Lacoste

      Стоящий на подоконнике цветок, кажется, обещал в скором времени увянуть. Жёлтые лепестки помялись, как морщинистое лицо глубокого старика, да и цвет поблек. И в целом выглядел он грустно как-то и мертво. — Когда же ты уже завянешь, — выбросить рука не поднимается, а глаза мозолит, — Выглядишь ужасно, — кажется, мужчина сам не понимает, кому говорит это. То ли в зеркало, то ли цветку были брошены эти слова с тонкой ноткой сожаления. Он вздыхает, потирая руками лицо и садится на мягкое, но местами потертое кресло тёмно-коричневого цвета. Запрокидывает голову назад, бессовестно закуривая прямо в квартире на что звучит недовольное «гав» Где-то под боком. — Что? — на мужчину смотрел щенок немецкой овчарки, чуть склонив голову и снова подавая голос, стоило мужчине затянуться, — Подал бог счастье…- ворчит мужчина, выдыхая дым, — Да умолкни! Его здесь полгода как нет, а строят, как раньше, — Встав с кресла, он подходит к окну выкидывая недокуренную сигарету и снова смотрит на пса, — Доволен? — тот умолк, — Иногда мне кажется, что в тебя вселился Петя, — как-то грустно, но все же с лёгкой улыбкой шепчет он, подходя к псу и присаживаясь на корточки рядом с ним, а тот лишь тихо что-то проскулил, — Я тоже скучаю… Телефон раздражающе задребезжал, растворяя тишину. — Кто, блять, додумался поставить на вибрацию, — ворчит шатен, снова вздыхая. Иногда кажется, что целый дом содрогается от этих тяжёлых вздохов, — Слушаю, — грубо даже бросил он, — Это обязательно? Я не хочу участвовать в выборе какого-то художника, твоя работа ты и займись этим! — снова оседает на кресло, недовольно хмуря брови, — Ладно, скоро буду, — все же сдавшись, мужчина положил трубку и опустил голову. Тёмные, отросшие уже почти по плечи волосы, спали на лицо, закрывая его усталое и болезненное выражение. Чтобы собраться с силами и хотя бы встать с кресла, да дойти до ванны, ему пришлось очень постараться, пару раз снова вздохнуть и проклянуть все на свете. Затем, все же дойдя до ванны, правда споткнувшись пару раз о собственные вещи и проворчав что-то типа «кто это положил здесь?», мужчина уперся руками о раковину и заглянул в зеркало. — Да… Коля, — прошептал он, — До чего ты себя довел, — из зеркала на него смотрел уставший мужчина с побледневшей кожей, впалыми щеками, по которым скользили тонкие, длинные пальцы, почти пианистские. Под глазами красовались синяки, кажется величиной в пол лица, а сами глаза — темные и пустые, прошлая красивая голубизна, словно испарилась, оставляя после себя какую-то тягучую синеву, уходящую в чёрный. Губы искусанные так, что не осталось живого места, а где-то запеклась кровь, слегка дернулись в болезненной, как и все лицо, улыбке. Николай на время опустил голову вниз, шмыгая носом и пару раз промаргиваясь, пытаясь убрать накатившие слезы из глаз, а затем снова посмотрел на себя, проводя ладонью по уже очень видной щетине. На сердце стало вдруг тяжело, хотелось взять бритву и сбрить эту чертову бороду, но рука дрогнула. — Господи, — выдохнул он, зажмуриваясь от новых воспоминаний, что слишком неожиданно нахлынули даже от такой мелочи, как щетина, — Тебе же она не нравилась, да? — с усмешкой спрашивает он, так и оставляя бритву на месте, решив просто умыть лицо холодной водой. Заткнув раковину пробкой, Николай открыл кран повернутый на «синий» и стал ждать, постукивая пальцами по белой поверхности. Какая-то глупая мелодия все гудела в ушах, как самый мерзкий звук, от которого избавится невозможно, словно это в самом мозгу копаются муравьи, шурша своими маленькими лапками. Николай пару раз дернул головой, пытаясь убрать этот до боли любимый голос из головы. Со злости слишком сильно дернул ручку крана и опустил голову в воду, задерживая дыхание. Колкая прохлада освежала, но вместе с тем дарила какое-то спокойное чувство, словно оставшись здесь будет хорошо, будет легко. Николай сильнее сжимает бортики раковины и все держит лицо в воде, даже когда тело противится, спасается, Николай все тонет в том холодном спокойствие и если бы не чужой лай и в последствие не сильный укус куда-то в ногу, может быть, он остался бы в нём, может быть, он был бы рад. — Сука, — шепчет он, сжимая челюсть, доводя почти до бруксизма. Капли медленно падают на воду, оставляя после себя мягкую рябь. — Сука! — уже кричит он, ударяя воду. Пёс с тихим визгом отбегает, получив порцию холодного душа и снова смотрит на хозяина. — Что ты смотришь? — спрашивает Николай, глядя на пса сквозь мокрые пряди волос, — Спас меня? — он садится возле ванны и подзывает щенка, а тот виновато подходит ближе, — Вот уж спасибо, — шепчет он, поглаживая щенка за ухом, — Молодец, — коснувшись его лба своим, мужчина прикрыл глаза, губы снова изогнулись вниз, а на шее проступила венка, плечи слегка затреслись и послышался тихий всхлип. Николай лишь сильнее обнял пса, впутывая пальцы в его мягкую шерсть, а тот лишь снова что-то понятливо проскулил, да положил голову на чужое дрожащее плечо, успокаивая будто, хотя самому жутко грустно.

***

— Почему здесь такой бардак? — Николай раздраженно дергает плечом, пытаясь поправить пиджак, — Кто это сюда положил? — спрашивает он, зайдя в отдел, а в ответ виноватая тишина, — Чтобы через пять минут все было чистым, позор какой. — Николай Всеволодович! — Кто? — грубо гаркает он, поворачиваясь к двери, откуда исходил голос, — А Леша, прости, здравствуй, — он смягчается, поняв, что это был его старый друг и по-совместительству подопечный. — И Вам не хворать, — усмехается Алексей, пожимая чужую руку, — Художник приехал, я отвел его в Ваш кабинет. Ставрогин вздыхает, потирая переносицу. — Ладно идем, — махнув рукой, прошептал Николай глухим, хриплым голосом. По мере приближения к собственному кабинету, мужчина чувствовал тупую боль в груди, а в воздухе словно витал запах чего-то пугающего и жаль, что Николай уловил в нём сладкие нотки знакомых духов. Живот скрутило. Мужчина открывает дверь, смотря в пол и как мантру проговаривая: — Добрый день, рад, что Вы уделили нам немного времени и согласились приехать, — закрыв за собой дверь, он с ужасом понял, что Алексей ушёл. «Вот же блять» — пронеслось в голове Николая еще до того, как он поднял голову. Еще пару минут стоит тишина, ему так ничего и не ответили. Бесит. Николай с тяжёлым вздохом садится в своё кресло, наконец поднимая взгляд уставших глаз и застывая на месте. — Привет, — звучит в ответ. Тихое, сладкое и до боли родное «привет». Николай мрачнеет, с трудом скрывая дрожь в руках. — Привет, — отвечает он. — Что ж, начнем сразу с конца, — как всегда самоуверенный, такой красивый, такой… Николаю хочется ударить себя за эти мысли, а больше за то, что на языке так и вертится терпкое " Пётр». — Мои работы ты уже видел, хочу работать в твоей радактуре художником. Я думаю, это и так было ясно, к тому же я уже начал работу над книгой Алексея, — он скрещивает руки на груди, смотря на Николая с неким вызовом. — Алексея, значит, — кулак сжимается сам собой. Мужчина точно убьет сегодня этого Алексея, — Что ж, раз ты уже все решил… Не думаешь, что будет трудно работать здесь? — вдруг вырывается изо рта Николая, а уголок губ предательски нервно дергается вверх. Пётр молчит некоторое время, смотрит в глаза, но видно, что очень хочет отвести взгляд. — А могут возникнуть какие-то проблемы? — голос на первой букве явно дрогнул. Николай почему-то ликует. Значит, тому тоже не все равно, пусть и отвращение, но он чувствует к нему что-то. — А разве не могут? — продолжает слегка давить Николай, чуть улыбнувшись даже. Чувство, что он может вот вот ухватить и вывернуть все нутро Петра, доставляло какое-то ощущение триумфа, — Думал, ты не захочешь меня видеть. Или тебя больше никуда не берут? — зря. Он оступился вновь прислушившись к своим эмоциям. Пётр грозно зыркнул на него и улыбнулся с таким отвращением, что мужчине хотелось нажать на стоп, да перемотать назад, может, вышел бы нормальный диалог. — Рад, что ты остался таким же высокомерным говнюком, — цедит тот. — Спасибо, старался, — вместо очередного оскорбления, выдает мужчина, — Хорошо, работай, если сможешь выдержать. Обоим сейчас хотелось вцепиться в гадкую желчь друг друга и разорвать дрожащими руками к чертям, может, тогда бы стало проще. Но Пётр лишь хмыкает и уходит, оставляя Николая и его фразу о расписание наедине. Тяжелый вздох безбожно ударяющийся о стены, гулко отдается в собственных ушах. Мужчина падает лицом в руки, ещё пытаясь держать себя в руках, почти впиваясь кончиками пальц в лицо. — Сука, — тихо, протяжно проскулил он. Его ломает. Он сгибается, скрючиваясь над столом. Его ломает так, словно целый состав проехался по нему дважды. — Сука! — уже громче выдает он, со злостью сметая лежащие на столе предметы и плевать, что разбилась та чертова фотография, где счастья больше, чем в русских комедиях- мелодрамах. Почему он все еще хранит её здесь? Он сам не знал, может, потому что это единственный источник света в этом темном кабинете? А может он просто не может выкинуть её, как и тот чертов цветок, что Пётр посадил несколько лет назад. И ведь еще тогда Николай хотел его выкинуть, вечно грозился, что сделает это, потому что Пётр надоел уже со своими цветочками, что вечно заполняли балкон, а теперь еще и кабинет Николая. Но он всегда только шутил, ему нравилось смотреть за по-детски глупым выражением лица Петруши, когда тот защищал этот сраный цветок. Николая ломает бесконечно долго и хочется уже молиться, чтобы сломаться наконец. Но не выходит. Он лишь вырямляется, чуть ли не взвыв, встает с места и грозным шагом вылетает из кабинета, невидящим взглядом ища одного лишь человека. — Ну как… Николай хватает Кириллова за воротник новенькой рубашки, не давая тому договорить и вжимает в стену, заставляя издать сдавленный хрип. — Ты знал, — голос, в котором так и сочилась злость, раздался как-то слишком тихо, словно звук не успевал за губами. Его лицо исказила больная злоба, доводящая сжатую челюсть до бруксизма, — Ты знал, что это он и ничего не сказал, — Николай впечатывает его сильнее в стену, даже не давая шанса на оправдание. Хотелось размозжить чужую голову, это казалось единственным успокоительным сейчас, — Отвечай, — со скрипом доходит, что Алексей едва ответить то может и приходится взять вверх над своими эмоциями. — Да я знал, — поправляя на себе рубашку, цедит Алексей. — У нас закончились все художники мира?! — Да заткнись ты! — не выдерживает уже другой, — Ты не видишь в кого ты превратился! Вы оба ходите по кругу, потому что настолько гордые, что не можете поговорить! Из вас желчь льется, как фонтан, — он машет рукой, указывая вслед давно ушедшему Петру, — Как кошка с собакой… Ты посмотри кем ты стал. Ты же на людей бросаешься… — Нашелся благодетель, — рявкает Николай, снова сжимая кулаки. — Да, нашелся! — отвечает тем же тоном Алексей, — Меня достало, что двое моих друзей ведут себя, как малые дети, портя не только себе, но и другим жизнь. Ты ведь даже ничего не делаешь, чтобы вылезти из этого, словно тебе нравится страдать, — он немного сбавляет обороты, делая тон тише и спокойнее, — Ставрогин, очнись ты уже, пойми, что тебе не забыть этого человека. Либо смирись и живи дальше, либо, блять, возьми свои яйца в кулак и сделай уже что-нибудь. Ты знаешь Петра лучше, чем кто либо, вот и ответь себе на вопрос, почему он сам попросился в эту редактуру, — мужчина вздыхает, заправляя волосы назад, — Хватит убивать себя, тебе тридцать два года, а чувство, что я снова вижу перед собой сопляка лет 12, — Кириллов и смотреть то больше не может на чужое непонимающее лицо, да и знает, что лучше сейчас Николая оставить одного, чтобы тот все обдумал, переварил.