Close But No Cigar

      Зелёные глаза смотрят с полным непониманием того, как такой пиздец вообще мог произойти.       В стареньком здании достаточно холодно для середины лета. Раннее утро и рамы, скреплённые честным словом, этому только способствуют. На секционных столах лежат три ещё свежих трупа, один из которых вообще едва узнаваем. Тодзи явно не это ожидал увидеть, бросив приёмную дочь в больнице и примчавшись вместе с Мегуми обратно на всех парах. Зенины, конечно, сообщили, что дело срочное и не терпит отлагательств, а Цумики не сдохнет так быстро, но в подробности не вдавались.       Тодзи закуривает прямо в секционной, при коронере, но никотин не помогает. Сам коронер с полным спокойствием смотрит на тела, доставленные в течение суток одно за другим. Не первые и не последние лузеры, которым рано или поздно посчастливилось бы здесь оказаться.       — Я всё вижу и понимаю, но почему умер он?       Тодзи даже смотреть не нужно, чтобы понять, кто интересует Юту Оккоцу: тот самый изуродованный до неузнаваемости труп — труп Сукуны. Если бы не характерные татуировки по всему телу и ошмётки волос розовато-ржавого оттенка на том, что осталось от головы, пришлось бы потратить больше недели, чтобы установить личность. Тодзи мог бы вечно смотреть на труп этого ублюдка, но его радость была омрачена смертью шерифа — единственного друга, который многого ещё в жизни не успел. Всего два дня назад Нанами праздновал тридцатилетие, а теперь лежал с дырой в черепе и ждал вскрытия. Тодзи привёз ему из Нового Орлеана пару бутылок хорошего французского алкоголя и книгу рецептов, но мертвец их уже не оценит. Какая жалость.       Тодзи прячет в задний карман смятую пачку любимых Lucky Strike и зажигалку, поворачивается к коронеру. На Оккоцу длинный габардиновый макинтош чёрного цвета, тяжёлые ботинки и шляпа, скрывающая широкими полями небрежно остриженные тёмные волосы. Он только с улицы, где то начинается, то прекращается дождь. Оккоцу — старый приятель Тодзи. Их познакомил Нанами, когда Юта ещё был студентом и обучался по направлению судебной медицины.       Оккоцу — единственный, кому похер на всех в этом гнилом городе, потому что он ни на кого здесь не работает: ни на Сукуну, ни на Зенинов. Оккоцу на посту коронера не первый год и видел вещи гораздо, гораздо хуже. Мало что способно его удивить, но зловонное кровавое месиво на секционном столе вызывает толику ужаса даже у него.       — Вечеринка, — мрачно ответил Тодзи. — Всё пошло по пизде.       — Ну, об этом я и сам догадался, знаешь ли, — снисходительно усмехнулся Юта. — Ты был там? Помнится, ты частый гость на подобных мероприятиях из-за поисков доступной ласки легкомысленных женщин. Неужто в этот раз не пошёл?       — Я слишком занят, чтобы посещать такую блевотную хуйню. Моя дочь тяжело больна, — грозно парировал Тодзи, сжимая сигарету зубами и выдыхая дым через нос. — К тому же, птички напели мне о разборках между «демонами» и мандоглазыми ублюдками. Даже если бы я и был там, то не стал бы рисковать зазря и драться в одиночку против сотни вооружённых имбецилов.       — А я-то думал, что тебе плевать на количество врагов.       — Может, я и наёмник, но не еблан.       Справедливо. Оккоцу перестаёт иронизировать и снимает с себя верхнюю одежду, аккуратно накидывая на напольную вешалку у двери. Он достаёт из шкафа застиранный медицинский халат и надевает на себя перед тем, как накинуть поверх длинный резиновый фартук и завязать за спиной. Оккоцу включает воду в металлической раковине и тщательно намыливает руки. Да уж, он явно не рассчитывал на такое дельце прямо перед заслуженным отпуском. Сегодня на его столах лежат не те люди, которые могли бы так просто умереть.       — Я был на местах преступлений, но осмотреть тела смог только сейчас, да и то мельком, потому что тебя ждал, — Юта перебивает шум воды, продолжая натирать руки мылом. — Из-за разборок между группировками сюда едва не нагрянули федералы. Уголовному делу быть, но вопрос лишь в том, по каким доказательствам прокурор будет составлять обвинение. Я взял с собой орудия убийств, чтобы сделать необходимые анализы, но вскоре они отправятся на баллистическую экспертизу. Если отправятся.       Оккоцу выключает воду и насухо вытирает руки полотенцем.       — Уже сейчас я могу предположить, что смерть Сугуру Гето наступила в результате повреждения ствола головного мозга. Перелом в районе первого шейного позвонка, но детальнее без вскрытия не скажу. С Кенто Нанами всё гораздо проще: видимые повреждения тех же структур, что и в первом случае, но уже в результате огнестрельного ранения. Входное отверстие на задней стенке глотки, выходное у основания черепа. В магазине его служебного пистолета не хватает трёх патронов, а размер входной раны полностью соответствует калибру.       Тодзи докуривает сигарету в один момент. Юта дезинфицирует руки спиртом и выразительно приподнимает брови.       — Но вот он… Кости черепа деформировались настолько, что найти все части уже не получится. Мозговой и лицевой отделы разбиты на мельчайшие осколки. Если б не кирпичная крошка в ранах и сам кирпич, я бы подумал, что его голова побывала в дробилке. Сукуну Рёмена убил обладатель поразительной физической силы. Также в области плеча была обнаружена глубокая колотая рана, затруднявшая движение сустава. Но, как ты понимаешь, не она стала причиной смерти. Подробности уже после вскрытия.       Тодзи в такое заключение, мягко говоря, не поверил.       — Ты меня совсем за идиота держишь, Юта? Меня ебёт не рана в его плече, а как вообще кто-то умудрился такого уёбка убить. Ты, блять, его при жизни видел? Как ты вообще можешь с таким серьёзным ебалом говорить про какой-то блядский кирпич? — Тодзи уже готов ему врезать, но вместо этого всего лишь швыряет окурок в импровизированную пепельницу из консервной банки. — У тебя есть грёбаный диплом и дохуище опыта, а ты, блять, заливаешь мне про кирпич! Да у него в крови стопроцентно какой-нибудь яд, просто сдай её на проверку.       — За экспресс-анализы будешь платить из своего кармана, Тодзи? Я уже отправил образцы знакомым в лабораторию, но первые результаты будут не раньше вечера. Ливень подпортил улики, поэтому расследование может затянуться. Но не это самое главное: город лишился двух ключевых фигур и одного посредника. Когда мелкие отбросы узнают об этом, одной перестрелкой не обойдётся. У тебя не так много времени, если хочешь прибрать власть к рукам. Так что отбрось своё недоверие и послушай ме…       — Невозможно! Этого подонка невозможно убить всего лишь ебучим кирпичом.       Тодзи всё ещё не может поверить, что Сукуна настолько дёшево подох.       Тодзи можно понять: Сукуна всегда имел какое-то незримое преимущество, испортившее не одну жизнь. Даже его бесхребетный сынуля защищал эту падаль, умоляя не мешать их великой любви. И Сукуна пользовался этой лазейкой: играл с Тодзи, как кот с полудохлой мышью. Изощрённо унижал, ломая гордость куда болезненнее, чем кости. Тодзи даже не мог ничего вякнуть в ответ, потому что чувствовал вину перед сыном — единственной родной кровью. Вот только эта «родная кровь» до сих пор его ни во что не ставит.       Оккоцу присыпает тальком руки и натягивает плотные анатомические перчатки до середины предплечья. Он подходит к первому столу, где лежит Гето, и аккуратно отодвигает ворот ханьфу, повторно рассматривая следы насилия на шее: фиолетово-багровые кровоподтёки и широкую странгуляционную борозду, пролегающую под нижней челюстью. Гето совсем не выглядит мёртвым, поскольку почти всегда был так разукрашен. Его глаза прикрыты, на лице виднеются синяки, оставленные Сукуной, расслабленные руки лежат вдоль тела, а смольные волосы с проседью свисают с края стола. Но стоит только пошевелить его голову, как она беспрепятственно принимает любое положение, словно её ничто не удерживает.       Процессы разложения уже запущены, хоть внешне трупы и выглядят ещё свежими. Скоро появится трупный запах, а пока в секционной витает лишь смрад крови и сигарет. Оккоцу переключает внимание на небольшой зиплок, в котором лежат пули, извлечённые из ран в коленях.       — Сугуру и Кенто были найдены в одном кабинете. У первого огнестрельные ранения обоих коленных суставов, размер которых, как и пули, совпадают с ранениями второго. Думаю, именно их не хватает в магазине. Не знаешь, что могли не поделить эти двое перед смертью?       — У тебя сегодня день нонсенсов, Юта? — мрачно отзывается Тодзи. — Кенто ни за что бы не стал стрелять в своего дружка. А по поводу коленей… Сукуна когда-то сломал Сугуру одно, после чего кости неправильно срослись и тот плотно подсел на собственный товар. А Кенто подобной хуйнёй не страдал и просто не мог этого сделать.       — Оригинальный способ лечения, но на дружеский жест не смахивает. Я знал Кенто немало лет, и я полностью согласен с тобой в том, что на него это не похоже. Но факты говорят об обратном, и тебе придётся принять это, Фушигуро.       Тодзи не остаётся ничего, кроме как снова достать сигарету и молча закурить. Тем временем коронер ещё раз осматривает повреждения и продолжает:       — Я понятия не имею, что именно там произошло. Сугуру успел потерять много крови перед смертью, и причиной её была не механическая асфиксия. Он умер быстро и раньше, чем Кенто, а вот всё, что происходило до… Демонстративные пытки перед казнью — не иначе.       Тодзи облокотился на стену около раковины и стряхнул в неё пепел. Юта возвращает ткань ханьфу на место, но вскрывать не спешит: всё довольно очевидно. А Тодзи всё ещё не согласен, но уже не спорит.       — Гораздо больше меня поразил наш шериф, — Оккоцу тут же подошёл ко второму столу, справа от Гето. — Застрелился своим же пистолетом. И ради чего? Сначала колени ему «подлечил», потом голову себе… Вот только что в ней было, раз он сделал такое?       — Что за хуйню ты опять несёшь? Будто не знаешь, насколько он набожный. А за суицид небесный старикан не хвалит, поэтому исключено, — не особо вежливо напоминает Тодзи. — Кенто бы скорее товар Сугуру попробовал или его самого, но не убил бы себя. Прекращай бросаться умными словами и начинай работать, Юта, иначе ни цента не получишь.              Юта вопросительно приподнимает бровь, но контратаковать не спешит. Только иронично усмехается, отходя от стола.       — Я сказал что-то смешное?       — Ты платишь мне деньги, чтобы эти умные слова превратились в красивое заключение. Но даже так я не могу поспорить с доказательствами, — Юта стоически игнорирует пассивную агрессию Тодзи. — Я был на месте преступления, видел изначальное положение тел и…       — И на что ты, блять, намекаешь?       — Я могу врать федералам и прокурорам, но не себе. На теле Кенто не обнаружено следов борьбы: он полностью чист, за исключением огнестрельного навылет в глотке. Служебный пистолет был найден совсем рядом, и отпечатки на нём только его собственные. Кенто совершил суицид, — Юта смотрит Тодзи в глаза, — нравится нам это или нет. Не забывай, что ты находишься здесь в качестве свидетеля, а не моего оппонента. Если лепёшка из головы твоего босса так сильно тебя подкосила, старик, — можешь выметаться.       Ну да.       — Притормози, Оккоцу! Я пытаюсь не выиграть спор с тобой, а навести на золотую мысль: это слишком подозрительно. Нанами никогда бы не навредил тем, кого считал друзьями. Ты должен знать об этом. Он никогда не был крысой или шестёркой, за что и заслужил уважение людей. Его жизненные принципы никакой пиздец не способен сломать. И ты, блять, видел бы это, если б каждый раз не съёбывал в поисках места, где больше платят. Мы оба работали на Сукуну, но Нанами это не сломило.       — Тебе ли говорить о поисках места, где больше платят, старик Фушигуро? Моя Рика сейчас нуждается в деньгах не меньше, чем твоя приёмная дочь. Уж извини, что я поставил благополучие моей семьи выше твоих хотелок.       — Ещё слово в том же духе, и я сломаю тебе челюсть, Юта, — процедил сквозь зубы Тодзи, с намёком хрустнув пальцами.       — Неприятно, не так ли? — Юта внимательно посмотрел на него. — У твоей Цумики хотя бы больше шансов.       Больше шансов…       Юта прекрасно понимал состояние Тодзи, хоть у него и не было ни родных детей, ни приёмных. Его семьёй была только жена, оставшаяся в Хьюстоне умирать. Первая и единственная любовь — Рика. Маленькая хрупкая женщина, которая безуспешно борется с ангиосаркомой уже долгое время. Непростительно долгое для такого слабого организма.       Его дорогая Рика не смогла попасть в тот ничтожный процент излечившихся, даже лишившись ноги. Болезнь вернулась и медленно, но неотвратимо пожирала её, несмотря на лечение. Оккоцу брался за любую возможность заработать, переступая и закон, и друзей. Любые лекарства, любые методы. Всё ради самого крохотного шанса на её выздоровление.       Юта никогда не признается себе в том, что этих шансов больше не осталось, и после закрытия дела обязательно вернётся к ней. А пока он просто делает вид, что задумался, и оборачивается к столу с останками Сукуны.       — Что ты знаешь о своём боссе?       — Чё? — Тодзи реально не поверил в настолько быструю смену разговора.       — Расскажи мне о нём всё, что ты знаешь. Друзья, хобби, имущество, любовники.       Тодзи пришлось хорошенько задуматься.       — И нахуя тебе такие подробности?       — Это моя работа, если ты не забыл. Тело Сукуны было найдено на помойке между складами по правой стороне от I-35. Если бы не местные работяги, полиция бы долго его искала. Неподалёку были найдены ещё двое: молодые девушки, тела которых сейчас в другой лаборатории. Они были убиты из того же оружия, что оставило свой след в кабинете, — Оккоцу поднял перед собой зиплок с горстью пуль, которыми пытались открыть дверь. — Магнум сорок четвёртого калибра. Начинка для того монстра из нержавеющей стали — любимца Сукуны. Такое оружие не для каждого, верно? Всё говорит о том, что Сукуна был в обоих местах. Но не ради девчонок же он лично притащился в такую глушь?       — Ну… У него повышенная физическая сила. Я, конечно, в армрестлинге с ним никогда не соревновался, но уверен, что он бы выиграл, — Тодзи не знает, насколько для Оккоцу это очевидно. — Он был быстрее и ловче, хоть навыки стрельбы ничем от моих не отличались. Отлично умел убеждать и шантажировать. В остальном… Да хуй знает. Он — мудак. Очень, нахуй, хитрый мудак.       — Ты сам-то на него добровольно работаешь?       — Работал. Добровольно-принудительно. Неважно как и почему, но много лет назад я проебался. Сукуна дал мне возможность вместо пули в лоб: хорошие условия для детей и работу. А в итоге постоянно задерживал плату и отсылал в другие штаты по всякой маловажной хуйне. Больше ничего примечательного. У меня были свои причины водиться с ним.       И Тодзи никогда этого не скрывал. Может, он и меркантильная мразь, но ради семьи готов на всё.       — А Нанами?       — Слишком любил этот уебанский город и его жителей. Думал, что защитит всех подобным образом. Потом ещё этот Сугуру появился…       — Остальные?       — Сами как-то тянулись… Из подозрительного разве что губернатор. Может, Сукуна его за яйца держал — не ебу.       Пазл перед Ютой постепенно начинает складываться:       — Он долго и настойчиво пытался попасть в кабинет, потому и выпустил столько пуль в дверь. Всё помещение облицовано древесиной из самых плотных и твёрдых сортов, и, каковой бы ни была физическая сила, сломать такой кусок дерева не так уж и просто. Первый владелец позаботился о том, чтобы кабинет превратился в своего рода сейф. Я забыл упомнить ещё один труп, принадлежащий женщине из местного борделя. Махито, если не ошибаюсь. Убита из оружия Сукуны. Её тело уже описано и во всю эту картину совершенно не вписывается.       Тодзи внимательно слушает и начинает верить.       — Сукуна что-то или кого-то искал. И Махито этим «кем-то» явно не была. Видимо, Кенто и Сугуру застали его за убийством этой женщины. Кажется, последний даже пытался её спасти: на месте преступления был найден верхний обломок нефритовой шпильки, которой, предположительно, и была нанесена рана в плечо Сукуны. Нижний обнаружить не удалось. Не исключено, что основные повреждения были получены Сугуру именно после этого. Сукуна убил его голыми руками: на запястьях были обнаружены характерные царапины. Фрагменты кожи из-под ногтей жертвы уже в лаборатории — это вопрос времени. Но почему шериф не попытался остановить их? Не просто же застрелиться он туда пришёл.       — У Кенто было три прощения. Слышал об этом?       — Что ты имеешь в виду?       — «Снисхождения Сукуны» — я так называю. За сильный проёб чёрт ставил полезного человека на счётчик. С Кенто случилось то же самое, потому что не прибил вовремя эту суку китайскую — Сугуру. Что там было потом, я не в курсе, но этот раз, похоже, стал третьим. Сукуна знал о том, что Кенто религиозен, вот и заставил его совершить самоубийство: впихнул дуло в рот и спустил курок. А до этого добил «ошибку».       — Чтобы удержать чужую руку в нужном положении, потребуется немало сил, но, как я уже говорил, на запястьях Кенто отсутствуют необходимые следы. Мне очень жаль, старик. И… тебе не кажется, что мы по-прежнему упускаем что-то важное?       — Например?       Юта хорошо понимает, насколько извращённые, блять, планы, строил Сукуна прямо в ходе «битвы». Снова смотрит на его изувеченный труп, но тот по-прежнему не вызывает сострадания. Последний раз они виделись около трёх лет назад, когда Оккоцу только пытался получить должность коронера в этом округе. Тяжёлая болезнь Рики уничтожила все накопления, что достались в наследство, а денег за сомнительные подработки перестало хватать. Тогда Сукуна насмешливым тоном отказал, ссылаясь на отсутствие должного опыта. Хоть Сукуне и было похуй на него: ему попросту не понравилось, что коронером на его территории пытается стать не его человек. После такого отказа Оккоцу пришлось прибегнуть к менее радикальным методам и обратиться за помощью к старому приятелю — Нанами.       Оккоцу и без того был наслышан о Сукуне, потому, как и любой вменяемый человек с рабочим инстинктом самосохранения, избегал любых встреч с ним. Но, получив долгожданную должность, Юта всё равно был вынужден познакомиться с ним чуть ближе. Сукуна не был в восторге от того, кто всё-таки получил назначение за его спиной, но причин для устранения не было. Ему оставалось только «по-дружески» подъёбывать при встрече перспективного работника, поручая очередное задание. Оккоцу приходилось подделывать результаты и заключения в пользу Сукуны, а потом и многих других, чтобы заработать больше. Они быстро нашли общий язык: Юта готов был выполнить любое поручение за скромный гонорар, который уходил на реабилитацию его драгоценной Рики. Послушный и эффективный — пусть и немного мрачный — исполнитель, о котором только можно было мечтать.       Кто бы мог подумать, что сам Двуликий когда-нибудь окажется на его секционном столе? Юта бы с радостью вскрыл Сукуну ещё живьём за те страдания, что вновь пришлось пережить Рике из-за задержек по оплате его работы, а значит, и её лечения, за утраченный последний шанс. Но даже в этом его кто-то опередил. Кто-то, кого они так бездарно упускают из виду.       Какая злая ирония.       Оккоцу бы с радостью превратил его череп в кровавое месиво собственной рукой. Простым кирпичом или тяжёлым кейсом, полным медицинского инструмента, — неважно. Но он всего лишь убирает мешающие лацканы испорченного красного пиджака и продолжает смотреть на раздробленную голову с каким-то тёмным наслаждением. Их загадочный мистер Икс хорошо постарался.       — Например, ещё одного человека. Того, за кем Сукуна и отправился в пригород. При более детальном осмотре я заметил, что в кабинете велись поиски. На слое пыли остались следы того, как двигали предметы на верхних полках. На деревянном экране под окном остались царапины. Кто-то отодвигал его и явно находил сейф. Правда, при обыске он был закрыт, а о пропаже, как ты понимаешь, сообщить уже некому. Я уверен, что что-то исчезло, иначе Сукуна просто бы занялся лечением плеча. Наш вор покинул кабинет по старой системе тоннелей, но проверить это получится только тогда, когда шкаф наконец-то демонтируют. Оригинальное устройство для входа безнадёжно сломано.       — Я догадываюсь, кто ещё там побывал.       — И кто же?       — Поговорим, когда будем совсем одни.       В тишине тлеет сигарета Тодзи, с улицы доносится неразборчивый скулёж и шмыганье чьего-то сопливого носа. Юта оглядывается на окно, за которым только занимается рассвет, и неодобрительно хмыкает.       — Твой сын, что ли? — спрашивает в лоб, повернувшись к папаше. — С чего бы он так расклеился?       — Мне откуда знать? Он трупы видел. Может, с ахуем так справляется, — Тодзи всегда был до тошноты грубым и циничным. — Или из-за Нанами ревёт. Даже боюсь представить.       — А успокоить не хочешь? — упрекает Юта. — Твой ребёнок, как-никак.       — Ему не двенадцать, чтобы я сопли ему подтирал, — Тодзи тушит сигарету и смывает её вместе с пеплом. — Займись лучше своей работой, если тебе нужна моя подпись на свои бумажки.       Оккоцу не стал дальше терзать вопросами папашу и просто усмехнулся в ответ, возвращая своё внимание на трупы. В происходящее до сих пор верится с трудом, но этот пиздец уже свалился на их головы, вынуждая пересмотреть все планы на будущее. Тодзи теперь предстоит разбираться с собственной семейкой и оружейным бизнесом. А ещё с постом шерифа. Сколько бы толковых ребят ни было в департаменте, заменить Нанами не под силу никому.       А Тодзи ведь только подумал, что у него всё наладилось и можно наконец-то дышать полной грудью. Сначала начались осложнения у внезапно заболевшей дочери, потом сдохли эти трое. Гето он особо не знал, но этот хитрый уёбок умудрился вернуть Сукуне должок — развязать войну между его «Демонами» и Триадами, которую сам же и сдерживал четыре года. И улаживать это всё придётся Тодзи. Договор с Сукуной расторгнут посмертно, ещё и Мегуми борется со своими эмоциями на улице.       Оккоцу молча избавляет тела от одежды перед вскрытием, раскладывая по большим зиплокам, которые позже отправятся на экспертизу. Он тоже не в восторге от ситуации, потому что не знает, что будет потом. Работать здесь дальше ему вряд ли дадут, так ещё и бывшие люди Сукуны могут открыть на него охоту, когда узнают о том, что их босс после смерти попал в его руки. Оккоцу абсолютно плевать, как будет рушиться эта теневая империя, он всего лишь не хочет попасть под её обломки. Через несколько дней он наконец-то уедет, и ему отчаянно хочется верить, что Рика дождётся.       Тодзи покидает Оккоцу, выбираясь на улицу. Перед глазами предстаёт удивительная картина: Мегуми зарывается пальцами в собственные волосы и смотрит в одну точку перед собой; его плечи подрагивают от рыданий. Тодзи совершенно не помнит, чтобы воспитывал сына тряпкой.       Вот только воспитывал Мегуми не он.       У самоуверенного папаши застревает слюна в горле. Он стоит в трёх шагах от сына, а слов не может найти даже на банальное утешение. Мегуми понимает, что отец стоит позади, но остановить слёзы и заставить себя обернуться не в состоянии. Они должны были оставаться рядом с Цумики до её выздоровления, чтобы наконец-то вернуть её домой и воссоединить семью. Но вместо этого им пришлось вернуться вдвоём. Май через верных людей в Луизиане отправила весточку о том, что их присутствие требуется незамедлительно. На планы был положен огромный хуй.       Уже в морге Мегуми лишился дара речи. В горле застрял противный комок, не позволяя вдохнуть. Он хотел бы и разозлиться, и обвинить кого-то в его смерти, но отец успел криком отправить его прочь. Тодзи даже не пытался скрыть ликование от того, что Сукуна нашёл свой конец именно так.       Внутри что-то болезненно треснуло.       Они никогда не были образцовой семьёй, даже не говорили просто как отец и сын, и Тодзи совершенно не хочется вскрывать эти старые раны. Он, безусловно, любит своих детей, но не имеет и малейшего понятия о том, как с ними быть. Скупой на эмоции наёмник никогда и не думал, что момент для такого семейного разговора вообще когда-нибудь настанет. Он хорошо понимает, что Мегуми уже двадцать и это не то чудо, которому что ни скажи — поверит. Мегуми давно самостоятельный мальчик и понимает всё без подсказок. Была б его мать жива, может, она бы и смогла донести до сына разницу между добром и злом. Смогла бы уберечь от такой модифицированной любви.       Это даже не любовь — ёбаное насилие.       Тодзи всё знал, но не всё было подвластно ему. Его знали и уважали за незаурядный ум и богатый опыт. Боялись из-за превосходных навыков и внушительной силы, но не из-за связи с Сукуной. К нему обращались за советами, благодарили за решение «проблем» и спрашивали о детях. Но, как только дело доходило до этих самых детей, весь профессионализм Тодзи мгновенно исчезал. За всеми попытками выбраться со дна он абсолютно не замечал того, что тащит за собой тележку с яркой надписью «Семейные проблемы» на боку. И чем больше времени он уделял работе, тем тяжелее эта тележка становилась. А Сукуна всегда был рядом с его сыном — Тодзи просто старался этого не замечать — и с насмешливой ухмылкой подбрасывал туда камни.       Тодзи было по-настоящему не до семейного очага: долги, разборки, ложь. Желание хорошо жить и есть каждый день, отвратительные родственники. Папочка и дядюшки всегда считали его бесполезным идиотом — уродом в семье. У Зенинов свой культ знаний и умений: Тодзи просто не собирался подстраиваться под их стандарты. Он сепарировался в восемнадцать, с первой же возможностью сбежать из этого ебучего осиного гнезда.       Тодзи скрывал всё: место жительства, работу, жену, детей. Потому что не хотел похожей участи и для них. Но когда овдовел, превратился в худшую версию себя, которую пришлось принять. Тодзи — чёрствый, сложный, невыносимый и самоуверенный гигант. Но все личины трещат по швам, стоит детям оказаться рядом.       Тодзи садится рядом на ступеньки. Мегуми упрямо не хочет на него смотреть, закрывая лицо руками. Если бы перед ним был не его сын, Тодзи обязательно бы унизил его за бабские замашки. Тодзи не пытается даже приобнять: Мегуми не нужно его фальшивое сострадание.       Тодзи за все пролетевшие годы не помнит и дня, чтобы не сожалел об упущенном времени, что мог бы провести с сыном. Но…       — Ты счастлив?       …блядский Сукуна!       Мегуми оглядывается на отца и смотрит сквозь растопыренные пальцы.       — Вижу, что счастлив. Даже не пытайся солгать, — он надрывно шипит, глядя со злобой. — Я видел твою улыбку там. Что, никак не можешь нарадоваться его смерти? Давай, папа, говори!       Как бы Тодзи ни отрицал это, он всё же в чём-то был с Сукуной схож: одно больное место на двоих.       — Сколько лет ты мечтал увидеть его труп?       — Правда хочешь знать? — Тодзи поворачивает голову к нему.       — Не хотел бы — не стал бы спрашивать.       — Тебе же не нужен мой ответ, Мегуми. Ты и так в курсе.       — Пять лет? Семь? Десять? Сколько, скажи мне, ты ненавидел его и мечтал прикончить?       Тодзи отворачивается просто потому, что не может смотреть в глаза сыну. И всё же с горькой усмешкой выдаёт:       — Восемнадцать лет.       Просто потому, что мечтал об этом целый отрезок своей ёбаной жизни.       — За что?..       — В смысле, блять, «за что»? Ты шутишь? Ты прекрасно знаешь, почему я так к нему относился. Пока я пытался найти денег, чтобы обеспечить вас с Цумики, ты за моей спиной бегал к нему в салун. Ты просто не представляешь, как Сукуне везло, что он самостоятельно тебя возвращал. Со словами: «Хей, Тодзи, ты вообще в курсе о существовании сына? Понимаю, ты у нас занятой, но малой задрал ко мне сбегать. Мне его даже кормить нечем. Что за ужасная безответственность? Может, мне стоит обратиться в социальную службу? Я не записывался ему в папочки». Блять, Мегуми, ты правда ничего не понимаешь? Думаешь, что я ненавидел его беспричинно?       Мегуми отражает горькую отцовскую усмешку на своём лице.       — Кажется, я начинаю понимать, что бесило тебя столько лет.       — И что же?       — Не то, что я порчу тебе нервы своими шалостями, нет. Тебя задевало, что Сукуна был мне ближе, чем ты.       Тодзи никогда в жизни не хотел бы этого услышать, но именно таковой оказалась цена многолетнего и упорного игнорирования семейных проблем.       — Ничего умнее сказать не мог?       — Я сказал тебе правду. И, судя по выражению твоего лица, ты о ней знал. Вот только тебе было плевать. Даже сейчас, когда его больше нет, ты отворачиваешься от меня.       — Мегуми, я никогда от тебя не отвернусь. Но мне сложно мириться с тем, что ты до сих пор не понимаешь, что он с тобой делал. Тебя с детства тянуло к тому дерьму, от которого я пытался тебя оградить, а Сукуна со спокойной душой тебе весь этот пиздец демонстрировал. Ты так проникся этим, что даже защищал его от меня. Просил держать ваши отношения в тайне. Но неужели ты не осознаёшь смысла этих отношений?       — Смысл был в том, что я любил его. И ты даже не представляешь себе, насколько сильно.       Тодзи не может найти подходящего ответа. Слишком много времени упущено, чтоб его слова сейчас что-то изменили.       — Ты ведь знаешь, что Сукуна часто приходил ко мне? — тихо спрашивает Мегуми, вытирая слёзы запястьем.       — Когда это?       — В детстве. Он как-то проболтался после пары бутылок виски, — Мегуми не хотел бы начинать этот разговор, но другого случая, возможно, и не будет: дорогие люди уходят слишком внезапно. — Вы тогда только начали сотрудничать. Ты был слишком занят и оставлял меня под присмотром Махито. Сукуна подстраивался под твоё «расписание» и приходил ко мне почти каждый день так, чтобы не пересекаться с тобой. Тот, кого ты называешь тварью, был добр ко мне.       — Почему ты говоришь об этом только сейчас?..       — Он просил молчать: знал, на что ты способен ради меня. Ты бы убил его, если б узнал об этом. Потому что до сих пор не можешь смириться с тем, что кто-то вроде него мог заботиться обо мне. И в этом весь ты.       — Заботиться? Да ему было насрать на тебя. Он просто искал способ погреть свой хуй, и ты дал ему такую возможность. По-твоему, вот это любовью называется?       — Тебе не понять. Но я и не ждал понимания, — Мегуми шмыгает носом. — В то утро, когда мы должны были ехать к Цумики, состоялся наш последний разговор. Вы меня не разбудили, но я почему-то уверен, что вы не могли не поругаться. Сукуна обещал мне захватить еду с вечеринки и рассказать, как она прошла… А теперь? Смысл во всех его обещаниях, если их больше некому выполнять? Я любил его: он защищал меня, как и ты. Я просил его молчать о нас, чтобы избежать сплетен. Ну, и тебя удержать.       Теперь Тодзи на один процент из ста этого ублюдка понимает.       — Мегуми, ты сейчас говоришь чистую правду?       Мегуми молча кивает головой и грустно улыбается.       — Боже, блять… — Тодзи устало вздыхает и зарывается пальцами в собственные волосы. — Я ведь никогда не думал, что ты всерьёз считаешь этот ёбаный пиздец настоящей любовью. Одно дело — развлекаться в своё удовольствие, и совсем другое — искренне любить кого-то. Пусть и такого мудилу, как Рёмен. Но теперь я понимаю, чем заслужил твою ненависть.       — С чего ты вообще это взял?..       Тодзи непонимающе уставился на сына широко распахнутыми от удивления глазами.       — Ты — мой отец. Каким бы ты ни был, я люблю тебя. Скажи мне, кто ещё стал бы так из кожи лезть ради своих детей? Ты дал нам всё, что мог, исходя из своих ресурсов. Какую-никакую, но семью. Ты не бросил нас, когда мамы не стало. Не все отцы готовы на такие подвиги, знаешь ли. Думаю, ты даже превзошёл себя в заботе.       — Мегуми…       — Ты любил нас. Цумики для тебя родной дочерью стала. Как ты вообще можешь говорить о ненависти? Если бы на том столе лежал ты, я вообще не знаю, что бы со мной стало. Каким бы ты ни был, тебя никто не заменит, — Мегуми неловко улыбается и берёт отца за руку, слабо поглаживая пальцами большую шершавую ладонь. — Несмотря на твою с ним ненависть друг к другу, я всегда знал, что хочу быть похожим на вас. Стать таким же сильным. Может, я и был не лучшим сыном, но я никогда не считал тебя ужасным отцом… Прости, что не смог сказать тебе об этом раньше.       — Мне очень жаль, что так получилось, Мегуми, — Тодзи тут же прижимает сына к себе. — Ты пиздецки дорог мне.       Тодзи затягивает родного в крепкие объятия, компенсируя столько лет бездны. Сын и дочь — единственные люди, с которыми Тодзи делит свою душу. Сукуна никогда бы не смог стать частью его семьи, и Тодзи даже сейчас не станет скрывать, что рад его смерти. Может, после того, как его голову разбили в лепёшку обычным кирпичом, всё пойдёт в гору и чёрная полоса для Тодзи наконец-то закончится. Всё, что скопилось на душе за долгие годы, наконец-то нашло свой выход.       Это именно то, что Тодзи нужно было услышать.       Мегуми всегда умел подбирать слова, чтобы переворачивать чужие миры.       — Ну и ну, а я как нельзя кстати. Прям знал, куда нужно скакать!       Со стороны дороги доносится цокот копыт и чей-то уж очень манерный голос, который просто невозможно не узнать. Тодзи разжимает объятия и видит перед собой… Наою на лошади Нанами. Тодзи охуевает практически так же, как и от вида трёх трупов.       Это что за хуета?       Наоя в своём излюбленном чёрном цвете: от шляпы до сапог с высоким голенищем. В кобуре спрятан револьвер, на лице уже знакомая марлевая повязка на всю левую щёку в сочетании с гаденькой ухмылочкой. Ничего нового, только правая рука почему-то обмотана бинтами почти до самого локтя, да ещё и в таком количестве, что конечность почти потеряла очертания. Красивая пятнистая лошадь подвозит Наою ровно до крыльца: он тянет поводья на себя здоровой рукой.       — А чьи это трупы там прохлаждаются? — задорно спрашивает Наоя, глядя на обоих Фушигуро. — Хотя, судя по личику Мегуми, вам уже поведали, как именно откинулся Сукуна.       Тодзи хватается за деревянную ступеньку, сжимая до побеления костяшек, в попытке компенсировать нарастающий пиздец. Мегуми только успел успокоиться, но внезапный визит Наои запросто уничтожит любое спокойствие.       — Откуда у тебя кобыла Нанами? — интересуется Мегуми, постепенно закипая от подобных новшеств.       — Всякое может случиться, когда оставляешь лошадку без присмотра после смерти, — язвительно смеётся Наоя, прекрасно зная, чьи трупы лежат в судебно-медицинском морге. — Нанами всегда умел выбирать, не так ли? Может, порода у неё и не лучшая, но зато какая эта кобылка послушная. Не вижу ни одной причины не забрать её себе. Ему-то она уж точно без надобности.       — Заткнись, блять, — устало бросает Тодзи, злясь от разрушенной атмосферы. — Ты заявился явно не кражей похвастаться, а мозги выебать. По какому поводу на этот раз?       — Где же твои манеры, Тодзи? Я ещё ничего плохого тебе не сделал, а ты уже начал с наезда. Не по-людски это, братишка.       — Тебя здесь вообще не должно быть, — огрызается Мегуми.       — Вас тоже, но дерьмо иногда случается. Моя милая Май ведь изложила вам суть проблемы? Но это ещё не всё, — ухмыляется Наоя, скалясь. — К тебе, Мегуми, будет отдельный разговор. Так что быстрее вытирай соплишки, нытик.       Наоя выуживает из нагрудного кармана шкатулочку и спрыгивает с лошади. От сапог отскакивает дорожная грязь, цокают шпоры. Наоя стоит на расстоянии вытянутой руки от Тодзи, который сейчас вообще не обещает мирных разговоров со своим кузеном. Тодзи помнит Наою ещё тем беззаботным ребёнком, который видел в нём пример для подражания, но время неумолимо движется вперёд. Дети растут и превращаются в личности, которых или любить, или ненавидеть.       Очевидно, Наоя никогда и не стремился к чужой любви.       Мегуми уверенно встаёт на ноги и вытирает рукавами лицо. Наоя с насмешливой ухмылкой рассматривает племянника и понимает его слёзы, но в нём самом слишком мало эмпатии, чтобы оказывать поддержку. Наоя вообще не считает Мегуми достойным хоть какого-то сострадания: пацан занял его — как сам Наоя считал — честно заработанное место поближе к боссу, забрав себе все почести. Но всё меняется, и настало время получить заслуженное.       Мегуми протягивает ладонь — Наоя кладёт в неё небольшую шкатулку. Сама шкатулочка тяжеловата из-за специфической древесины, но на ней изящно выгравировано название бренда на латыни. Мегуми рассматривает её недолго, открывает.       Два обручальных кольца и две записки.       Мегуми забывает, как дышать.       Кольца идеальные, безумно дорогие: платина и розовое золото. Тодзи смотрит на них и тут же поворачивается к Наое, взглядом требуя объяснений. Наоя начинает истерически смеяться, поглядывая на кузена. От угара сгибается почти пополам, вынуждая Тодзи крепче стиснуть зубы.       — Невъебенных усилий, конечно, стоит подумать, но я дам тебе маленькую подсказку: это — обручальные кольца, — с явным сарказмом тянет Наоя. — Для Мегуми и Сукуны. От сопливых записочек в комплекте ты вообще охуеешь, папаша. Мегуми, а ты знал-то обо всём, не?       Мегуми смотрит на Наою, на кольца, снова на Наою. Нет, не знал. Даже не догадывался.       Тодзи сжимает кулаки.       Мегуми падает обратно на ступеньки, видит на бархатной подушечке хорошо знакомую записку, которую сам же когда-то и написал: всё тот же корявый детский почерк и действительно сопливые признания. На глаза вновь наворачиваются слёзы, не позволяя нормально рассмотреть кольца, которые так никогда и не будут надеты. Какой теперь в них вообще смысл? Он даже не сразу замечает сложенный в трубочку пожелтевший тетрадный лист, прижатый платиновым кольцом. Впрочем, ему уже и не до этого. Эмоции треплют во все стороны и рвут на лоскуты, словно дикие звери. Тоска, злоба, отчаяние…       Ну почему? Почему Сукуна позволил этому всему случиться?       — Где ты эту хуйню откопал? — Тодзи сдерживается из последних сил. — Кто вообще позволил тебе просто так шкатулку забрать?       — Кабинет Сукуны простаивает бесхозный, и зайти туда проблемой никому не станет. Тем более мне, так что я добросовестно покопался в его вещах. Стол выбросил нахуй, ёбнутую коллекцию ушей и тому подобное. Кабинету и банде нужен новый хозяин, и я очень сомневаюсь, что твой сынуля потянет такую должность. Так кто же им станет?..       Наоя гордо наводит палец на себя, но его высокопарный монолог прерывает Мегуми:       — Судя по всему, я.       Тодзи и Наоя оглядываются как один. Мегуми демонстрирует им клетчатый листок, исписанный безобразным почерком. Всё ебаное наследство — деньги, люди, связи, недвижимость, оружие, власть — достаётся Мегуми.       Всего за секунду Мегуми получил абсолютно всё.       Ещё несколько лет назад Сукуна составил завещание, о чём и сообщил в записке, написанной чёрными чернилами. Почерк Сукуны одновременно и уродлив, и по-особому красив, словно старый витиеватый шифр, предназначенный для понимания только Мегуми. Тодзи сокращает дистанцию, вырывает записку из его рук и пробегается по тексту взглядом.       Тодзи может разобрать лишь некоторые фрагменты из-за почерка, но даже от них кровь холодеет:       «Пишу тебе на всякий пожарный, чтобы избавить от лишних домыслов»       «Я знаю, что ты до сих пор таишь мечту стать моей лучшей версией…»       «…но я уже говорил, что с тобой станет, если твоя мечта не иссякнет»       «Ячейка на моё имя. Гендиректор знает, что это будешь ты. Просто возьми паспорт и предоставь старику шкатулку как доказательство»       «…и сестре хоть раз привет передай, что ли, а то помрёт и дело с концом»       «Распоряжайся с умом, моё солнце»       Сукуна продумал всё.       Тодзи ещё не понимает, что им овладело, но бумажка уже скомкана.       — Ты знал об этом? — Тодзи гневно обернулся на Мегуми. — Ты, блять, обо всём знал?       — Никогда.       — Ты — грёбаный наследник всего его дела. Он хотел сделать тебе предложение…       — Читай между строк, Тодзи: Сукуна оценил твоего сынулю в пару грамм блядского сплава. Себе выбрал благородный металл, а ему — дешёвку. Прям подстать.       Мегуми поднимает на него весьма красноречивый взгляд, дающий понять, что совсем скоро его ни одна цепь удержать не сможет.       — Наследник пиздецкого состояния, а не удостоился даже нормального кольца, — Наоя насмешливо поглядывает на Мегуми и делает шаг в сторону от Тодзи. — То-то он вместо тебя мальчиков посимпатичнее поёбывал. А ведь отлично устроился!       — Завали своё ебало, пока не стало поздно, Наоя.       — Зачем? Проблемы иногда стоит обговаривать вслух, братишка. Ты, конечно, достоин похвалы: стойко хранил их секретик. Но правда рано или поздно обязательно выходит наружу. Тебе вообще-то стоит поблагодарить меня за внимательность! Кто знает, что бы было, найди это какой-нибудь уёбок из банды. Как насчёт половины наследства? Мы же всё-таки семья.       Тодзи уже смотрит на Наою. Тот опасности даже не замечает.       — А я всё-таки хочу теперь поглядеть на тебя — шестёрку собственного сына. Или ты и до этого был настолько безвольным дерьмом, что прислуживал ему?       — Наоя, закрой свой ебливый рот. Мы же оба знаем, как ты пытался продать свою жопу подороже, но даже так ты никому в этой жизни не всрался. Нихуя в одиночку не можешь, кроме как о хозяйскую ногу тереться. Только в итоге тебе всё равно хуй на воротник положили. Что заслужил, то и сосёшь.       — А речь сейчас и не обо мне, Тодзи. Но тереться о твоего сынка-подстилку я бы всё равно не стал — слишком грязно. Просто сравни его и Сукуну — да это же небо и земля!       Мегуми сжимает волосы до боли. Кажется, ему не хватает воздуха.       — Просто послушай, это даже звучит абсурдно: Мегуми — босс банды. Второй, блять, Сукуна. Тебе самому-то не смешно?       И такой вот была его — Мегуми — мечта?       — Давай, я просто жажду посмотреть на тебя, Тодзи, как ты газон у его дома будешь подстригать или собачек выгуливать. Загнётся и твой оружейный бизнес, и ты сам из-за своего бесхребетного сынули. Он ведь хуже даже той дешёвой китайской бляди, что валяется в морге, — Наоя поглядывает через плечо Тодзи на взбешённого Мегуми. — Слышь, бездарность ебливая, ты хоть стрелять научился? Сукуна вообще учил тебя защищаться или только обиду глотать?       А теперь его реальность медленно трещит по швам.       — Да уж… А ведь я только сейчас осознал, что этой истории далеко не один год. Не даром же Мегуми был его доверенным лицом чуть ли не с пелёнок. Тодзи, ты ведь подозревал, что сынуля такое наследство отхватит, м-м? Поэтому подложил его под этого ебанутого педофила? Как предусмотрительно! — Наоя с едкой ухмылкой заправляет торчащую прядку за ухо. — И где же твои процентики, что за столько лет накапали? Неужели проебался? И это с твоей меркантильной натурой. Поглядите-ка, даже молчание не спасло. Сам-то хоть его не пользовал?       Ещё совсем немного…       — Ты уже не тот. Растерял хватку, старик! А в детстве я видел в тебе столько силы… Аж вспоминать тошно. Правильно говорят: не сотвори себе кумира. У тебя и сын как баба — «Мегуми». Почему не «Линда»? Он ведь даже сосёт так же.       Да, Тодзи определённо уже не тот, но его удар, пришедшийся на лицевые переломы, не изменился: Наоя оказывается в придорожной канаве, после дождя наполненной — переполненной — грязью. Тодзи теряется в пелене гнева, стискивая зубы: он уже готов разорвать его на кусочки. Наоя с трудом садится, сплёвывая мутную воду, но встать не может. Хватается за перебинтованную руку и с насмешливой ухмылкой посматривает снизу вверх на родственников. Воистину самый заносчивый из Зенинов.       — И на этом ты закончился, тряпка, — усмехается Наоя. — Как же я иногда, блять, жалею, что у нас родство по крови, Фушигуро. Может, хотя бы после того, как Сукуна сдох, у Мегуми наконец-то пропадёт пизда между ног! Ему ведь больше некого ею обслуживать, верно?       — «Обслуживать»? Ты только это и умеешь, Наоя, — Мегуми шипит, вкладывая в свои словая всю злобу и ненависть. — Тебе ни любовь, ни какое другое человеческое чувство не известно. Думаешь, никто не понимал, что ты за отброс? Сукуна никогда бы не доверил такой жалкой крысе, как ты, что-то действительное важное. Сколько лет бы ты ни тёрся у его ног, ты бы никогда не получил места выше, чем имел. Каждая собака знала, какого мнения он был насчёт тебя.       — Называешь меня отбросом, а сам, что ли, монашкой был? — Наоя тычет пальцем здоровой руки в его сторону, разбрызгивая грязь из лужи. — Блядина малолетняя. Кто ещё, кроме него, успел тебя выебать? Может, он и сам тебя под других подкладывал, как твой нерадивый папаша?       — Молчать! — Мегуми подходит ближе и с силой бьёт ногой по лицу дражайшего дядюшки, метя в имеющиеся переломы: знает, что тот уже не поднимется. — Зарвавшийся выродок, способный прийти в бордель только ради того, чтоб пожаловаться на свою бессмысленную жизнь и слишком дёшево проданный зад. Не приписывай другим свои достижения. Сколько лет Махито вытирала твои слёзы, пока ты ходил к ней за деньги моего отца?       — Ты не знаешь…       — О, я всё знаю. Даже больше, чем ты можешь себе представить.       Сугуру как-то поведал Сукуне об этих странных визитах, ненавязчиво поинтересовавшись, стоит ли теперь так принимать всех его людей. Если бы не Мегуми поблизости и сама комичность ситуации, Гето наверняка бы расстался с жизнью в тот же момент, но обошлось лишь обменом подъёбами. Мегуми никогда его особо не знал, но он отлично знал Сукуну и то, что тот следит за всеми своими людьми, имея в распоряжении информацию о каждом: всё до мелочей. Каждый в банде занимал именно ту роль, которую заслуживал. Но Наоя и вправду заслужил гораздо больше.       — Бесполезный уёбок, — Мегуми ещё раз пинает его ногой в канаву и достаёт из-за пояса припрятанный сзади под рубашкой револьвер.       Он совсем не рассчитывал, что придётся использовать его так скоро, но времени на раздумья не тратит: выстрел грохочет на всю округу. Пуля прошивает воду, мгновенно окрашивая её в мутно-бордовый цвет. На поверхность всплывает тело с расколовшимся черепом и ошмётками мозга. Надо же, он там всё-таки был.       Несмотря на чудовищную отдачу, Мегуми ловко справляется с оружием.       Сукуна научил его самообороне — Наоя единственный проебался.       Никто не знает ни Мегуми, ни Сукуну так, как они знали друг друга. Мегуми криво усмехается, стоя над этими прогнившими изнутри останками. Он всё ещё держит палец на спусковом крючке и думает: стоит ли Наоя повторной траты пули или достаточно одной? Неужели эту тварь можно было заткнуть только так?       От звука выстрела в небо взмыла стайка птиц. Убивать своими руками — не собак спускать. Он становится таким похожим на покойного любимого, когда того требует ситуация. Мегуми рассматривает то, что осталось от лица Наои, в мельчайших деталях, чтобы проверить, не выжил ли мудак.       Не выжил.       Со стороны лестницы доносятся звучные хлопки. Один, второй, третий…       Аплодисменты выводят Тодзи из внезапного оцепенения. Он переводит взгляд с трупа на лестницу: Оккоцу хлопает ладонями в окровавленных перчатках, глядя прямиком на Мегуми. Всецело одобряет его отчаянный поступок.       Отец и сын. Два одинаковых человека, что так далеки эмоционально, прямо сейчас научились ладить между собой после пережитого катарсиса. Оккоцу не перестаёт аплодировать мальчишке, никак не меняясь в лице. Мегуми опускает револьвер и вновь прячет за пояс. Тодзи реагирует безмолвно. Лошадь продолжает есть засохший папоротник.       Семья Фушигуро — она такая.       Наполовину адекватная.       — Так и запишем: «Самоубийство», — Оккоцу прекращает овацию. — Я бы сейчас высказался по поводу добавленной работы, но не стану. Пулю и гильзу утилизировать не забудьте.       Мегуми даже не смотрит на него, повернувшись спиной.       — Нужно отнести тело в морг.       — И ты ничего по этому поводу не скажешь? — первым из оглушительного забвения выходит Мегуми.       — По поводу убийства или кражи? — Юта насмешливо щурится. — Брать чужие вещи без спроса — не самый хороший поступок, не так ли, молодой человек?       — Теперь эти вещи принадлежат мне, — упрямо отвечает Мегуми. — Я не позволю забрать их.       — Я разве сказал что-то о «забрать»? Прояви хоть немного уважения к тому, кто тебе помогает. Мне будет легче составить необходимые протоколы, если я буду знать, куда делись собранные мною доказательства.       — Отнести тело?.. — глупо переспрашивает Тодзи, выпав из реальности на пару минут.       — Ты когда-нибудь начнёшь слышать меня с первого раза, старик? — Юта неодобрительно косится на него. — Я помогу вам. Тело лучше убрать, пока на выстрел не сбежались непрошеные свидетели преступления. А те, что уже на столах… Работы ещё на пару часов, так что мне тоже понадобится помощь.       Юта молча пользуется моментом и осматривает Мегуми с головы до ног: фаворит, достойный своего покровителя. Мегуми стал для Сукуны молчаливой Галатеей — собственноручно вылепленной куклой, доведённой до идеала. Но у него были и собственные, к которым он в конце концов пришёл. Мальчишка вырос окончательно, своими руками избавившись от остопиздившего родственничка. Едва ощутимая граница стёрлась.       Мегуми не помогает, лишь стоит на месте как вкопанный. В руке по-прежнему зажата шкатулка, в глазах постепенно проясняется осознание реальности. Личностный рост всегда проходит болезненно — Юта видит это даже с высоты трёх ступенек. Мегуми уже наперёд знает, что на похороны не пойдёт. Ни на чьи.       Тодзи отряхивает руки и подходит к трупу с головы. Юта спускается к нему, натягивая перчатки повыше, и останавливается у ног ещё тёплого покойника. Они поднимают то, что осталось от Наои, без единой эмоции на лице, заносят в дом. Мегуми всё ещё стоит и наблюдает, не находя ни одной связной мысли.       Мегуми оглядывается по сторонам и передёргивает плечами от порыва холодного ветра.       Нет, он совсем жалеет.       Мегуми оглядывается на закрашенное наполовину окно морга. Стоит попрощаться. Хотя бы, сука, попрощаться… Но Мегуми не может найти в себе силы подняться по ступенькам и снова увидеть его обезображенное лицо. Он лишь молча наденет его перстень на большой палец — единственный, с которого тот не упадёт, — и останется стоять на крыльце.       Неоконченное образование познакомило его со множеством чужих «философий», но он всегда жил только в рамках одной — философии Сукуны. Неосязаемой, преисполненной зла и жестокости.       В уголках глаз собираются слёзы. На этом всё и закончится. На пустой болтовне в рассветных лучах, в объятиях, в стоге сена. Последний записанный в памяти разговор, который будет терзать ещё не один год. Насилие. Привязанность. Тоска.       Всему нужно время. И подаренному миру у ног, и притворству, и новым шрамам.       Мегуми никогда не простит Сукуну: Мегуми оправдает его любовью.       Но никакая любовь уже не вернёт ему утраченную невинность.

***

      — Задание провалено, — бесцветный голос эхом разносится по до боли знакомому кабинету.       — Объяснись, — Яга смотрит на Годжо со смесью злости и недоумения.       — Задание провалено, — упрямо повторяет тот, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Артефакт был уничтожен. Сожжён.       — И как вы могли такое допустить? — за длинным столом сидят трое, но Годжо знает, кто говорит: главный старый мудак. — Потерять важнейший артефакт, за который готовы были заплатить миллионы! Твоя дурная голова хотя бы представляет его ценность?! Ладно ты — бездарь, а Иэйри как могла не уследить?       — Она всё понимала, в отличие от вас. Эта древняя хуёвина не должна была достаться никому. Ни за какие деньги.       Годжо приходится отчитываться за двоих. Больше не на кого спихнуть ответственность, и он сталкивается с ней лицом к лицу, сидя в огромном кабинете перед руководством организации. Годжо отчаянно пытается собрать себя из тех ошмётков, что оставила от него поездка, но ничего не помогает: ни закушенная щека, ни хруст пальцев. Ему для счастья нужна гильотина, и явно не сигарная.       — Не вашего ума дело — решать такие вопросы! У вас была всего одна задача — доставить артефакт в целости и сохранности. А что сделали вы?! — старик в гневе повышает голос, морща своё и без того уродливое лицо. — Провалили элементарное задание. Думаешь, это останется безнаказанным?       — Мне плевать, — спокойно отвечает Годжо, не проявляя никаких эмоций. — Я уже сказал, почему допустил это. Не мои проблемы, что до вас слишком долго доходит.       — Ты всегда был бесполезным самовлюблённым ублюдком, Сатору. Но раньше это хотя бы компенсировали превосходные результаты твоих миссий. Для нас больше нет необходимости терпеть тебя, — старый чёрт разрывает контракт о найме. Пополам. — С тех пор, как Гето Сугуру пропал без вести, от тебя вообще никакого толку, а одни проблемы.       Да будет так.       Годжо с трудом находит в себе силы посмотреть на своего начальника. Тёмные глаза, сморщенное лицо, длинные седые усы. Старик сидит в центре, а по бокам расположились Яга и молодая женщина со странными светлыми косами. Смотрят на провинившегося, сжирают взглядом, не утешают. С этой миссией на кон было поставлено всё: от денег до статуса. И что в итоге? Тотальное разочарование и финансовые потери для всей организации.       Но Годжо абсолютно плевать. Его мысли слишком далеки от этого отвратительного места.       — Сугуру никуда не пропадал, — Годжо выпрямляется и крепко зажмуривает начавшие слезиться от яркого света глаза. — Он погиб.       — Тебе-то откуда знать?       — Его убило то чудовище, которое хранило артефакт.       В кабинете воцарилась секундная тишина. Такую информацию не ожидал услышать никто в кабинете. Гето давно списали к мертвецам, потеряв с ним всякую связь. Никто и не собирался искать его на тех задворках цивилизации, где он оказался. А вот Годжо — совсем другое дело. Он привёз все проблемы с собой.       — Сугуру не выходил на связь четыре года, хотя у него имелась вся необходимая техника. Первоклассный разведчик, ни единого нарекания за всё время работы. Хочешь сказать, что он просто решил поиграть с нами в игры? — старик разъярённо скалится, сбрасывая разорванную бумагу на пол. — Не думай, что твоя ложь что-то изменит!       Их можно понять. Полностью. Такого, как Сугуру, тяжело убить. Но никто не вечен.       — Если бы моя ложь могла что-то изменить, я бы назвал его живым, а тебя — нормальным человеком, ебаная ты песочница, — Годжо криво усмехается, поднимаясь с места. — Пошёл нахуй, старик Йошинобу.       Годжо без зазрения совести отходит к двустворчатой двери. Всё кончено.       — И заказчик пусть катится вместе с тобой.       В тот день выход из кабинета был сравним с глотком свободы.       Он стал свободен физически. Больше ни контрактов, ни омерзительных морд, ни вызовов посреди ночи. Никому не принадлежал, никому не был обязан. Вольная птица в собственных небесах.       Теперь только он, безработица и вялое течение судьбы. Разорванный контракт не убавил ему проблем, ведь наследства надолго не хватит, а нового заработка не предвидится. Но Годжо совсем не хочется об этом думать. Его мысли заняты абсолютно другим.       Они отчаянно вертятся вокруг Гето, не давая покоя даже по ночам. «Погиб» — какое ужасное слово. Годжо с трудом произнёс его, не теряя лица перед начальством. Он хотел бы назвать его ложью, опровергнуть, стереть, но… он слишком много видел, чтобы отрицать. От его любви осталось лишь сломанное тело и обещание поговорить, которое так и останется на душе гноящейся раной. Годжо хотел бы извиниться, обнять и просто выслушать — впервые поддержать. У него ведь теперь достаточно времени для этого. Вот только кому оно нужно?       Годжо отчаянно проклинал его все эти годы. За предательство, пустоту и неизвестность. Годжо не знал, что ему делать без такого понятного ориентира перед глазами. С Сугуру всегда было легко. Он лишал Годжо терзаний выбора и груза ответственности, решая большинство его проблем. Принимал его скверный характер и все причуды, относясь с пониманием и снисхождением. Сугуру направлял его и почти всегда был рядом. Вот только Годжо оказался неспособным это оценить. Годжо даже не пытался искать его, списав пропажу на обыкновенный загул, какими бывали его собственные. Если бы он только знал тогда…       Прошёл месяц, но лучше не стало.       Он возвращался не домой, а в пустую коробку, наполненную вещами, которые давно бы следовало выбросить. Его больше никто не встречал: ни любящий человек, ни чёртов питомец, которого он так и не завёл, несмотря на постоянные просьбы Сугуру. Только ублюдский сквозняк из оконных щелей каждый раз обдувал его ноги в знак приветствия. Дни утекали сквозь пальцы, словно отвратительная вязкая слизь. Годжо даже не замечал, как день и ночь сменяют друг друга. Ему было абсолютно плевать, что происходит вокруг. Время превратило его в бессмысленно существующую аморфную субстанцию, неспособную даже к борьбе за выживание. Он мог часами пялиться в одну точку, будто бы в ней был скрыт какой-то особый смысл бытия. Впрочем, его уже мало что удивит и расстроит: что-то важное сломалось внутри.       Годжо никогда не признается, что его ебаная гордость — с ним же на пару — была поставлена раком и жёстко наказана. Ни за какие деньги. Даже под дулом пистолета он никогда не признается себе в этом. Не в его принципах признавать собственные ошибки. Но за лопнувшим пузырём гордыни не осталось ничего, что могло бы представлять для него ценность. Ничего, что могло бы заставить его жить для себя, а не отдаться течению. За это время он успел погрязнуть в воспоминаниях настолько, что почти перестал отличать их от реальности. Но даже сейчас, безразлично разглядывая трещинки на потолке и лёжа в переполненной ванне, Годжо ищет себе оправдание.       Его красивые глаза рассматривают этот уродливый потолок, ища хоть какой-то смысл в потрескавшемся дешёвом гипсокартоне, но тщетно. После двухчасового сна впервые за сутки Годжо даже не удосужился раздеться: мокнет прямо в футболке и шортах. Он много лет думал, что спокойно обойдётся без Гето и его надоедливых нравоучений, но реальность быстро ткнула в ошибки лицом. От горячей воды Годжо забывается в полудрёме, постепенно опуская голову ниже. С того самого дня он больше не может спокойно спать, а потому упорно пытается держаться до последнего, чтобы сбежать от кошмаров. Но Годжо никому об этом не расскажет. Что вы, да у него всё заебись, если не брать в учёт того, что его, тридцатилетнего, разъебало, как детскую игрушку под гусеницами танка.       Его жизнь сломалась, а сломанные вещи его больше не интересовали. Он превратился именно в то, что так сильно презирал.       Годжо давно не оплачивал счета за телефон. Сёко навещает без приглашения, так что ему не с кем говорить через это злосчастное устройство. Ему и не хочется. Не хочется ни видеть, ни слышать, ни говорить. У него нет настроения. Нет планов, идей, будущего. Всё утекло с тем дождём, под которым он оставил изувеченное тело Сукуны. Годжо морщится от неприятных воспоминаний и лениво протирает лицо, задерживая ладонь на глазах. Годжо наконец-то стал себе и судьёй, и хозяином. Вот только никакой радости от этой свободы не было.       Годжо впервые чувствует себя настолько никчёмно.       Он давно перестал следить за календарём, часами, собственным здоровьем. Кормится дешёвым рисом, как самое настоящее животное, чтобы поддерживать своё бессмысленное существование. Не то чтобы ему не хватало денег — у него пропало желание. Он даже не сможет ясно ответить, сколько времени прошло с последнего приступа. Может, оно и к лучшему: значит, достаточно давно. Значит, не кончился ещё мальчик. Вот только этот мальчик уже совсем не тот: разучился смотреть на собственное отражение.       Вода капает с руки, наполняя лужу на кафеле. Годжо чувствует, что из его тела точно так же пытается утечь жизнь. Он буквально ощущает эти невидимые потоки под кожей, переплетающиеся с сетью вен, но не может набраться смелости, чтобы освободить их с помощью поблёскивающего из стакана со щётками бритвенного лезвия. Он не может найти в себе сил даже дотянуться до него.       Годжо получил то, чего добивался. Всего за неделю наебал собственную судьбу: украл ценнейший артефакт и выжил. Доказал свою компетентность. Вот только какой ценой? Он думал, что наконец-то обрёл свободу. Теперь ему никто не выскажет за поведение. Можно делать что и как, сука, угодно. Никаких больше упрёков, претензий и осуждающего взгляда. Можно сказать, вот оно — грёбаное счастье. Но Годжо совсем не чувствует себя счастливым.       Годжо сонно смотрит на полуприкрытую дверь в ванную. Сквозняк обдаёт холодом мокрую ладонь, но у Годжо нет сил даже поморщиться. В квартире только он сам и призраки прошлого. Больше никто не предложит чай или горячую еду, не завернёт ласково в полотенце, не попытается помочь со стрижкой туповатыми ножницами. Больше не будет тихого «Как дела?» и дурацкого радио за ужином на фоне. Ему больше не на что надеяться.       Годжо переводит взгляд на оставшиеся в углу ванны бутылочки шампуней. Сколько им уже лет? Пять или шесть? Рука так и не поднялась выбросить то, что когда-то принадлежало Сугуру. Как бы Годжо ни пытался убедить себя в его смерти, где-то в глубине души он всё время его отсутствия отчаянно верил, что тот когда-нибудь вернётся. Просто заявится на порог и крепко обнимет, как это было всегда. Ему даже выпал шанс сделать это самостоятельно, но вот смелости за все последние встречи так и не хватило, чтобы обнять Гето. Ударить, оскорбить — запросто. Но не обнять.       Годжо искренне сожалеет об этом, вот только слишком поздно. Слишком поздно жалеть и жаловаться. Время не обернётся вспять. Ему остаётся лишь гнаться за ускользающими воспоминаниями, чтобы заглушить боль внутри. Годжо с трудом меняет позу в глубокой квадратной ванне и тянет руку к одному из старых флаконов с шампунем. Словно зачарованный, он выливает немного прозрачной вязкой субстанции желтоватого оттенка на ладонь. Приятный аромат трав наполняет ванную. Такой знакомый, родной… Волосы Сугуру всегда пахли этим шампунем и табаком. Годжо не удерживается и наносит мыльную пену на собственные, механически прочёсывая пальцами белые прядки. Ему отчаянно хотелось повторить мягкие движения рук Гето, но он был просто не в состоянии этого сделать.       Годжо слабо дёргает цепочку и открывает слив, выбив из него пробку. Он не глядя откручивает один из вентилей, и на голову из душевой лейки обрушивается поток ледяной воды. Он словно и не чувствует перепада температур, промывая волосы дрожащими пальцами, словно повторяя какой-то навязчивый ритуал. Годжо просто необходимо вновь чувствовать этот аромат рядом с собой.       Холодная вода ненадолго приводит его в чувства, позволяя выбраться из чёртовой ванны с третьей попытки. Годжо со злости срывает с себя прилипшую к телу одежду и швыряет на пол, пиная ногой куда-то под раковину. Он вытирает мокрые волосы жёстким полотенцем и босиком возвращается в единственную спальню.       Его встречает только пустая двуспальная кровать со смятым постельным бельём, которое давно не мешало было сменить. Годжо вяло дёргает за ручки шкафа, замирая прямо перед ним. На полках по-прежнему лежит сложенная аккуратными стопками одежда Гето, будто тот только вчера её выстирал и выгладил. Даже запах порошка по-прежнему свежий и перебивает сигаретный. Но Годжо уже ни в чём не уверен.       Годжо вытаскивает из шкафа его безразмерную футболку, домашние штаны и натягивает прямиком на голое тело, стремясь как можно ярче ощутить кожей эфемерное тепло родного человека. Он обнимает себя руками за плечи и криво усмехается. О присутствии Гето больше ничего не напоминает. Не осталось ни короткой записки идеально выведенными иероглифами, ни надписей на пыльном экране телевизора Sony, который они когда-то купили прямо перед Новым годом. Сколько лет он уже его не включал?       Годжо смотрит в прикрытое посеревшей от пыли занавеской окно. За крохотными двухэтажными домишками занимается рассвет. Он заворожённо наблюдает за багровыми и малиновыми отблесками на небе.       Перед глазами мельком проносятся сцены из прошлого: выстрелы, хруст костей, растекающиеся лужи крови и изувеченные тела.       Годжо слышит какое-то шуршание из кухни, но не отрывается от картины за окном, пока не раздаётся звон посуды. По спине пробегается липкий холодок, в горле застревает ком: в этой квартире нет никакой посуды уже пять лет. Они сами перебили её в последней ссоре, от обиды друг на друга отказавшись покупать новую.       Годжо разворачивается словно в замедленной съёмке и босиком бредёт на кухню, держась за стены. Пинком закрывает дверь в ванную, даже не пытаясь выключить в ней свет.       В утреннем полумраке он видит до боли знакомую фигуру, окутанную сигаретным дымом. В уголке возле окна, на одиноком стуле, где Гето всегда и сидел. Всё та же прямая осанка, безразмерная одежда и длинные распущенные волосы, смоляными нитями стекающие на плечи. Усталый взгляд блестящих чёрных глаз, болезненно нахмуренные тонкие брови и знакомые дурацкие плаги в и без того больших ушах.       Годжо не понимает, как тот оказался в квартире: не было никаких посторонних звуков. Впрочем, Сугуру всегда перемещался практически бесшумно, нередко заставая врасплох своим появлением. В душу начали закрадываться болезненные сомнения, которые Годжо всё это время пытался от себя отогнать. Неужели он не помог ему опять? Даже не попытался вернуться в тот чёртов особняк, проверить пульс. Может, при своевременной помощи его можно было спасти? И его вновь спас кто-то другой.       Годжо отводит взгляд и просто подходит ближе. Давящее чувство вины не позволяет поднять голову и посмотреть на Гето. Он даже не может решиться его обнять, хотя отчаянно хочется вновь прикоснуться к нему и почувствовать родное тепло. Просто прижаться ближе и успокоить себя тем, что теперь всё будет как прежде. Гето снова его простит. В сотый, тысячный, миллионный раз.       — Где ты был? — Сугуру первым нарушает молчание.       Его голос звучит так же безжизненно и пусто, как и в любое другое утро, которое он встречал в ожидании.       В ожидании Годжо после очередного ночного загула.       — Ты же и так знаешь, — Годжо раздражённо скалится в ответ, не успев даже обдумать ситуацию до конца.       Он всегда реагировал именно так, когда его ранимое эго задевали. Агрессивно, чтобы успеть напасть первым до того, как начнутся бесконечные нотации. И реакция эта уже давно на уровне рефлекса.       — Я хочу, чтобы ты озвучил это своим ртом, Сатору, — Гето усмехается и прикусывает зубами сигарету, затягиваясь едким дымом. — Хоть раз в жизни наберись смелости не солгать мне и не сбежать ответа.       — С другим.       Некоторые вещи не меняются даже со временем.       — И как тебе с ним?       — По-другому.       Например, неуёмная похоть Годжо.       Он всегда искал утешения в чужих объятиях, и чем хуже ему становилось, тем чаще случались загулы. Годжо просто не умел справляться со своими навязчивыми мыслями другими способами. Исключительно непрерывный секс до полного истощения, пока не затошнит от себя самого и не отключится сознание. Такой, чтобы ещё несколько дней невозможно было сесть без боли в разъёбанной заднице. Он даже в пище так не нуждался, как в этой извращённой близости, чтобы заполнить хоть чем-то своё пустое и прогнившее нутро.       Гето безмолвно смотрит на багровую зарю. Сигаретный дым путается в его длинных волосах и ускользает на улицу через сдвинутую оконную створку. А Годжо смотрит на самого Гето и не может оторваться. Тот слишком красив в утренних сумерках на их крохотной кухне.       — Сатору, помнишь то Рождество шесть лет назад? — Сугуру медленно поднимается с места и тушит окурок о покрытую пылью пепельницу.       Он подходит ближе и обнимает со спины, ласково скользнув ладонями по впалому животу.       — Конечно помню, — Сатору дрожаще выдыхает, ощущая прикосновения горячих рук к своему телу. — Ты связал мне тот идиотский, но ужасно тёплый свитер.       Гето ненавязчиво толкает его ближе к окну, прижимая к прохладному стеклу. Годжо не сопротивляется, с тихим стоном прикрывая глаза. Горячие ладони пробудили в нём воспоминания о том дне, бесстыдно касаясь внутренней стороны бёдер, забравшись в штаны. И Годжо без всяких просьб спускает их вниз и переступает, отодвигая в сторону ногой. На нём только длинная футболка, прикрывающая его блядскую задницу, прямо как вязаный свитер в тот самый день.       Годжо чувствует совсем уж бесстыдное прикосновение чужой руки к собственному члену. Ощущает мягкое надавливание его грубоватых пальцев на нежную кожу и сам подаётся навстречу ему. Совсем как тогда. Не хватает лишь желтоватой гирлянды со слабым светом и крупных хлопьев снега за окном. Годжо вновь тихо стонет и пытается накрыть его руку своей, чтобы заставить двигаться в нужном темпе. Неужели совсем ничего не изменилось?       Всё те же родные объятия, тепло чужого тела и всепоглощающая нежность.       — Мне было очень хорошо тогда, но… ты всегда был такой ласковой мамочкой, Сугуру, — Годжо тихо смеётся, жмуря свои бесстыжие глаза. — А был бы нормальным мужчиной, мне бы не пришлось искать его в других.       — Так ты теперь любишь грубо? — совсем рядом с кончиком уха раздаётся насмешливый голос. — Чтобы от тех, кто с тобой спал, оставалось кровавое месиво?       Всё тепло внезапно пропало, оставив лишь пробежавший по спине холодок. Сатору замер, вздрогнув от чужой реплики.       — Откуда ты…       — Откуда я знаю, сколько крови на твоих руках? — Гето ядовито оскалился. — А ты присмотрись хорошенько и сам увидишь её, Сатору. Твои блядские ручонки по локоть в крови. В их крови, в моей крови.       — Что?.. Сугуру, я же не… — Сатору широко распахнул глаза от испуга, пытаясь повернуться к нему лицом.       — Что ты «не»? Не прикасался ко мне? Конечно, ты же бросил меня умирать! — лицо Сугуру в отражении оконного стекла исказилось. — Решил в очередной раз переложить ответственность, да?       От нежности не осталось и следа. Он швырнул Годжо на стол, прижимая всем своим весом, и сдавил его горло ладонью.       — Вот только никто меня не спас! — голос больше не звучит знакомо и ласково: он словно доносится разом со всех сторон.       И без того ослабленное тело Годжо сковывает животный страх. Он не может даже пошевелиться, только беспомощно таращит свои прекрасные голубые глаза.       — Моя смерть на твоей совести, Сатору, — Гето сжимает пальцы на горле сильнее.       Такое родное лицо в один момент покрывается уродливыми трупными пятнами. И без того бледная кожа приобретает землистый оттенок.       Кошмар оживает наяву.       — Трусливое ничтожество, — Гето с силой прикладывает Годжо головой о стол. — Из-за тебя нас всех убили.       Годжо пытается поспорить с ним, оправдаться, но не может: воздуха не хватает. Он пытается оттащить его за волосы от себя, но тщетно. Длинные пряди оседают липким битумом на руках, без усилий отрываясь от головы. Годжо видит чужую кровь на собственных пальцах. Он отчаянно пытается кричать, но лишь беспомощно открывает рот. Сугуру убивает его своими руками. Руками, которые Сатору всегда обожал до одури.       — Ты должен был быть на нашем месте!       Гето отвешивает ему оглушительную пощёчину по покрасневшему от удушья лицу. Пачкает ладонь в набежавших слезах и бьёт снова.       — Я никогда тебя не прощу. Это только твоя вина!       Вина. Вина. Вина…       В ушах Годжо эхом отдаётся только это слово. Он уже не способен сопротивляться, молча соглашаясь со всем. От подскочившего давления резко вспыхивает головная боль.       От него больше ничего не осталось. Только сломанное тело и жалкие воспоминания о былой красоте. Без своего панциря из самомнения и эгоизма Годжо всего лишь омерзительный, никчёмный.       Виновный.       Годжо выдыхает в последний раз перед тем, как закрыть глаза и провалиться в бездну.

***

      Уже позже Годжо обнаруживает себя на кровати. Похоже, бездне такое угощение не пришлось по вкусу и она попросту выплюнула его обратно, так и не переварив.       Он с трудом разлепляет глаза, всё ещё щурясь от яркого света со стороны окна. Похоже, сейчас середина дня. Вот только какого? Годжо понятия не имеет, сколько проспал. Мозг до сих пор не может найти внятного объяснения, почему он очнулся не на кухонном столе и вообще очнулся. В ушах до сих пор звенит, всё тело ломит от того самого удара о столешницу, но он по-прежнему не понимает, что произошло.       Ему ужасно холодно, а руки и ноги отказываются полноценно двигаться. Видимо, последствия бурной ночи и слишком долгого купания наконец-то его нашли. На теле больше не было футболки и почему-то обнаружились трусы, которые он точно не надевал. Впрочем, неудивительно, что он замёрз в таком виде.       Сфокусировать взгляд практически не получается, но он снова видит чей-то силуэт. В этот раз фигура расположена совсем близко, в потрёпанном, но жутко удобном кресле, которое Сугуру отказывался выбрасывать. Неужели он всё-таки вернулся отомстить за предательство?       — В твоей голове осталось хоть немножечко мозга?       Но реальность что-то совсем не клеится: голос доносится женский. Такой знакомый и чужой одновременно… Слишком холодный, размеренный, фальшивый.       Его начинает атаковать страх. Годжо совершенно не понимает, откуда здесь взялась эта женщина, а разделяет их всего пара сантиметров и очевидное негодование. Отросшая чёлка и дезориентация не позволяют ему нормально рассмотреть незнакомку, но он всё же успевает заметить коротко остриженные каштановые волосы, тёмные круги под глазами и заметные морщинки в уголках рта. Она почему-то в медицинском халате, хотя врача он точно не вызывал. Может, конечно, соседи обеспокоились, но тогда придётся менять сломанный замок на входной двери.       — Сатору, ты из принципа не оплачиваешь телефонную связь? Поздравляю, тебе наконец-то перерезали провода.       Годжо старается не шевелиться. Может, если не двигаться, его не заметят?       — Сатору, я вижу, что ты уже проснулся. Не хочешь рассказать мне, как ты умудрился докатиться до такого?       Годжо вяло смотрит на эту женщину и непонимающе хлопает светлыми ресницами.       — А ты кто вообще?       — Ты что, пил?       Годжо морщится от её слов, пытаясь унять звон в ушах. Слишком много гостей в последнее время.       — Или просадил все деньги на наркотики? Ты выглядишь так, будто тебя из притона вытащили. Что ты делал весь месяц?       Годжо её совсем не слушает, он полностью уверен: за ним ещё раз пришли.       Он даже не успел толком прийти в себя, а в квартире уже поджидает непонятная женщина, появившаяся из ниоткуда. Пока она аккуратно пододвигает штатив капельницы ближе к кровати, мозг Годжо отчаянно пытается связать все события в логическую цепочку, но получается лишь вызвать головную боль. Ему мешают собственные мысли, будто кто-то посторонний забил ими череп до отказа и тот вот-вот разлетится на кусочки. Годжо не первый день ощущает чьё-то незримое присутствие, но всё никак не может распознать таинственного компаньона. Он перестаёт чувствовать усталость и реальность, видя, как незнакомка поворачивается к нему спиной и наклоняется за сумкой. Наверняка за револьвером или ножом. Но Годжо не собирается дарить ей такую возможность.       Больше никакой боли.       Годжо идёт на опережение: подрывается с места, бросается на свою болезненную фантасмагорию, валит на пол. Его руки смыкаются на тонкой девичьей шее и давят под челюстью, пытаясь передавить гортань. Незнакомка отчаянно сопротивляется, царапает короткими ноготками запястья и пальцы, пытаясь их отцепить. Годжо совсем не понимает, почему же иллюзорная преследовательница так бьётся в его руках. Разве боятся смерти те, кто не способен умереть? Он старается приложить больше силы, чтобы задушить её, убить первым. Но в его руках этой силы уже не осталось. Безжизненные и тонкие, больше ни на что не способные — всего лишь бесполезные конечности.       Пальцы сводит судорогой. Под немеющими подушечками явно чувствуется пульс и тепло мягкой кожи.       Годжо не успевает понять, в какой момент чёртова сумочка прилетает в голову. Он отшатывается в сторону и шипит от боли. Из-за чрезмерной активности из вены оказалась вырвана игла. На его сломанном радио словно переключается волна, и он видит перед собой испуганную и разгневанную Сёко. Настоящую.       Сёко отрывает пояс от своего халата и связывает им руки буйного друга. Она с сожалением смотрит на него: убитого, обезображенного, разрушенного с фундамента. Годжо настолько искусно смешал себя с дерьмом, что теперь едва ли напоминал человека. Наконец-то Сёко понимает, почему он прячется от неё, не отвечает на звонки и не оплачивает счета. Почему между ними разверзлась эта бездонная пропасть. Прошёл месяц, а ощущение, будто тройка лет. Годжо смотрит на подругу то испуганно, то виновато. Вяло пытается освободить руки и придумать хоть какое-то оправдание.       Но в голову лезет лишь адская мигрень. Которой у него никогда не было.       Лицо сводит от боли с такой силой, что Годжо готов выплюнуть все нервы вместе с зубами. Только бы это наконец-то закончилось. Годжо вяло пытается вырваться и сбежать хоть куда-нибудь от этой боли и пронзительного взгляда Сёко, но та не позволяет подняться. Она прижимает его истощённое тело всем своим весом и пытается рассмотреть лицо своего близкого друга. Только, кажется, ей известно, что здоровый человек должен выглядеть совсем не так. Перед ней лишь жалкая тень того гения, которого она когда-то знала. И эта тень минутами ранее пыталась её убить. Совсем не в шутку, даже не под воздействием алкоголя.       Шок Сёко постепенно сменяется разочарованием. Она видит, как эмоции на лице Годжо меняются одна за другой, но понимает, что они слишком поверхностны.       Его здоровье уже давно пробило дно.       Годжо даже не помнит, как рассказал ей о том, что Нанами больше нет.       — И что это было? — довольно спокойно спрашивает Сёко, наконец-то вернув дыханиев норму.       — Я… я не хотел. Я не думал… не понимал… Блять!       — То, что ты не думаешь — явление незыблемое. Я почти не удивлена. Можешь рассказать мне, что с тобой происходит?       — Прошу тебя, уходи. Ты не должна быть здесь! Ты… Я не звал никого. Зачем ты пришла?       — Ты две недели не отвечал на звонки, и я решила прийти сама. Дверь оказалась не заперта. Ответь хотя бы на мой вопрос.       — Какая разница, что со мной? Какая разница… Почему? При чём тут это? Не спрашивай меня об этом!       — Прекращай! — Сёко слабо хлопает его по щеке, чтобы привести в чувства. — Я же вижу, что ты ещё и не спал нихера. У тебя синяки под глазами скоро больше моих будут.       — Ты издеваешься? Почему ты волнуешься за меня? — Годжо с отчаянием бьётся головой о пол. — Я… Я чуть не… Я же чуть не убил тебя.       — Не заставляй меня читать тебе лекции, Сатору. Просто ответь на мой вопрос. Разве это так сложно?       — Что мне отвечать? Я сам не понимаю… не знаю, что со мной. Я не могу спокойно спать, во сне я слышу всех их: Сукуну, Кенто, Сугуру… Сугуру приходил ко мне, я… я уверен, что это был он. Он сказал мне, что я бросил его там без помощи умирать, а потом пытался убить. Это его квартира, открытая дверь… Я не знаю. Я уже ничего не понимаю, Сёко. Я думал, что это он вернулся. Его кресло… Прости меня. Я не хотел навредить тебе. Мне страшно. Я постоянно чувствую чьё-то присутствие, хотя живу, сука, один.       Сёко развязывает его руки молча и помогает сесть. Смотрит на исхудавшее бесцветное лицо, которое не узнаёт. Годжо сам на себя не похож: весь трясётся и дрожит. Руки прячет по сторонам, боится даже прикасаться к подруге после случившегося, но Сёко его не боится.       — Ты ведь мог мне позвонить, приехать или просто пригласить. Что тебе мешало?       Почему-то Годжо не хочет отвечать подруге. По привычке отворачивается и молчит, надеясь, что не спросят снова. Похоже, красноречивее ответа уже не будет. Первый полноценный разговор с живым человеком за ёбаный месяц в этой зловонной трясине, и Годжо даже от него пытается уйти. Сёко помнит его задорным, амбициозным, язвительным и раздражающим. Вот именно, раздражающим. Но Годжо перестал таким быть. Что-то эдакое в нём сломалось, превращая её лучшего друга в худшую версию себя прежнего — в то, что он так отчаянно пытался скрыть за колким панцирем из своей гордыни.       Закомплексованный. Трусливый. Ничтожный.              Просить помощи — не удел Годжо. Не в его характере.       — Ты сказал, что видел Сугуру… — Сёко спрашивает аккуратно, чтобы не спугнуть. — Я нашла тебя спящим на кухне. Ты уверен, что это был не сон? Просто очередной кошмар от переутомления.       — Я уверен, что он был здесь, — тихо отвечает Годжо. — После твоих слов об открытой двери я уже не сомневаюсь. Он хотел меня убить, но почему-то сбежал.       — Сатору, ты же… Блядский боже…       Слишком громко.       — Пожалуйста, уйди… У меня очень болит голова, никак не успокоится, — он вымученно стонет, но по привычке утыкается лбом в её плечо. — Пожалуйста, скажи, что ты мне не веришь… Я сам себе не верю. Он бы никогда так со мной не поступил.       — Я тебе верю, Сатору. Всё хорошо.       Сёко гладит его по макушке, ласково перебирая белоснежные прядки, а Годжо дрожит так, словно она их выдёргивает. Она молчит и пытается его утешить этими неловкими прикосновениями. Сёко всё понимает. Она вообще слишком понимающая женщина.       И она понимает, что своими силами уже не сможет ему помочь. Сёко иногда поддерживала связь с Юу и Такумой, не считая правильным забывать своих спасителей. После рассказа Сатору обо всех его злоключениях она сама решила удостовериться в случившемся. Не смогла смириться с новостью о гибели дорогих людей. И пару недель спустя из-за океана ей пришёл конверт с копиями фотографий и заключений, подшитых к делу. На них были изображены тела до и после вскрытия. Ни Кенто, ни Сугуру больше никогда не вернутся.       Сёко помогает Годжо вернуться в кровать, меняет иглу в капельнице и дополнительно вкалывает обезболивающее. Она совсем ненадолго отходит к таксофону, солгав о том, что идёт в магазин, и совершает звонок, о котором Годжо знать совсем не обязательно. А потом возвращается и садится рядом, вновь успокаивая и ласково поглаживая по голове. Годжо всё ещё бьёт дрожь, словно в припадке, но со временем всё слабее. Он забывается беспокойным сном на её плече через десяток минут.       Сёко слишком хорошо всё понимает.