Close But No Cigar

      Спина жёстко впечатывается в стену дома. На улице уже темнеет: время — начало девятого.       — Если ты проебёшься, это будет стоить тебе жизни, — голос злой и нетерпеливый: ситуация ухудшается со скоростью света. — Приведи мне шлюху живой любыми методами. Я знаю, что она будет на вечеринке.       — Воу-воу, а живой-то она тебе зачем? — задаёт самый логичный вопрос, задорно улыбаясь в своей омерзительной манере. — Можно ведь сделать вечеринку ещё насыщенней. Рёмен, позволь мне пристрелить её.       Для профилактики Сукуна ещё раз впечатывает Наою в стену.       — Не твоё дело, зачем она мне нужна. Нашёл, привёл — всё, работа выполнена. Тебе придётся включить сообразительность, чтобы вытащить её из-под надзора Нанами и Гето. Если справишься, можешь делать с ней всё что угодно, но она должна остаться живой. Оружия у неё не будет, но всё равно будь начеку. Мразь с острым языком и очень смелая. Но я посмотрю на эту смелость, когда ты приведёшь её. Задание понял?       — Понял. Что делать с другими, если встречу?       — Убить. Это был тупой вопрос.       — Охрана проверяет всех, даже членов банды. Что мне с револьвером делать? В начале вечеринки не стоит показывать, чем она закончится.       — Да хоть в жопу себе засунь. Мне похуй, как ты это сделаешь. Не маленький уже — сам разберёшься. Мы оба знаем, что ты — тот ещё скользкий хер. Справишься. У тебя выбора нет.       Сукуна отпускает его, позволяя отлипнуть от стены, и уходит в тень. Погода портится слишком быстро.       За час дождь разрушил всю атмосферу вечеринки. Задний двор особняка опустел. Обычные гости, только заслышав выстрелы, ринулись к главным воротам, но остались уёбки из группировок. По территории разбросан различный мусор и разбитые бокалы. Осколки украшают лужайки и каменную плитку, мерзко хрустят под ногами. Но ни осколки, ни раздражающий дождь не помешают Наое выследить суку. Он обошёл большую часть территории, не осмеливаясь заходить в особняк. Наоя обыскал каждый угол, — осталось только на дно бассейна заглянуть, — но нигде суку найти не может.       На нём чёрно-белый костюм в полоску и расправленная бабочка. Почти по дресс-коду. Его волосы, неровно окрашенные в блонд, прилипли к лицу, а пиджак промок насквозь и лёг мёртвым грузом на плечи. Но ему никакие условности не помеха. Он просто обязан подпитать азарт и найти причину своей головной боли. Здешние тёлки ему отвратительны: заносчивые дырки, думающие, что имеют хоть какую-то ценность. Наоя раз за разом стирает воду с ресниц, размазывая подводку, и думает, где же его девочка может быть. Боится пропустить её морду прямо перед носом.       Последнее место, куда он идёт, — самый дальний угол особняка у бассейна с баром. Длинноствольный револьвер в руках так и просит выпустить весь барабан. Наоя непременно отомстит за переломанное лицо. Жуткие гематомы и швы спрятаны под бинтами — палить недостатки он не любит. Его лицо — то, чем он с радостью торгует, и рабочая сторона у него именно та, которую Нанами бездушно искалечил о покерный стол.       Наоя сам виноват в том, что с ним творят.       Сёко сама виновата в том, что Наоя находит её за баром.       Она пьёт вкуснейший коктейль через соломинку, оставляя на ней отпечаток губной помады. Ей плевать на погоду, и она наслаждается одиночеством: в эту часть двора ещё не добрались, поэтому есть немного времени для блаженного уединения. Её, конечно, волнует, куда подевались парни и все гости в принципе, но Нанами настоятельно попросил её никуда не уходить. Он за ней вернётся. Обязательно.       Наоя ехидно ухмыляется, стоя в пятнадцати шагах от неё. В ботинках хлюпает вода, но он счастлив: нашёл суку полчаса спустя. Ухмылка портит его лицо, рука с револьвером поднимается. Сёко делает глоток — в ушах звенит от выстрела: бокал лопается прямо в пальцах. Это было больше неожиданно, чем больно. Сёко отряхивает руку от осколков и смотрит на израненные пальцы. Судя по всему, вечер начал приносить первые проблемы. Вернее, проблему.       — Хули ты тут сидишь и спокойненько распиваешь коктейли? Тупая или просто не в курсе, что вечеринке пиздец?       Они пытаются смотреть друг другу в глаза. Наоя специально попал точно в стакан.       — С твоим появлением любой вечеринке настанет пиздец, Наоя, — язвит она, наигранно морщась. — Это достижение со знаком «минус», если ты не знал. Лучше отправляйся домой, а то опоздаешь на последний автобус.       — Засунь себе поглубже свои шуточки, милочка, потому что я на грани сделать тебе очень-очень больно. Следующий выстрел может оставить тебя без твоих ласковых пальчиков. Погоди-ка, ты что, пила джин-тоник и даже не удосужилась отвернуться к стене от позора?       — Да, Наоя, я пила джин-тоник и довольно неплохой, между прочим.       — Местные потребляди за два таких «тоника» готовы в жопу дать без прелюдий. Но ты, дорогуша, не местная, — он убирает револьвер, прижимая к своему плечу, — и так меня расстраиваешь!       — Видимо, тебе слишком часто покупали по два коктейля, раз ты так сильно их возненавидел, — Сёко не может сдержать улыбку: Наоя чересчур горделив. — Посочувствовать твоей заднице?       — Заткнись! Ты вообще о местных традициях нихуя не знаешь, — Наоя сразу же огрызается, скалясь в ответ. — Я, между прочим, спас тебя от народного осуждения. Видишь, какой я благодетель? Поэтому взамен требую поднять свою задницу и пройти со мной. Только без лишних телодвижений, ты же хорошая девочка.       — С кем угодно, кроме тебя, — она морщится с отвращением.       — Ты же хорошая, блять, девочка… — он слишком быстро теряет терпение, срываясь на визг с истеричными нотками. — Заткнись и встань!       Отвратительная интонация режет слух. Сёко аж подскакивает с места, придерживая подол платья окровавленной рукой. На землю падает клатч. Наоя замечает плотно замотанное бинтами бедро, которое он совсем недавно порезал, через глубокий разрез платья и понимает, что раз уж она держится так уверенно, то наглоталась сильных обезболивающих.       Он быстро оценивает территорию на возможные пути отступления: по правую руку от Сёко стоит большой фуршетный стол с закусками и алкоголем. Ему не интересно, почему она не убежала, как все гости. Ему только на руку, что девчуля решилась убить время на улице. Её колкие выражения ничего не значат: Наоя вещи похуже и слышал, и видел, и делал. Может, у Наои никогда и не было долгосрочных отношений с охуенной перспективой, но он и не плакался.       — Мне приказано привести тебя живой. Так что не провоцируй лишний раз.       — «Приказано»? И кто же такой интересный приказ отдал? Дай угадаю… Рёмен?       Наоя кивает головой. Вопрос совершенно риторический.       — Тогда, думаю, тебе не стоит портить моё личико. А то босс поругает.       — Калечить-то тебя никто не запрещал, — Наоя мерзко скалится. — Поэтому я намерен отомстить и немного отойти от приказа Сукуны. Думаю, моё положение даёт мне такое право. А если попробуешь вытворить какую-то хуйню — тебе пиздец. Продолжишь свои второсортные шуточки — пиздец вдвойне.       — Уж прости, но я вынуждена ответить отказом на твоё великодушное предложение.       — Не пойдёшь добровольно — побежишь вынужденно, стирая ноги в кровь. Потому что с непослушными суками только такие правила работают. Иди со мной по-хорошему, пока не передумал.       — Мне интересны только натуральные блондины, если ты не заметил. Так что ни с тобой, ни за тобой, не-а, — она покачала указательным пальцем в воздухе. — Даже если сам Двуликий приказал.       — Ты хоть понимаешь, в какой ты жопе сейчас? — Наоя приподнимает бровь.       — А ты ли не в той же? — Сёко едко усмехается, медленно отступая назад; тянет время всеми возможными способами. — Только глянь на себя: жалкий, побитый, бесполезный. Даже твой любимый хозяин пользует тебя, как сучку, потому что на большее не годишься. Эта вечеринка закончилась, и твоя — тоже. Пора домой, Наоя. Может, хоть там тебя кто-то ждёт.       Идти за ним — прямой путь на тот свет. Дождь усиливается и мешает обзору. Сёко пытается сориентироваться, выискивая пути отступления. Нож под платьем бесполезен на таком расстоянии, да и преимущество явно не у неё. Наоя теперь из принципа не отпустит: женскую вседозволенность нужно наказывать. Очень жёстко наказывать.       Обычно таких дерзких сук Наоя или жёстко трахал в борделе или убивал. Но сейчас, стоя под дождём и слушая бред для отвлечения внимания, Наоя меняет приоритеты так же быстро, как поднимает револьвер. Сёко ещё раз оценивает свои риски и дожидается, пока Наоя снова прижмурится, смаргивая дождевые капли. Это даёт ей возможность резко рвануть вправо.       — Я предупреждал: не провоцируй, — тут же стреляет в неё.       Опухшая после побоев и операции щека создала Наое слепую зону, в которой так удачно оказывается этот стол. По той же причине пуля всего лишь вспарывает кожу на плече, сохраняя кости целыми. Сёко сбрасывает туфли, спрятавшись между бортом бассейна и накрытым столом, переводит дыхание и пытается собрать мысли в кучу.       Она шипит от боли. Рана на плече кровоточит. Наоя ещё раз стреляет, разбивая бутылку шампанского в каком-то жалком дюйме от её головы. Сёко резко поднимается и устремляется вперёд из последних сил. Наоя бросился за ней, перепрыгивая фуршетный стол. У него катастрофически мало пуль с собой: лишь те, что успел припрятать в трусах и ботинках. Поэтому он старается избегать лишних выстрелов.       Сёко сбрасывает ему под ноги полные бутылки вина и шампанского, вазы и фрукты, но Наоя перепрыгивает все препятствия, уворачиваясь от фруктов. Их разделяет около десяти шагов, и дистанция продолжает сокращаться. Скользкая плитка и ранение мешают Сёко набрать полную скорость. Наоя догоняет её.       Он хватает её за ворот платья и тянет на себя, но Сёко резким взмахом руки режет ему запястье удачно вытащенным из портупеи ножом. И режет достаточно глубоко из-за испуга: хлынула кровь и повисли подрагивающие пальцы с повреждёнными сухожилиями. Но вместо того, чтобы отомстить ей за порез, повалив на землю, Наоя вынужден спасать свою шкуру. Прямо перед лицом пролетает пуля.       И это явно не Сёко.       Наоя убегает за угол по лужам. Сёко не понимает, откуда произвели выстрел, и перекатывается через другой фуршетный стол, прячась за длинной скатертью. Её лёгкие горят после такого забега, а сердце вот-вот выскочит. Она пытается отдышаться, но выходит слишком шумно, и на рот ложится чья-то широкая ладонь. Перед ней присаживается на корточки высокий мужчина в чёрной шапке и с пистолетом наперевес. Он имитирует замок на сомкнутых губах и выброшенный ключ.       Сёко даже не пытается подключить нож: не хочет делать себе хуже.       — Мы на стороне добра, — говорит незнакомец в шапке. — Доверься нам.       — Сёко, сиди смирно.       Сёко узнаёт голос Юу. Он тут же убирает ладонь с её лица, и она разворачивается к нему, видя перед собой его лучезарную и совершенно неуместную улыбку. Парень в шапке встаёт в полный рост, разводит руки в стороны с пистолетом и приветливо улыбается Наое, который только сейчас осмелился выглянуть из своего укрытия.       Их разделяет шагов двадцать. Наоя воровато оглядывается по сторонам, бабочка на его шее совсем растрепалась. Он замечает тёмный силуэт и останавливается, но револьвер не убирает: чересчур знакомое лицо.       — Хэй-хэй, Наоя, притормози-ка! — кричит ему человек в шапке. — Мы не виделись, наверное, лет пять? Ты как вообще? Женой не обзавёлся?       — Такума? А ты что тут забыл?       — Ох, даже не спрашивай… Заскочил тут к вам на огонёк. Коллега с супругой пригласили!       Наоя скептически косится на Такуму. Попахивает свежевыжатым пиздежом.       — И где же твой костюм? На вечеринке не свободный стиль. Ты вообще в курсе, в честь чего это мероприятие и кто на нём?       — Ну конечно же я знаю, что тут татуированный! Иначе сунулся бы сюда? Слушай, а не хочешь перекинуться словечком за стаканчиком крепкого? Я не против выпить с тобой, пока вечеринка совсем не стухла. Решим наедине все разногласия!       Наоя знаком с Такумой порядка семи лет: он родился и вырос в этом штате, в нём же похоронил родителей. Такума долгое время пытался уехать из Остина из-за внезапной «перестройки», но в конце концов был перенаправлен в департамент Далласа. Получает хорошую зарплату, имеет жилплощадь и почти не жалуется.       Такума не похож ни на Кенто, ни на Юу: просто обожает наказывать плохих парней. У него хороший послужной список и множество наград, поэтому его нахождение здесь не должно удивлять. Такума презирает жалость к ублюдкам и во многом с Кенто не согласен, но безгранично его уважает, поэтому ни разу не поднимал эту тему даже во время выпивки. А ещё Такума известен талантом вбрасывать неуместные шутки на пару со своим другом Юу. Они вместе ещё с академии и без серьёзной надобности не суются в этот город.       Наоя отлично помнит, что лет пять назад Такума должен был жениться на очень симпатичной и скромной брюнеточке малого роста, которая от нецензурщины даже краской заливалась, но планы обломались. «Демоны» Двуликого присмотрели её и прибрали к рукам, наверняка отправив в сексуальное рабство. Тогда Кенто впервые не смог найти тело. Ведь Сукуна решил лично выровнять чаши весов справедливости.       Парней попросили приехать сюда за вечер до вечеринки. На просьбы шерифа они откликаются на раз-два, даже уговаривать не нужно. Такума действительно совсем не по случаю одет: подвёрнутая шапка, чёрная водолазка, джинсы, высокие сапоги и кожаный плащ. Его лохматые каштановые волосы торчат из-под промокшей шапки, а горящий взгляд прожигает Наою фальшивым дружелюбием.       Наоя восстановил дыхание, выпрямился в полный рост и вновь откинул мокрую чёлку с лица.       Юу выглядывает из-за стола, чтобы оценить обстановку, но совершает ошибку: Наоя тут же стреляет. Ему необходимо отомстить. Пуля немного мажет, дырявя шапку. От повторного выстрела Такуму спасает Юу, очень вовремя решивший перевернуть фуршетный стол. Такума прячется за столом, переводит быстрый взгляд на Сёко и Юу, который пытается помочь ей с ранением плеча.       Наоя тоже создаёт себе импровизированное укрытие, роняя на бок стоящий перед ним стол. У него в арсенале осталось три пули, и, если хорошенько постарается, каждому достанется по одной.       Юу пытается сориентироваться в пространстве, но ему мешает паникующая Сёко. Впрочем, её паника полностью оправдана: где парни? Никто до сих пор не вернулся и даже не подал знак.       Такума снимает шапку. Он мокрый насквозь, вода попала даже в пистолет. Наоя выглядывает из укрытия. Такума стреляет, но не попадает: пуля рикошетит от стола из ятобы — очень твёрдое дерево, — не давая и шанса пройти насквозь. Такума тоже не богат пулями, потому что пристрелил парочку ублюдков по пути во внутренний двор, пока Юу с недовольством советовал просто вырубать вручную. При нормальном вооружении остались только бандиты и Нанами. За что и поплатился.       — Осторожнее! У него наверняка припасены ещё пули, — шипит от боли Сёко. — Если не убрать его, он сам нас всех перебьёт.       — Не перебьёт. Будь у него больше пуль, не морочился бы с прицеливанием. Подозреваю, он почти на нуле, — холодно предполагает Юу, зажимая её рану на плече. — Но с ним не договориться. Как он тебя нашёл?       — За баром. Кенто просил дождаться его, потому и не уходила. А Наою послал Сукуна, я нужна им живой.       — Какой же он дотошный, — доносится от Такумы.       — Вы не видели Кенто и Сатору? — Сёко внезапно вздрагивает и приподнимается, пытаясь выглянуть из-за стола, чтобы оценить обстановку, но её толкают обратно. — Они сильно задерживаются. Я должна их найти.       — Сядь, дура! — грубо рычит Такума, прижав её к месту за здоровое плечо. — Жизнь тебя совсем ничему не научила?       — Я должна найти их, — она шипит и морщится, пытаясь вырваться из хватки. — Задание…       — Мёртвым деньги не нужны, — тот только сильнее сжимает её плечо и встряхивает, чтобы образумить. — После войны не усвоила? Сиди смирно, мы разберёмся.       Такума отстраняется, занимая свою прежнюю позицию, чтобы пристрелить ублюдка при первом же случае. Сёко недовольно фыркает, но успокаивается, признавая чужую правоту.       — Только не убивай Наою, — вместо неё возникает Юу.       Глаза Такумы на мгновение расширились, а потом резко сузились.       — Вы чё, синхронизировались в своей тупости? Не убивать, Юу? Как скажешь, дружище! Я поглажу его по головке и попрошу выстрелить мне прямо в лоб, чтоб без шансов, — Такума грозно рычит на напарника. — Мне похер, что он Зенин. Если потребуется, я сделаю всё, чтобы выйти отсюда.       — Не убивай его, Такума! — упрашивает Юу. — Тебя не оставят в живых после этого.       — Я сама убью мразёныша, как только появится возможность, — вклинивается Сёко, прерывая их.       — Обязательно. А сейчас сиди и не мешай.       Дождь усиливается, как и напряжение на всей территории. С другого конца слышны выстрелы, крики, грохот. Такума проверяет магазин пистолета: пуль почти не осталось. Права на ошибку нет. Такума фыркает, но прекрасно понимает, что, если они погонятся за Наоей или продолжат стрелять, их накроет волной. Это будет катастрофа.       Но Наоя внезапно объявляется сам, не выползая из укрытия. Его слова пробиваются сквозь шум дождя:       — Эй вы, псины коповские! Вы всё так же горбатитесь на Департамент?       — Какое тебе дело?! — кричит Такума.       — Отвечай на вопрос!       — Допустим!       — Тогда ты должен знать, что нужно делать с крысой, которая там у вас истекает кровью! — Наоя ухмыляется. — Такума, или ты мне её отдашь, или я заберу сам. И тогда ты будешь смотреть, как она бьётся в агонии: одну пулю я сохраню специально для её косой пиздёнки.       — Какой же ты ёбаный ублюдок, Наоя! — кричит Сёко, потеряв терпение. Отчаянно хочется высунуться и повторить это ему в лицо, но Юу уверенно держит её на месте. — Пожалей свою блядскую семейку и свали отсюда живым, пока есть возможность!       — Ты настолько тупая, что до сих пор не поняла?! — орёт в ответ Наоя. — Вы так проебались, что здесь ваша поездочка и закончится. Советую тебе сдаться, пока подмога не пришла, иначе ни поднятые руки, ни раздвинутые ноги тебе не помогут. Прекращай ломаться, девочка!       — Тебе сказали, что я буду на вечеринке. Значит, и о других знаешь. Говори, где он!       — Понять не могу, о каком из своих дружков ты спрашиваешь: о берущем в рот или дающем в жопу?       Такума знает, насколько отвратительным может быть Наоя. Пожалуй, единственное, чего ещё не совершил Наоя за годы своей жизни — это изнасилование. Он регулярно огребал за свой гадский характер с самых юных лет, и даже переезд из семейного гнезда не помог. Свою семейку Наоя презирает и ненавидит, но это полностью взаимно. С Тодзи и близняшками Такума лично не знаком, но уже достаточно наслушался обо всех Зенинах. Неудивительно, что Наоя вырос моральным уродом в такой обстановке. Репутация опережает всё семейство.       Такума сглатывает ком, держит в руке пистолет и выглядывает из укрытия. Но Наоя оказывается быстрее и тут же стреляет ещё раз.       Одна пуля из трёх.       Пуля задевает верх ушной раковины, отрывая к чёрту. Такума падает обратно за стол и от резкой боли даже не сразу чувствует, как хлещет кровь: вся правая часть залита. Сёко и Юу испуганно косятся на него. Юу сразу подрывается, чтобы помочь, но Такума молча останавливает его на полпути. Потеря куска уха — не потеря головы, хоть боль и адская.       Наоя знает, где именно за столом находится сучка, но не спешит. Стрелять в эту древесину — только себя покалечить. Его револьвер не настолько мощный, чтобы пробить такую твердь, а получить рикошет в собственную голову — хуёвый вариант.       — Такума, отдавай мне её! Я заебался предупреждать!       В ушах Такумы всё ещё стоит свист пули и шум ливня.       — Я сделаю вам огромное одолжение: не скажу, что вы здесь были. Но при одном, сука, условии!       — Нахер мне твои условия! — орёт ему Такума, немного придя в себя. — Верить тебе — себе дороже!       — Ты за кого меня держишь?! — почти обиженно давит Наоя. Смотрит по направлению Такумы, но из укрытия не высовывается. — Ваш оптимизм, конечно, радует, но из вас троих достойный противник — только ты. Юу за свои годы службы так и не научился ни стрелять, ни прятаться нормально, а Сёко сильно ранена. Ты с чего так уверен в себе? Пыжишься ради новой награды?       — Упрекаешь меня в амбициях, хотя сам всеми методами и не-методами пытаешься избавиться от своего племянника?       — Ну да, Такума. Тебе же, вдовцу, не понять семейные тёрки.       Наоя давит на больные места. Мерзко улыбается, зная, что попал в самое яблочко: Такума сжал зубы до скрипа. Этот ублюдок ничего не знает про смерть невесты, а думает, что может этим задеть. Такума жестами приказывает Юу отдать пистолет, а когда тот передаёт, опустошает его магазин и заполняет свой. Сёко видит, что Такума загорелся звериной яростью после таких охуевших слов, и даже не собирается офицеру мешать: такое не прощают. Юу забирает у неё нож, отрезает кусок скатерти и делает из него жгут для её многострадальной ноги.       Но тут же со стороны особняка доносится выстрел. Не просто выстрел — так грохочет только револьвер Сукуны.       Наоя отвлекается на грохот, оборачивается на балкон и понимает, что стоит поторопиться. Взводит курок, выпрямляется во весь рост и целится в их укрытие, расслышав по голосу, где сидит Сёко. Осталось только достаточно резко вывернуть из-за угла, чтоб попасть в открывшуюся спину. Один выстрел — и пуля оставит её беспомощным инвалидом на всю жизнь.       Наоя высовывается и стреляет, но Такума прочитал его заранее: встретил с пистолетом наперевес и пустил пулю на опережение. Револьвер из руки вылетает. Наоя переводит растерянный взгляд на руку, которой теперь не воспользоваться. В ладони зияет сквозная дыра, не давая пошевелить пальцами. Такума смотрит прямо на него, но не успевает добить: почти у кончика носа пролетает чья-то пуля. Банда на подходе.       Наоя от боли прячется обратно за стол. Изображение перед глазами начинает плыть. Руку сводит судорогой из-за огнестрела в ладони и пореза на запястье. Дождь только усугубил ситуацию, мешая крови сворачиваться. Наоя снимает с себя потрёпанную бабочку и перевязывает ладонь. Блять, а надо было ответственнее подходить к персоне Такумы и его умению стрелять из любого оружия! Не зря же эти трое — Нанами, Ино и Хайбара — отучились в одной академии и окончили с превосходными результатами.       Где-то справа от них банда. Минуты две — и их обязательно найдут. От парней избавятся на месте, а Сёко наверняка заберут в качестве новой девочки для мужских утех.       Время на исходе.       — Наоя, ещё, блять, раз, хоть один грёбаный раз, и тебя не найдёт даже твоя семья! Я тебя предупреждал, сучонок! Ты нихера про мою невесту не знаешь, мудила, так что закрой свой рот и живи в том говне, в котором тебе хорошо! Иначе я спляшу на твоих торчащих из переломанных ног костях, ты, мерзкий кусок дерьма… — Такума не сдерживает эмоций, но его прерывает Юу, хватая за руку:       — Оставь его! Пока он ранен, идём к машине!       — Нихера подобного!       Такума срывается: спускает три пули в блядский стол и остаётся ни с чем. Но его тут же пихает в сторону Юу, который почему-то активизировался только сейчас. Юу закидывает Сёко на плечо и несёт к машине. А ответ пиздецки прост: они находятся прямиком между «демонами» и Триадами, которые почему-то начали друг друга атаковать, несмотря на мирное соглашение. Такума защищает их, устраняя по дороге двух уёбков. Юу толкает плечом железную калитку, которую до этого взломал отмычками, потому что Такуме не хватило бы терпения. Теперь, за территорией особняка, приходится маневрировать меж взбудораженных гостей, которые спешно рассаживаются по личным автомобилям. Сёко хлопает ладонью по спине Юу, крича, что не может уйти одна, но Такума оперативно закрывает ей рот, на что она показывает средний палец.       Они садятся в машину — Юу забросил Сёко на заднее сиденье — и отъезжают подальше от особняка. Юу со своим умением превосходно водить уворачивается от пуль, но всё же пропускает три в лобовое стекло и только чудом сохраняет целостность шин, выруливая между ублюдками раз за разом, чтобы не сбить к чертям собачьим. Сёко с трудом держится за сиденья, больно бьётся плечом о стекло и всё ещё не может понять, что за хуйня происходит. Её швыряет из стороны в сторону, в машине пахнет оружейным маслом, а салон перепачкан уличной грязью. Только дворники едва успевают смывать ручьи с лобового стекла, давая Юу относительно нормальный обзор.       — Жми на газ! Быстрее! — Такума становится ещё раздражительнее из-за выброса адреналина, впиваясь пальцами в ручку двери у переднего пассажирского. — Хватит уже юлить!       — И что ты мне предлагаешь?! Сбивать их?! — огрызается Юу.       — Да, именно, что сбивать!       — Мне хватило того, что ты был на грани убить Наою!       — И чё, блять?! Хочешь сказать, он не заслужил? Не смей мне за это предъявлять, иначе ничем от него, мудака, не отличаешься!       — Да что ты? Я спас тебя от преследования! Им дорожат!       — Да никто им не дорожит, спаситель хуев! — Такума орёт и не стесняется. — Блять, что ты, что Нанами — грёбаные миротворцы! Встречу Нанами и выскажу ему всё, что думаю об этом дерьме!       — Он прочитает тебе ещё одну лекцию на эту тему. Будто ты его не знаешь! — Юу оглядывается на него, но тут же получает едкий ответ:       — На дорогу смотри! А то ненароком собьёшь ублюдка и в Рай не попадёшь.       — Пристегнись, идиот!       — Это я идиот?!       — Нет, я!       — Хорошо, что понимаешь!       Какие милые напарнички.       Сёко не может унять бьющееся в горле сердце: её едва не схватил Наоя, она чуть не попала под перекрёстный огонь группировок, а её спасителями стали два мужика, которые до сих пор продолжают громко ругаться. Машина подпрыгивает на лежачих полицейских, быстро покидая элитный район Остина. Сёко тяжело дышит, сидя в пропитанном кровью, грязью и дождевой водой платье, а Такума открывает бардачок и достаёт упаковку патронов, чтобы перезарядить пистолет. Юу только успевает переключать передачи и поглядывать в зеркало заднего вида, пытаясь понять, преследуют их ещё или нет. Но ни одной подозрительной машины или байка нет, только брызги из луж летят во все стороны.       До Сёко даже не сразу доходит, что она едет одна, без напарника и артефакта, ещё и в неизвестном ей направлении. Оружие и их вещи остались в условленном месте, но какова гарантия, что она теперь вообще до него доберётся? От кровопотери начинает трясти ещё сильнее, и она, собрав оставшуюся силу в кулак, пихает Такуму в плечо. Тот оборачивается, глядя злобно-встревоженным взглядом. Вся правая сторона его лица покрыта тонким слоем крови, отсутствует кусок уха.       — Дай аптечку, а то здесь и сдохнем.       — Нет здесь аптечки. Сиди, блять, тихо!       — Тихо?! Я даже не знаю, куда вы меня везёте!       — В безопасное место! — Такума тоже отвечает криком. — Нам сказано защитить тебя, поэтому не мешай!       — Защитить меня? И кто же вам такое сказал?!       — Неважно!       Парни крикнули в унисон. Сёко чувствует, как немеет обескровленная нога, и теряет терпение. Пихает Такуму в плечо ещё раз, едва попадая по цели.       — Ты издеваешься? Не можете аптечку дать, так хоть объясните, какого хуя тут творится! Я хочу знать, за что подыхаю!       Юу резко дёрнул руль. Такума почти влетел лицом в его плечо, но вовремя выставил руку, тормозя локтем о бок водительского сиденья.       — Как ты, блять, вообще вернулась из Вьетнама, если такая ебанутая? Хорошо, если не понимаешь по-английски, придётся вспоминать язык же…       — Я не прошу обращаться со мной как с идиоткой! Просто объясни, какого хера здесь происходит и куда вы меня везёте.       — Гето натравил китайцев на «демонов», чтобы дать нам время забрать тебя, — Юу рассказывает, не отвлекаясь от дороги. — Нужна была суматоха, чтобы слиться с толпой. Риски, правда, бешеные, но удача всегда на моей стороне. Повезло уйти вовремя!       — Натравил? А сам он где? Где Кенто и Сатору?! Блядский боже… Он просто не мог до такой хуйни додуматься. Вернитесь! Мы должны их забрать!       — Нам запрещено возвращаться. Было дано задание забрать тебя и отвезти подальше. Если быть точнее, то в Даллас.       — Скажи мне, кто вам приказал это сделать! — она резко хватает Такуму за воротник и тянет к себе, другой рукой подставляя к его горлу удачно припрятанный под юбкой в суматохе нож. — Решили выслужиться, избавившись от Наои? Разворачивай!       Такума ловко перехватывает её ослабевшую руку и забирает нож, отпихивая Сёко обратно на сиденья. Он только сейчас начинает понимать, почему Нанами выбрал именно её после стольких лет одиночества. Эта женщина едва дышит от своих ран, несмотря на обезболивающее, но всё равно продолжает биться из последних сил за тех, кто ей дорог. И Нанами однозначно в их числе.       Такума безгранично уважает его и его выбор, но объясняться не спешит, наблюдая за ней исподлобья. Он делает всё это ради её же безопасности.       — Успокойся уже, фурия! Если не веришь, могу показать тебе своё удостоверение сотрудника федерального органа. Мы не причиним тебе вреда, просто доверься нам и прими тот факт, что мы не можем вернуться, — Такума возвращается в исходное положение, кидая нож в бардачок. — Думаешь, мне самому весело в сложившейся ситуации? Мы не работаем на татуированного, не беспокойся. Но у меня договорённости, по которым я не имею права сообщать, кто просил тебя вытащить, без весомого повода.       — А весь этот пиздец — недостаточно весомый повод?! — кричит Сёко в отчаянии, морщась от усилившейся боли.       — Кенто попросил позаботиться о тебе, — обрывает накал страстей Юу.       — Блять, он же говорил держать это в секрете!       Юу ничего не отвечает, устремив взгляд на дорогу. Он тоже хочет развернуть машину, но всё понимает.       И Сёко хочет сказать что-то ещё, да только мерзкий комок в горле не позволяет. По её щекам скатываются первые слёзы.

***

      Склады вблизи пригорода были не самым приятным местом для времяпрепровождения. Грязь, сырость и вода, собирающаяся в дырах дорожного покрытия. Можно было запросто подвернуть себе ногу. Складские строения находились в миле от Раунд-Рока, неподалёку от хайвея I-35 — единственной прямой дороги до Далласа.       Местность незнакомая, а ночью ещё и плохо освещённая. Основной свет исходит только от фонарей вдоль трассы, но его хватает, чтобы не свалиться в какую-нибудь яму, хотя Годжо был бы не против провалиться прямиком в Ад. Его до сих пор трясёт, ноги с трудом слушаются. Рядом идут две девчушки в одинаковых шёлковых штанах и рубашках. Они буквально насильно тащат его, показывая дорогу и не давая раскроить себе череп о какой-нибудь торчащий кусок крыши более низкого строения.       Всего какой-то час назад эти юные особы спасли его от нелепой смерти, подтолкнув снаружи ту самую дверцу, с которой он не мог разобраться самостоятельно. Её стук заставил его дёрнуться в сторону с траектории выстрела, и пуля вошла в стену, всего лишь оцарапав плоть. Девочки вывели его с территории особняка тем самым тоннелем, о котором столько времени говорил Гето. Как хорошо, что они не увидели, что с ним стало.       Теперь они вели его к месту общего сбора, словно побитого щенка. Выглядел Годжо откровенно жалко: промокший до нитки, в грязной и порванной одежде, ещё и с яркими синяками на лице. Ливень припустил с такой силой, что косметику попросту смыло, а где не смыло — размазало по лицу.       Годжо прижимал к себе заветную шкатулку из красноватого дерева, цепляясь за неё, как за единственный смысл жизни. Впрочем, так оно и было: артефакт остался единственной причиной, по которой он до сих пор не совершил суицид. Его нужно было забрать отсюда как можно скорее, хотя бы в память о тех, кого уже никогда не будет рядом. Перед глазами до сих пор стояла кровавая картина из трёх искалеченных тел, которые совершенно не заслужили такой участи. Годжо совершенно не мог представить, как будет смотреть Сёко в глаза после этого. Шериф-то по его вине погиб.       Он просто хотел поскорее передать шкатулку руководству и забыть обо всём этом, как о страшном сне. Даже выставил на замке такую комбинацию, чтобы потом для открытия понадобилось совсем немного времени. «1221». Но от отвратительных мыслей избавиться не получалось, ведь возвращаться назад они будут только вдвоём. Больше нет никакой надежды найти пропавшего без вести друга. Тот мёртв, и даже могила у него вряд ли будет. Двуликий не позволит каким-то там шлюхам лежать на кладбище рядом с «честными» людьми.       — Годжо-сан, мы на месте, — заговорила одна из девушек, вежливо улыбаясь.       Гето научил их сносно говорить по-японски за годы присмотра за ними. Девушки и вели себя так же: скромно и почтительно, кивая в знак уважения.       — Спасибо… — Годжо хотел было ответить ей, но осёкся, понимая, что даже имени её не знает, и растерянно уставился на неё.       — Мимико, — подсказала девчушка с короткими чёрными волосами. — Мою сестру зовут Нанако. А вы — Годжо Сатору. Мастер Гето очень много о вас рассказывал.       — А ещё он просил передать вам кое-что, — Нанако — девушка с длинными и плохо осветлёнными волосами — протянула ему запечатанный конверт из плотной бумаги. — Мы не знаем, что там, но думаем, что это что-то очень важное!       — Спасибо, Нанако-чан, — он забрал у неё конверт, неловко улыбаясь.       Годжо хотел было сунуть его во внутренний карман пиджака, чтобы не намочить, но понял, что одежду пора выжимать. Единственным сухим местом осталась шкатулка, и он не придумал ничего лучше, чем приоткрыть шкатулку, прокрутив колёсико замка на одно деление, и попытаться вложить конверт внутрь. Его пальцы сильно дрожали, позволяя провернуть этот фокус только со второй попытки, да ещё и «повезло» случайно задеть древний жировоск. Годжо быстро захлопнул шкатулку и вернул замок в прежнее положение, чтобы не открылась. Прикосновение к куску разложившегося много веков назад трупа не вызвало ничего, кроме отвращения. Он подставил руку под ливень, промывая естественным потоком воды, а потом ещё и протёр о брюки. Ну, блять, и мерзость.       — Мастер Гето просил, чтобы вы были аккуратны, — Мимико снова улыбнулась. — Он говорил, что приедет вместе с вашей подругой, Сёко-сан, чтобы прощаться. Вы ведь больше не приедете к нему?       Годжо с трудом заставил себя вдохнуть, чтобы не потерять сознание от недостатка кислорода. Вопрос застал врасплох. Он не знал, что можно ответить этим детям. Девушки так и стояли перед ним, доверительно глядя в глаза. Годжо изо всех сил пытался не подать виду, что их «мастера Гето» больше не волнует ни его приезд, ни они сами. А они всё стоят под дождём и смотрят по-доброму, словно знают Годжо как какого-то хорошего дядю, который приходит в гости по выходным и приносит вкусные конфеты.       Зачем же было так много хорошего о нём говорить, Сугуру? Ради чего?       Дождь перебивает мысли, и, наверное, это к лучшему. Годжо глотает ком и скрипит зубами, не зная, как вести разговоры с детьми. Но эти девочки, которых он видит впервые в жизни, доверяют ему и уже спасли его задницу от Сукуны. Просто так, потому что Сугуру попросил. Потому что для Сугуру этот человек что-то значил. Наверное, стоит их хотя бы поблагодарить или… Годжо попросту не знает, как себя вести. После увиденного он уже вообще ни в чём не уверен.       Даже, блять, в себе.       — Я не уверен, что смогу приехать, — эхом отозвался Годжо, качая головой. — Сугуру больше не…       Конец фразы потонул в грохоте выстрела.        Кровь тут же брызнула на белоснежный костюм и волосы мелкими кляксами. Будто в замедленной съёмке липкая красновато-белая масса окрасила его щёки и шею: разлетелся на осколки череп Мимико, претворяя девочку в кошмар судмедэксперта. Её миловидное личико превратилось в невыразительное багровое месиво с клочками влажных чёрных прядей; пуля смогла прошить и Нанако, досрочно завершая работу мозга. Дождь может смыть с Годжо всё, но только не отпечаток убийства.       На его совести пять смертей.       Просто потому, что Сукуна может. Просто потому, что Годжо решил помериться с ним силами.       В шуме дождя эхом растворился стук падения двух тел на мокрый бетон. Прямо у его ног лежат изуродованные трупы малолетних сестёр, которые ещё каких-то пару секунд назад вели с ним оживлённую беседу. Горло свело спазмом, и вместо крика отчаяния вырвался только жалкий хрип. Годжо понял, что не может даже пошевелиться. Ясные голубые глаза блекнут от шока.       Годжо даже голову поворачивать не нужно, чтобы удостовериться в том, что стрелял именно Сукуна. Эти звуки, сопровождавшие его весь вечер, въелись в подкорку мозга навсегда — он их больше ни с чем не перепутает. Если, конечно, останется в живых.       Два девичьих трупа растекаются по земле, сливаясь с дождевой водой. Его застывшие от страха глаза смотрят на эту адскую картину. Откуда-то справа доносятся тяжёлые мерные шаги, которые он узнает даже на смертном одре.       Годжо голову поворачивает и сквозь полотно дождя видит его — Сукуна смотрит в ответ и едко ухмыляется.       В его здоровой руке револьвер, известный своими демоническими характеристиками. И именно этот револьвер только что угробил двух ни в чём не повинных девочек за раз. Ёбаный прогресс.       Годжо боится пошевелиться, не зная, сколько ещё осталось крупнокалиберных пуль в барабане. Поза Сукуны говорит о его превосходстве, несмотря на то, что по его лицу течёт ливень, а красный пиджак пропитался насквозь кровью и водой. Сукуна с трудом смог вытащить из плеча обломок шпильки, но рана по-прежнему приносит боль. Держать хват и двигать рукой практически невозможно: каждое шевеление сопровождается ужасными спазмами, а рана почему-то не затягивается. Сукуна смотрит прямиком в полные отчаяния глаза Годжо, по которому уже успел соскучиться, и раскрывает барабан, выпуская пустые гильзы в лужу. Запасных патронов не осталось.       — Всегда мечтал это провернуть.       Годжо не может сдвинуться с места от ужаса.       — Поговорим, Сатору?       Годжо теряет ощущение реальности, словно его размывает дождём. Пульсация крови постепенно начинает затухать. Он даже вдохнуть не может, чтобы наполнить органы кислородом. Годжо не моргая смотрит на Сукуну, и, похоже, это единственное, что он может сейчас делать. Глаза неотрывно следят за каждым — даже самым незначительным — телодвижением. Девичья кровь пачкает его ноги, проникая в швы обуви. Годжо пытается сделать шаг назад, но попытка больше напоминает судорогу. Он без понятия, есть ли у Сукуны особая пуля для его одиозной персоны, но и бежать ему некуда: лабиринт из складов и полный мрак между ними гарантируют ему бесславную смерть, а не побег.       Никто даже не подозревал, насколько Сукуна был шустрее: это доказали пять смертей.       Или шесть?       — Сукуна… Девочек-то за что?       — А нехуй было спасать твой тощий зад. Я их даже не знал, но разве это имеет какое-то значение? От крыс нужно избавляться.       — Так почему не избавился от меня? Это ведь была последняя твоя пуля, и ты мог потратить её на ме…       — На тебя у меня другие планы. Всего лишь застрелить было бы недопустимо просто.       — Нанами… Как ты заставил его замереть?       Тут уже Сукуна улыбается шире, шаг вперёд делает и прячет револьвер сзади за пояс брюк. Насколько игра будет весёлой, если превратить жертву в невменяемый кусок мяса? Будет ли за ней интересно наблюдать, бегать, дальше издеваться? У него отличная возможность это узнать. Но неужели Годжо и правда не понимает, кем в действительности был с самого начала операции?       — Что, реально не догоняешь?       — Н-нет…       — А ты не додумался поинтересоваться у своего босса, ради чего тебя вообще посылают на другой континент? — Сукуна издевается, сокращая дистанцию. — Или тебе вправду не сказали, в чём истинная сила этих пальчиков?       Годжо дрожит, мысли сбиваются в неясную кучу, дыхание хриплое и прерывистое. До него только сейчас доходит, что им не всё рассказали. В заказе не было ничего примечательного, что могло бы заставить передумать браться за него. Но сейчас, пропитавшись до нитки дождём и ужасом, Годжо понимает, ради чего Сукуна так тщательно очищал свой улей от жуков и охранял эти пальчики. Обычный жировоск бы не удостоился такого повышенного внимания.       — Всё твоё приключение ради пальцев, в которых заложена сила древних, — Сукуна шагает вперёд. — Она позволяет контролировать человека полностью: от движений до разума. Я могу заставить сделать что угодно, вплоть до самоубийства. Одно прикосновение — и никакой воли, абсолютное подчинение. Разве не прекрасно?       Ну, конечно! Как только Гето и Нанами влетели в кабинет, первое, что сделал Сукуна — прикоснулся к Нанами. Потому что Сукуна знал, что Нанами не отдаст своё оружие швейцару.       Сукуна знал, что Годжо пришёл благодаря дворецкому, а охрана «подсказала» его траекторию. Остальное сделали глупышка Махито и сам Гето.       Блять.       Сукуне ничего не нужно было делать с самого начала их знакомства: Годжо сделал всё сам. Никакой волшебной силы или соблазняющих чар. Оба шли друг другу навстречу, только Годжо был движим желанием доказать свою профпригодность, а Сукуна — заполучить интересный экземпляр.       Сукуне необходима новизна: ощущения, тело, эмоции, желания, страсть. Что-то, что наполнит его бездонный сосуд до краёв, и Годжо стал этим, просто идя против течения. Он смог угодить Сукуне одним собой и хорошим сексом, перед этим сыграв в игру по его правилам. Прошёл ту самую проверку на прочность, которую со временем так бездарно проебал. И Сукуна вынужден отдать ему должное: в свои почти сорок он успел повстречать на пути столько разных — от статуса до внешности — людей, которые так и остались в его памяти безликими пятнами, но никогда не видел настолько поразительный эксклюзив.       На лице Годжо маски, прижившиеся и давно ставшие его частью. А Сукуна с лёгкостью снял их, стоило лишь подольше задержаться с ним в салуне, отдаваясь этим эмоциям и страсти.       Сукуне ничего не стоило сначала трахнуть безымянную суку, а потом уже Сатору Годжо.       Он ничего не потерял.       Почти.       Сукуна брал силой и пулями, если само в руки не шло. А когда не хотелось зря мараться, он с помощью артефакта вынуждал совершать самоубийство — некоторые люди куда дешевле, чем патроны. Чтобы лишний раз удостовериться, что он хозяин такой всеобъемлющей силы и только он умеет вытворять настолько кошмарный пиздец. В основном такая участь постигала только особо строптивых политиков и «больших папиков», которые мечтали заполучить себе такого охуенного бойца и мнили себя богами. Но стоило им оказаться в одном кабинете, как ситуация разворачивалась на сто восемьдесят: Сукуна вынуждал их вскрывать себе глотки или прыгать с балкона. Нужное он берёт сам, пополняя свою коллекцию, а ненужное уничтожает.       Но ему ещё никогда в жизни не приходилось уничтожать то, что внезапно стало нужным. И Годжо выпала честь стать его первым горьким опытом — большим сердечным разочарованием.       Сукуна бы с радостью от такого опыта отказался, но он уже давно стал тем монстром, которым его нарекли с рождения. Дороги назад больше нет.       — Я удивлён, что ты ещё смеешь стоять передо мной прямо, оборвав пять жизней за один вечер, — Сукуна замечает заминку, продолжая подрывать морально и без того расшатанное состояние Годжо. — Прям мужик, не иначе. Только вот тебе не кажется, что причинять друзьям боль — не совсем мужской поступок, а, Сатору?       Наверное, Сукуна, блять, прав.       — Это не моя вина! — Годжо огрызается, но едва ли верит в свои слова. — Это ты их убил, а не я. На твоих руках кровь!       — Так я бы, может, и не стал их убивать, не будь ты собой. Моя совесть давно мертва, так что не пытайся воззвать к ней. Есть ли разница, кого убивать: ханжу или мечтателя? Все мы отчасти мечтатели, но каждый по-своему. Кенто вот, сколько его знаю, о семье мечтал и тихой жизни. А пришёл ты и всего за неделю испоганил всё то, к чему он шёл годами. Один ты испортил жизнь стольким людям за какие-то жалкие семь дней. Да ты побил мой рекорд!       — Ты просто нашёл удобный момент. Рано или поздно ты бы всё равно их убил! Ты всего лишь давал им отсрочки.       — Да, не спорю, я бы сделал это при других обстоятельствах, — саркастично бросил Сукуна, — но для каждого всё находил оправдания, чтобы дать шанс. Махито, к примеру, вечно ныла, что хочет накопить на переезд и повидать грёбаную Статую Свободы. Сугуру мечтал перестать быть продажной блядью, но разве можно сбежать от своей сущности? А Кенто всё о семье да о детях.       Сукуна прервался на мгновенье, насмешливо фыркнув.       — А эти… — указал на мёртвых сестёр. — Да похуй на них. Малышки сделали свой выбор, послушавшись Гето. И только глянь, к какому итогу их всех это привело.       А итог один — смерть.       Из-за Годжо.       Сукуна смотрит в его красивые глаза. Белоснежный костюм и мордашка Годжо в крови. Руки Годжо в крови. Вина начинает расти, как бамбук.       Красное на белом.       Какое эстетичное сочетание.       Не Сукуна грязный — это Годжо весь в крови.       — Что такое, милый? — Сукуна наступает в лужу. — Теперь тебе стало страшно?       Годжо не понимает, что происходит.       — Ты прям в лице изменился. Где же твоя дерзкая улыбка, азарт и напускное самолюбие? Вечные спутники оставили тебя? Правильно говорят, что людей интереснее ломать изнутри, а не снаружи. У тебя красными буквами на лице написано: вина, вина, вина. Мне же абсолютно похуй. Я пацанам одолжение сделал, убив своими руками.       Годжо не понимает, что происходит.       — Но ты так отличился, что я просто не могу оставить тебя без похвалы: как агент под прикрытием, ты подобрался ко мне слишком близко. Ты превзошёл все пределы, Сатору. Браво, гордись собой! Твоя блестящая работа привела тебя ко мне в кратчайшие сроки, и я, заметь, тебя даже не убил, а всего лишь трахнул, — Сукуне, если честно, абсолютно плевать, что он его выебал, но это — неотъемлемый факт. — Это, конечно, заслуживает отдельной награды, но стоила ли игра свеч?       — Ты ни о чём не догадывался, пока тебе не распиздел Наоя, который так удачно оказался в борделе, — Годжо держит дистанцию, насколько позволяет длина прохода между складами: нельзя допустить, чтобы Сукуна прикоснулся. — Ты слеп, когда дело доходит до очевидных вещей! Ещё тогда, в нашу первую встречу в твоём салуне, ты видел во мне только партию на ночь. И, судя по реакции малыша Мегуми, это был не первый подобный случай. Ты бы ни о чём не узнал, если бы тебе не помогли.       — Слеп, говоришь? — Сукуна стоически проигнорировал всё, кроме этого момента. Он очень жалеет, что у него кончились пули. — Дорогуша, я позволил случиться всему тому, что между нами было. Тебе просто повезло, что ты настолько заинтересовал меня после русской рулетки, чтобы я поиграл с тобой подольше. Чуешь разницу?       — Разница в том, что пальцы всё ещё у меня.       — Надолго ли? — Сукуна едко усмехается, глядя на это дрожащее нечто. — Сатору, а тебе не кажется, что твоё поведение слишком цинично? Убил своих товарищей ради денег. Оно хоть стоило того?       Давить на больное — особый сорт удовольствия.       — Брось, я же как никто знаю, что происходит с телом после первого убийства. Ты до сих пор их трупы перед глазами видишь. Прекрасное зрелище, не так ли? Будь у нас чуть больше времени, я бы дал тебе насладиться им сполна, уничтожая этих тварей помедленнее.       — Я никого не убивал…       — Нет, ты убил. Ты, Сатору, а не кто-то другой. Ты осудил их на смерть, а я всего лишь исполнил этот приговор. Потому что могу!       Годжо пятится назад и задевает плечом мусорный контейнер, но обходит его. Ливень превращает кровь на его белом костюме в непонятные кляксы, пока красный пиджак Сукуны, испачканный чужой и собственной кровью, сам похож на невнятное пятно. Они оба не могут перейти к откровенной драке: Годжо боится, что Сукуна дотронется до него и заставит сотворить что-нибудь похуже, чем было с Нанами; Сукуна, если б не прощальное ранение от Гето, уже давно бы перешёл к пыткам.       Стоили ли эти пальцы всех смертей?       Да.       Нет.       Годжо задевает ещё один мусорный контейнер, опять обходит, но спотыкается о стеклянную бутылку пива. Но не это заставляет его упасть в лужу навзничь: Сукуна с молниеносной скоростью приблизился вплотную — это всё сила артефакта. Сукуна дразнит себя ожиданием праздника, потому что то истинное, ради чего они здесь собрались, должно настать с рассветом. Он всегда знал: ожидание праздника круче самого праздника. Потому и Годжо никак не трогает. Пока. Тот лишь отползает дальше, злясь и страшась одновременно, а Сукуна всё размеренно шагает вперёд.       Кто же из них настоящий неудачник?       Что бы дальше ни произошло, оно уже не будет иметь смысла: неизгладимый след больше не позволит спокойно спать и смотреть на собственное отражение. Зерно сомнения проросло и пустило свои корни слишком глубоко. Оно всегда будет напоминать о себе смрадом крови и застывшими слезами боли на щеках. Размозжённые головы тех, кто так бескорыстно желал помочь, истекают своим содержимым на мокром бетоне — это всё ради того, чтобы Годжо вот так трусливо отползал?       Гето пожертвовал собой и своими девочками, лишь бы Годжо ушёл живым.       Нанами пожертвовал собой и своими парнями, чтобы Сёко ушла живой.       Каждый сыграл ту незаменимую роль, которая привела к нему — к Сукуне, который и написал все эти роли для своей инфернальной пьесы.       Сукуна слишком увлёкся процессом. Он обязательно заставит дрянного мальчишку вскрыть себе горло осколком той самой бутылки, о которую тот и споткнулся. Если изначально был мнимый взаимный интерес, то сейчас этот интерес преобразился до желания убийства; до желания продемонстрировать все формы своей безграничной власти, калеча чужую волю. Сукуна покажет Годжо, каково это — недооценивать своего противника, которого и знаешь всего-то по фото четырёхлетней давности.       Сукуне не потребуются дополнительные средства, чтобы сломить Годжо до конца. Кожа краснеет, кислород травмирует лёгкие, искры мелькают под кончиками пальцев. Годжо отползает через грязь, ещё сильнее марая некогда белый костюм. Его всё ещё бьёт крупная дрожь. Испуганные метания не помогут.       Лишённые нормального детства, но не лишённые извечного любопытства, постепенно, шаг за шагом, привыкали к одиночеству. Они оба неправильные. Неудачные, неприятные, неуютные.       Сукуна поднимает с земли бутылку и разбивает о край контейнера, оставляя в руке «розочку». Хватает Годжо за воротник.       — Вскрывай себе горло.       — Отойди от меня!       Но слушается только один.       Сукуна отходит от Годжо на пару шагов, вступая в очередную лужу. Непонимание охлаждает воспалённый рассудок, но это не помогает. Поблёкшие голубые глаза теперь горят алым — яростью. Годжо ощущает обманчивые прикосновения, словно тело охватили тысячи рук со всех сторон, но он не оборачивается. Всё сливается в уродливую фантасмагорию, из которой Годжо уже не сбежит.       Власть, что принадлежала одному столько лет, в миг перешла к другому.       Годжо делает шаг вперёд, и уже очередь Сукуны пятиться.       В солнечное сплетение прилетает мощный удар, но Годжо его не чувствует. Он не понимает, что с ним происходит: боль душевная ощущается физически. Эмоции прямо на кончиках пальцев, что так жаждут сжать шею Сукуны, переламывая позвонки. Годжо хватает его за предплечья и швыряет в стену. Только сейчас, находясь за гранью реальности, он понимает, что роли сменились прямо во время партии.       Эфемерное становится осязаемым.       — Не двигайся… — Годжо слышит собственный дрожащий голос словно откуда-то со стороны. — Не шевелись… Нет, не вздумай, Сукуна. Не вздумай!       Сукуна впервые за долгое время вновь ощущает, каково это — без подстраховки.       Гиперестезия мешала ориентироваться в происходящем. Шум ливня стал похожим на рокот водопада, дыхание Сукуны сравнилось с мощным вентилятором, а хруст собственного мениска заставил Годжо зажать уши ладонями. Он не в состоянии контролировать выбраковку пальцев. А вот Сукуне хорошо известны эти ужасные ощущения, когда ломает изнутри каждую клеточку: он уже вытерпел это дерьмо. И он пытается воспользоваться моментом, чтобы избавиться от Годжо, но против силы артефакта не попрёшь.       — Когда ты успел к ним прикоснуться?!       Резкий крик бьёт по ушам, и Годжо рефлекторно отбрасывает Сукуну в стену ещё раз. Слишком громко.       — Говори тише.       — Блять… Ты, сука…       — Что со мной происходит?       — Проверка на прочность. Не выдержишь их — подохнешь.       — Кого «их»?       — Пальцы, идиот.       Неясно, реален ли этот голос или доносится из подсознания, но Годжо начинает верить. Сердце вот-вот разорвётся, лёгкие горят без кислорода, а по венам словно пустили кислоту.       — Сукуна…       — Но если выдержишь — будешь обречён до конца жизни.       — Хочешь сказать, ты самый обречённый из всех?       — Я — их хозяин, а не обречённый. Не путай понятия.       Руки Годжо сжимают предплечья Сукуны, но тот уже и не сопротивляется, понимая, что будет дальше.       — Ты тоже проходил через… это?       — Само собой, я терпел их выбраковку целую неделю.       — Это… невозможно. Твои слова про силу — пиздёж!       — Ты всё видел своими глазами, Сатору. Но даже так ты отказываешься мне верить. Прискорбно.       — Ты…       Годжо теряет весь кислород, но не от шока — череда ударов проходится по животу и груди, по коленям, но всё это не сильнее детской щекотки. Его тело ему не принадлежит.       Механизм запущен.       Неведомая хтонь шепчет ему на ухо, советует глянуть вправо и поднять намокший от дождя кирпич.       Годжо хочется это сделать. Отомстить, выпустить свою боль и ярость, переломать все кости и разорвать кожу. Окрасить чужие губы алой кровью перед тем, как избавиться окончательно.       Годжо поднимает на него полные злобы глаза. Перед глазами проносится первая встреча: насмешки, разбитый нос, череда угроз, украденный револьвер, многозначительный взгляд, уверенная походка, саркастичная ухмылка, язвительность, ковбойский свист — всё это скользит перед глазами мыльными кадрами. На Годжо не работали феромоны Сукуны — он говорил на равных с ним; так, будто всю жизнь знакомы. Годжо не слушался. Никогда. Даже когда был ребёнком. Даже когда его ставили раком. Даже сейчас, находясь на грани упасть в обморок.       Годжо ненавидит, когда его тычут в собственное дерьмо. А теперь это будет делать гипертрофированное чувство вины.       Отомсти, чего же ты ждёшь?       Дрожащие пальцы поднимают тяжёлый, пропитанный влагой, кирпич.       Годжо играет с ним, подбрасывает в руке, прикидывает, сколько сил потребуется приложить. На него смотрят пристально, со смесью опасения и интереса. Голова Годжо вот-вот разойдётся по швам от невыносимой боли. Нечто ужасное бьётся в грудной клетке, просится наружу и грозится переломать все рёбра. Требует превратить лицо Сукуны в такое же неясное багровое месиво, каким стали несчастные девочки. Оно постепенно сплетается с разумом нового носителя, ластится и щекочет нервы. Годжо вновь поворачивается к Сукуне, окидывая полным яда взглядом. Кирпич в руке твердеет, и весь его мир сейчас сужается до него.       — Заткнись и стой на месте.       Хтонь внутри вновь ворочается и рычит от голода.       — Потому что за дело берётся профессионал.       В ушах надрывные крики: женские, мужские, детские. Они становятся всё громче, атакуют болезненно чувствительный слух с удвоенной силой. Чужое присутствие и мольбы сквозь сбитое дыхание на фоне безжизненного складского фасада с треснутым зеркалом на двери. В отражении мелькает Сукуна с окровавленной улыбкой на искажённом лице и топором в покрытых воспалёнными ссадинами руках. Его горящие глаза пристально наблюдают за Годжо. На фоне диафильмом мелькает пустое строение, гнилое дерево, избалованный юнец и его нежелание подниматься на второй этаж и кидать зажжённую спичку.       Первый удар выходит решительным, отбрасывающим в сторону. Второй остаётся без ответа, третий и четвёртый тонут в безмолвии. Кирпич пропитывается кровью.       — На пол!       В напряжённой тишине, нарушаемой только дождём и криками в голове, разносится глухой стук, абсолютно неуместный для прохода между складами. Громкий, но недостаточно пронзительный, чтобы сравнить его с выстрелами. Некогда белый костюм, в котором Годжо так себе нравился, раз за разом покрывается горькой кровью, окончательно меняя цвет. Но инфернальный полумрак смешивает все краски в серое, соединяя жизнь и смерть.       Это всё — сплошной сюрреализм, исполненный демоническими образами. Кровавый привет от прошлого. Дышать почти невозможно, но Годжо и не пытается, пока дождевая вода в луже под ним полностью не заменится кровью. Сукуна сам виноват в этой ситуации. Попал под руку, ставшую горячей от пламени, им же и разожжённого.       Годжо с лёгкостью дробит нижнюю челюсть, сминая кости и зубы. Превращает палача в осуждённого, жертву.       Годжо охотнее углубляется в свой личный ад, продолжая избавлять этот мир от самого главного грешника. В нос забивается смрад крови и помоев, от которого он и блюёт, согнувшись над разломанным пивным кегом. Счёт от нуля до бесконечности не помогает: абстрагироваться невозможно. Жгучая боль пронзает тело, ломает пополам. Где-то в черепной коробке скребутся демоны, оставляя следы когтей на хрупких костях. Весь его внутренний радиоэфир заполнен чужими голосами.       Чем ближе финал, тем сильнее Годжо пытается обезболиться единственными приятными воспоминаниями: совместным времяпрепровождением, крепкими поцелуями, искусным сексом. Гниение не с хвоста — с головы. Кирпич падает на землю, и дождь смывает с него кровь, прямо как уверенность в завтрашнем дне с Годжо. Руки теряют чувствительность, грудная клетка изнутри наполняется ядовитыми парами. Сила пальцев ведёт его в этой пляске смерти.       Годжо блюёт среди крови и мусора.       Стоит только с трудом подняться на ноги, как перед глазами начинает плыть. Багровые кляксы, чьи-то отходы, светлеющее грозовое небо и собственное безумие. Годжо стонет и мечется. В воспалённом мозгу проявляются воспоминания Сукуны, отпечатываясь на плёнке его собственной жизни. Годжо, не разбирая дороги, идёт дальше без возможности позвать на помощь: вокруг ни единой живой души. Ноги дрожат, руки совсем онемели, кровь идёт из носа. Годжо цепляется за стены складов, чтобы не упасть, и держится за сломленную голову.       В лёгких не осталось кислорода, но Годжо и не нужно: его органы теперь нуждаются только в безграничных ярости и разрушении. С его тонких пальцев капает кровь, которую он отлично знает на вкус. Он не знает, куда идёт, но продолжает идти, спотыкаясь о собственные ноги. Жмурится от каждого неяркого фонаря. Годжо страшно, больно и тоскливо.       Перед его выцветшими глазами теперь только дорога в никуда. Вокруг строительный мусор, псы и крысы, незнакомая страна и люди, которых он не хочет ни видеть, ни слышать. Потусторонние голоса перебивают шум ливня, доносятся из-за каждого угла, из каждой дождевой капли. Годжо бежит от них в неизвестность, но падает на колени в очередную лужу. Вода окрашивается багряным.       Он сделал миру одолжение одним кирпичиком и пальцами, которые проверяют нового наследника на прочность. Изгоем в семье теперь ему не быть: пережитая агония подарит ему пьедестал и громкие овации.       За его спиной стоит тень, закидывая на плечо окровавленный топор. Новый образ, откат во времени, старая память и чужие мысли. Тень уродлива, ненасытна и безжалостна, и Годжо больше никогда с ней не расстанется.       Поблизости раздаётся визг шин, неравномерный стук каблуков и два незнакомых мужских голоса. Это за ним?..       Годжо болезненно теряет сознание в рассветном полумраке, сливаясь с нечистью воедино.       Время праздновать.