службы. Считай, что я тебя предупредил о плачевных последствиях.       Вновь горячо целует. Сукуна в аффекте.       — Но даже при таком раскладе не думай, что у тебя есть право врываться в мои планы. Никогда, никогда не думай об этом, даже не смей. Ты ничего в этой жизни не поменяешь без моего разрешения. Ты всегда понимаешь меня с полуслова, так ведь, солнце моё?       Мегуми знает это лучше, чем таблицу умножения.       Спорить нет ни сил, ни воли — Сукуна всё отобрал за считанные секунды. Мегуми кивает устало головой, как позволяет поза, и из глаз льются реки слёз. Слёзы заползают в уши, оставляют влажные дорожки. Горечь перекрывает у Мегуми все возможности, кроме возможности подчинения. Он всё ещё безмерно Сукуну любит.       И будет ему потворствовать сполна.       Слёзы отражают слабый свет салуна. Мегуми не стесняется и плачет так, будто кто-то уже умер. У Сукуны, может быть, совесть и мучается от этих слов, но явно не так, как надо бы. Он много раз цыкает на такие крокодильи слёзы, отрицательно кивает головой и успокаивает свою ипостась. Кладёт свои руки ему на румяные влажные щёки, которые так любит целовать, кусать, тискать и бить, и тут же страстно целует Мегуми в губы. Его губы сухие, тонкие и потрескавшиеся, и Сукуна не устанет их целовать. Но он целует его так, словно и не извиняется за своё скотское поведение, а наоборот добивает лежачего.       Эти потрескавшиеся губы, которые никому в жизни Сукуна не даст поцеловать, кроме себя, отвечают ему так же опьяняюще и торопливо, как и он сам. Мегуми помнит каждый прожитый с ним день до мелочей.       Сукуна никогда не подарит искреннюю любовь, о которой пишут в детских сказках, которые отец ему не читал. Сукуна расскажет ему свои сказки, покажет свои царства и свои сокровища, о которых никто и никогда не догадается даже на другом континенте. Сукуна положит весь Мир у его ног, убьёт каждого, кто обидит его, даже если это будет его собственный отец. Сукуна свергнет любое лицо, принесёт любые подарки ему в постель, всегда зацелует по утру и будет с ним купаться в утренних солнечных лучах. Но Сукуна никогда не будет интересоваться, чего же на самом деле хочет от него Мегуми, когда получает Мир у своих ног, хороший секс или крепкие объятия, которые каждый раз могут стать последними.       Сукуна всегда поддерживал Мегуми, когда его ругал отец.       Сукуна помнит Мегуми ещё с совсем юных лет, когда тот смотрел на него снизу вверх надменно, недоверчиво, играясь с отцовским пистолетом на предохранителе.       Именно такой мальчишка и забрал сердце Сукуны в свои владения. А потом Сукуна решил, что мальчишке можно называть его по имени. Ему ведь можно всё. Почти всё.       А потом Мегуми и сам внезапно влюбился.       Мегуми не нужен ни Мир, ни дорогущие подарки, ни лживые ласковые слова. Влюблённому всегда нужна лишь одна единица: простая, но такая нужная взаимность.       Которую Сукуна никогда не даст.       Потому что ему откровенно похерам, чего там хочет его влюблённость.       Солёный поцелуй превращается во что-то неприятное из-за зубов. Сукуна отпускает влажные щёки и с жутким грохотом сбрасывает со стола деревянные стулья. Мегуми уводит голову назад, чтобы разорвать поцелуй, но Сукуна следит за губами и не позволяет отстраниться. Он подхватывает своё солнце за бёдра и тащит прямо к своим бёдрам, упиваясь мальчишкой, как наркотиком. Мегуми приступил расстёгивать его ремень, путаясь в собственных пальцах, и Сукуна отстраняется от непослушных губ каждые три секунды, чтобы вдохнуть побольше воздуха.       Синяка на шее не будет — Сукуна об этом позаботился.       Сукуна не знает, сколько Мегуми успел выплакать слёз и как у него на это хватило соли.       Сукуна в состоянии дать Мегуми всё, абсолютно всё от начала до конца, но он никогда не даст ему то, в чём Мегуми по-настоящему нуждается.       Это его солнце. Только его солнце.       И ничьё больше.

***

      — Эй, боец, ты в порядке?       Сёко вернулась в приподнятом настроении в снятую ими комнату на задворках того, что ещё двадцать лет назад можно было назвать отелем. Она осматривается в поисках Годжо, но его нет ни у плиты, ни на кровати. Зато из ванной комнаты едва заметно горит свет: электричество хоть и есть, но напряжения едва ли хватает, чтобы поддерживать оптимальную освещённость.       Годжо действительно оттуда и выглянул, повиснув на дверном косяке, и устало махнул рукой в качестве приветствия.       — Я бы не назвал это порядком.       Годжо выглядел на редкость херово: весь растрёпанный, с голым торсом и дрожащий так, будто всё время её отсутствия даже не разгибался над тазиком или унитазом. Кажется, ему стало ещё хуже.       Сёко подбежала к Годжо, чтобы проверить температуру, приложив ладонь тыльной стороной ко лбу, а потом и к шее. Нет, у него нет жара, он даже не горячий, но он ужасно пропотел и явно не из-за несуществующей температуры. Сёко мельком оглядывает это двухметровое недоразумение с ног до головы, пытаясь оценить тяжесть состояния, но сбитое и шумное дыхание даёт понять, что что-то не так.       — Умойся и возвращайся в постель. Я принесу сменную одежду, а эту можешь отнести в прачечную завтра, если не хочешь вовсе от неё избавиться, — она взяла его ладонь в свою, подмечая, что он не перестаёт дрожать. — Ты выпил таблетки, которые я тебе оставила?       Годжо отрицательно мотает головой и стискивает зубы. Он прекрасно знает, что Сёко ему ни за что не враг, но он никак не может заставить себя признаться, что весь вечер шастал по городку и вновь заглянул к Сукуне в гости, а потом трижды выиграл свою жизнь, — она прибьёт его нахрен за такой безрассудный перформанс. Только Годжо за такое наименование своего поступка обидится: у него выстроен долгосрочный и очень перспективный план, который раз и навсегда перевернёт ход игры. Сёко придётся это принять — у неё нет выбора. Но пробежка в таком незавидном состоянии от салуна до отеля едва не отправила его на тот свет: сердце вот-вот вылетит через горло от выброса адреналина. Последствия отравления из-за ёбаной непереносимости никуда не делись — Годжо повело на месте так, что он едва не свалился Сёко.       Она молча придержала его за пояс и провела до кровати, помогая улечься на продавленный матрас, в котором тихо похрустывали то ли ржавые пружины, то ли клопы. Их комната не отличалась комфортом или люксовым обслуживанием, но они и не имеют права возникать по этому поводу: у них есть роли, которые нужно исполнить до конца. Годжо, конечно же, блевал, прежде чем уйти к Сукуне: об этом свидетельствует переполненный таз. Сёко без проблем уносит его в ванную и возвращает уже чистым. В конце концов, это не самое омерзительное, чем ей приходилось по жизни заниматься. Годжо сворачивается клубочком, как провинившийся кот, и протирает лицо.       — Сёко.       — Чего?       — Спасибо тебе, — Годжо говорит тихо и быстро перехватывает её руки. — Прости меня, что втянул во всё это дерьмо, ладно?       — Снизошёл до благодарности? — она язвительно ухмыльнулась, но не стала выбираться из хватки и начала гладить Годжо по предплечьям, пытаясь успокоить его и снять напряжение. Годжо сейчас особенно уязвим и даже не пытается скрыть этого от неё. — Начни почаще думать о своей безопасности если не ради меня, то ради себя. И не стоит больше пить без крайней необходимости: ты можешь быть крутым и без этого.       Годжо слабо улыбается и притягивает её ближе к себе, заставляя сесть рядом, и утыкается щекой в живот. Она хладнокровная, временами сварливая, но по-своему заботливая и верная. Сёко на данный момент для него самый близкий и единственный друг. Она всегда слишком много делает для близких, но никогда об этом не напоминает.       Годжо обнимает её за талию, чувствует тонкий запах сигарет, алкоголя и мужского парфюма. Странно. Это не его аромат.       — Ладно, я постараюсь. Но мне стало немного лучше, честное слово. А чем это ты сегодня занималась?       — Револьвер тебе купила. Немного другой, двойного действия, но так даже лучше, — Сёко кладёт свои руки на его макушку, поглаживает белые волосы аккуратно, а не как некоторые личности. — Между прочим, тот папаша, что разбил тебе нос, и держит оружейку.       — М-м, и что? — Годжо недовольно морщит больной нос и надувает губы — он всё равно не простит Тодзи.       — Тодзи рассказал мне, что шериф может помочь наладить контакт с человеком, через которого мы будем «поставлять опиум». Шериф этот, кстати, оказался весьма приятной личностью, несмотря на свою работу в таком месте. Я думаю, что он здесь единственный без ветра в голове.       — И что ты подразумеваешь под приятной личностью? Он, что, подвёз тебя до дома?       — Ну… да. А ты откуда знаешь?       Годжо тут же глянул на неё с хитрым прищуром, хмыкнул и вновь положил свою голову ей на колени.       — Теперь понятно, почему ты пахнешь мужским ароматом, ещё и светишься вся, как софит. Неужели так в душу запал местный шериф?       Сёко смутилась и шлёпнула Годжо по плечу. Он и не против: есть за что.       — Ничего такого, что могло бы порадовать твою развратную душонку, не было. Просто, пока ты тут прохлаждаешься, я пытаюсь наладить связи. Не много ли ты на себя берёшь, дорогуша?       — Ну, как бы тебе сказать… — Годжо отстраняется на всякий случай и в предчувствии чешет затылок. — Обещай мне, что ты сейчас меня не ударишь.       — Вот теперь точно ударю.       — Ладно, тогда… ладно.       Годжо приподнимается и из-под матраса вытаскивает свою кобуру, которую заранее туда спрятал, не зная, как Сёко отреагирует на его вечерние похождения. Она сразу замечает торчащую рукоятку его Миротворца, который, по словам Тодзи, был безнадёжно проёбан. Сёко не знает, как реагировать, потому что прямо сейчас ей хочется и похвалить Годжо, и придушить.       Она изучает револьвер. Тот самый.       Сёко проверяет барабан: одна пуля. Но Тодзи же вытряхнул барабан…       Сёко хмурит брови и внимательно смотрит на Годжо. Тот кожей ощущает её возрастающий гнев.       — Что это?       — Мой револьвер, который я вернул на родину.       — Где ты был?!       — У Сукуны.       — Что ты только что сказал?..       — Ты же сама говорила, что усилия должны соответствовать результату, а результат у меня блестящий, — Годжо выставляет в сдающемся жесте руки, надеясь спастись, но Сёко по-прежнему смотрит на него убийственным взглядом. — Завтра в его салуне вечер покера, и мы с тобой приглашены. Я выбил нам лазейку!       — Ты вообще не понимаешь, что творишь…       — Мы выбьем куш благодаря мне.       — Да мне то же самое сказал и Нанами, Сатору… у нас один и тот же результат, — она морщится и отбрасывает на тумбу кобуру с револьвером, задевая нетронутые таблетки и стакан с водой. — Только я… ох, мой Бог.       У Сёко заканчиваются слова, поэтому она в отчаянии отвешивает ему качественный отцовский подзатыльник, даже не спрашивая разрешения. Такой, что Годжо опять вспоминает, что бывает, когда люди разочаровываются в нём.       Детские травмы — они такие.       — Не смей так больше делать. Не смей! Ты роешь себе могильную яму, но падать в неё мы будем вдвоём. Пообещай мне прямо сейчас, что ты больше никогда не будешь действовать настолько безрассудно!       — Сёко…       — Мы должны вернуться домой живыми, и меня не волнует, что именно ты там планируешь в своей гениальной голове. Ты играешь с огнём, и это очень плохо закончится!       Годжо моментально оборачивается к ней полубоком и берёт её руки в свои, складывает, тянет на себя и смотрит ей в глаза, пытаясь понять, чем он заслужил такого недоверия, ещё и от лучшей подруги. Не опять — снова.       Снова в него не верят. Снова ему не верят. И это больше не может продолжаться.       — Сёко, что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне. Даже если я не уйду живым, уйдёшь живой ты, я сделаю для этого всё. Всё будет хорошо, тебе просто стоит мне довериться, поверить в меня и в мои силы, и мы достигнем нашей цели. Сукуна уже в моих руках, он пойман на крючок. У меня получилось с ним… поговорить, договориться.       Сёко знает: когда её просят не волноваться, это значит, что от неё что-то скрывают. Что-то очень и очень паскудное.       — Как ты?..       Годжо не станет ей говорить про русскую рулетку: она его тогда этой же одинокой пулей и пристрелит. Но дрожь сразу вернулась назад и Сёко почувствовала это.       — Револьвер был у него, взял у Тодзи. Я смог поговорить с ним, если это вообще можно назвать диалогом, и он отпустил меня… но это неважно. У нас с тобой одинаковая информация, а это значит, что мы идём по верному пути. У нас всё будет хорошо, Сёко. Завтра сгоняем по делам, посмотрим, что там твой неотразимый шериф придумал, а я постараюсь ему довериться и ничего не испоганить.       Сёко смотрит на него и понимает, что сама начинает дрожать; Годжо крепче стискивает её тёплые руки.       Некоторые вещи — люди — никогда не меняются. Никогда.       — У нас точно всё хорошо, Сатору?       — Лучше, чем ты думаешь.       Сёко хочет ему верить, потому что, по сути, ей больше и некому верить. Поэтому она вырывает руки и тянет его в объятия, крепко сжимая за плечи. Годжо опешил, но ответил, нежно приобнимая её в ответ и приглаживая растрёпанный хвост. Она ему верит, и Годжо очень сильно это ценит.       Но Сёко знает: пытаться убедить безумца не делать безумные поступки — само по себе безумие.       — Хорошо, ты убедил меня. Не знаю, чего в итоге мы добьёмся, но я пойду за тобой.       Годжо улыбается и не находит ответа. Он утыкается носом ей в стык плеча и шеи, медленно моргает. Дрожь в объятиях с Сёко спадает быстро, будто и не было вовсе. Всё обязательно наладится.       — А у тебя случайно не будет поесть? — он ненароком спрашивает, чувствуя усилившийся голод.       — Есть два яблока. Шериф поделился.       — М-м, я понял тебя, — наигранно-осуждающе простонал Годжо, на что Сёко устало выдохнула.       — Не начинай. Я могу ещё чай заварить, но сахар, сам знаешь, здесь на вес золота. Могу за кружкой рассказать, как всё прошло.       — С огромным удовольствием выслушаю и сам расскажу всё.       Годжо знает: доверие — штука тонкая. Без него не бывает долгого и плодотворного сотрудничества.       Ни с кем.