Lacoste

Гулкая тишина, перебиваемая лишь чьим-то мирным дыханием под боком, раздражала до жути. Пётр любил тишину, любил молчать и находил в этом романтику, если это молчание умное и нужное. Но теперь оно сдавливало горло. Пётр сидел на кровати, закуривая противную на вкус (он не любил курить) сигарету и все смотрел в одну единственную точку. Губы снова обхватывают скомканный фильтр, затягивая дым поглубже и только одно заставляет вновь и вновь это делать — воспоминания. Он всегда любил этот запах на чужих вещах, волосах и особенно руках. А теперь словно безумный выкуривает по пачке в день, лишь бы на дольше оставался этот приятный запах, только в горле все сушило. — Ты проснулся? — звучит где-то над ухом. Пётр лишь прикрывает глаза ненадолго, будто успокаивая или удерживая себя от чего-то, — Опять куришь? — и так противно, когда чужая рука ложится поверх собственного живота. — Убери, — сухо произносит он, поспешно добавляя затем, — Тяжело. — Ты не в настроении? — спрашивает парень, уже садясь так же на кровати, как и Пётр, — Солнце, — и хочет снова коснуться, но Верховенский уводит щеку. — Уходи, — взгляд, почти невидящий, все еще пилит одну и ту же точку, может быть, если присмотреться, то там уже будет дырка. — Что прости? — непонимающе звучит чужой голос. — Уйди, Эркель, — громче произносит Пётр, понимая, что еще чуть чуть и он сорвется. — Что опять произошло? — светловолосый забирает сигарету из чужих рук, — Ты что снова о нём думаешь? — дотянувшись и затушив сигарету о пепельницу с трещенами по краям, спрашивает Эркель, — Петя, мы же говорили об этом, тебе стоит… — А может тебе стоит просто, блять, взять свои вещи и пойти вон из моей квартиры? — грозно рыкнув, Пётр оборачивается на него, смотря какими-то бешеными, но печальными глазами, понимая, что опять не сдержался. Ему жаль. В глубине души ему жаль, что этот милый парень попался под руку и теперь тому приходится терпеть все истерики Петра, только потому что он бессовестно пытается забыться в ком-то. Но это лишь где-то в глубине. На деле же эмоции более истерзанные, душа словно решето и, кажется, слышно как свистит в ней ветер. Даже когда хлопает входная дверь, Пётр и не дернется вовсе, ему кажется, что все так и должно быть, что черную полосу не объехать, потому даже не пытается её как-то осветить. Взять новую сигарету сил нет, может, по привычке этого и хочется, но Пётр останавливает себя, скидывает ноги с кровати и упирается локтями в свои колени. Все тело болело так, словно по нему били битами несколько часов подряд. Выгнувшись, Верховенский слышит характерный хруст, а затем небольшое облегчение. — Умолкни! — сидеть и дальше слушать какой-то вой музыки за стеной, он не мог. Постепенно взявшая вверх злость, заставила Петра ударить по стене, да так громко, что сначала до ушей долетел гулкий звон, а затем дошла и легкая боль в руке, — Пидарасы, — шепчет парень, рассматривая руку, которой только что выдвинул громкий протест. Мизинец слегка ныл, только вот Петру не было и дела до этого, его даже радовало, что он все еще чувствует что-то помимо той тупой боли в груди. Встав с кровати и предвещая где-то внутри скорую истерику, Верховенский включил музыку в колонке, решив, что это должно настроить его на работу хоть немного. — Oooooh, — зазвучало в колонке, — Put your loving hand out, baby, — и возможно, песня не самая удачная по смыслу в этот момент, но Петру правда плевать, он хотя бы слегка улыбается, прикрывая глаза и начиная причудливый танец, — I'm beggin, — и все же с музыкой веселее жить. Кто и когда это сказал, но он явно знал в этом толк, — Beggin, beggin you, — Пётр хлопает в ладоши в такт барабанам и все шире улыбается, взъерошив затем свои волосы и кажется выдохнув. Пока в колонке звучало мелодичное «beggin», Пётр собирался, примерял разные вещи, думая в чем лучше пойти, да все танцевал, откладывая в дальний ящик свою усталость и боль. — A broken man, that I don't know, — одними губами напевает Пётр, накидывая на себя легкую шелковую рубашку и влезая в чёрные брюки. Весьма по-деловому, думает он и усмехается. Пальцы сами собой набирают знакомый номер, слегка подрагивая. — Кириллов, — Пётр слегка улыбается, произнося это правда как-то хитро, — Здравствуй. — Подожди секунду, — слышно, как мужчина куда-то отходит и лишь после продолжает, — Здравствуй, Петя, здравствуй, ты все-таки твердо решил приехать? — Конечно, — он вскидывает светлые брови, — Через час буду, — отнимая телефон от уха, Пётр сбрасывает звонок и ещё с минуты стоит на месте, прежде чем уверенным шагом пойти на встречу. *** душный кабинет не предвещал ничего хорошего. Пётр сидел молча и даже по сторонам не оглядывался, просто смотрел в одну единственную точку, а именно в спинку рамки фотографии и он прекрасно понимал, какая там фотография. Услышав чужие шаги, Пётр вздрогнул. Услышав чужой голос, Верховенский прикрыл глаза, пытаясь убить в себе внезапное ощущение надобности этого голоса. *** — Рад, что ты остался таким же говнюком, как и раньше, — фраза брошенная сгоряча, а вроде и самая искренняя за последнее время. Петру так нехватало этих лёгких издевок, что как плеть заставляла действовать. — Спасибо, старался, — они оба точно хотели бы напиться сполна этой общей желчью. Это видео во взглядах. Они слишком хорошо друг друга знают, настолько, что уже запутались друг в друге. Пётр вылетает из кабинета с улыбкой, больной улыбкой сумасшедшего. В груди быстро бьется сердце и он впервые чувствует себя живым. Плохо, что именно так, но он все же рад. И в мыслях даже созревает мысль, что они обязательно встретятся ещё, но не на работе. И если бы никто не знал, что они просто очень друг друга хорошо знают, то сказали бы, что это магия, умения к ясновидению, потому что примерно через пару дней после того, как Петра посетила та странная мысль, Николай написал ему с предложением встретиться, якобы обсудить дела. Конечно Верховенский не мог не повести себя в своей излюбленной манере и сначала пару часов явно таскал Николая за нос, говоря мол времени нет и прочее, хотя на самом деле он все же думал, стоит ли, но желание взяло вверх. И вот уже он, одетый с иголочки, немного нервный, сидит в кафе, листая меню своего планшета, на котором он обычно рисует. И стоит носу уловить знакомый запах, Петра пробивает на дрожь. — Здравствуй, — мужчина здоровается первым, у Петра дух перехватывает, что конечно не видно по его лицу. Николай одет во все новое, это парень точно видит и пахнет от него теми духами, что Пётр ему покупал. В животе что-то скрутило. — Опаздываешь, — бурчит вместо приветсвия Пётр, — Кто-то задержал? В ответ все то же лицо, какое было у Николая всегда, стоило Петру снова завести песнь о том, что тот его не любит. Захотелось рассмеяться. — А ты выглядишь прекрасно, — ужасно нечестная тактика. Николай всегда бъет поддых, заставляя Петра чувствовать себя неловко. — Спасибо, — бурчит он, заправляя волосы за ухо, — Ты, наконец, на человека похож. Николай усмехается, потирая переносицу. — Ну да, конечно, тебе же не нравится моя борода, — шепчет он, прикрыв на время глаза, чтобы не разреветься прямо сейчас. — не правда, — Пётр скрещивает руки на груди, — Это лжесвидетельство. Я всегда любил твою бороду. — Да? — он смотрит на парня, держа руку все еще у лба, — А кто все время бухтел? Пётр хмыкает. — Я не люблю как колется твоя щетина, вопрос эстетики это другое, — объясняет художник, — Да и знаешь ли у тебя достаточно баб, которые не будут «бухтеть», — едкая желчь, как чума, пожирает до конца, кажется, начиная с мозгов. Николай смеется и это делает больнее и злее. — Ну конечно, у тебя достаточно ебырей, которые бреют себя везде, — Отвечает он, лишь со стороны довольно улыбаясь, на деле же с болью смотря на Петра и ненавидя себя за эти слова. — Да уж получше тебя будут, — ложь откровенная, нацеленная на тупую отаку, хотя та и бъет больнее всего. Пётр почти точно видит как сильно сжалась чужая челюсть. Он смотрит на мужчину с тем же вызовом, хоть сердце и пропускает пару ударов. Чужие глаза сильнее округлились принимая какой-то бешенный вид, а рука мужчины вдруг резко сбивает на пол новенький планшет, разбивая его, — Ты охуел? — вырывается из доселе приличного рта Петра. Он беспомощно и злобно смотрит в сторону разбитого планшета и не выдерживает. Берёт в руку стакан с водой и выпоескивает в чужое лицо, — Ублюдок, — выпаливает он, забрав свои целые и не очень вещи и как можно скорее уходя из кафе, даже не думая сейчас о том, что они должны были говорить о работе. А Николай смеется, прикрыв лицо рукой, так и не вытирая его от воды. — С вами все хорошо? — беспокоится официантка. — Несомненно, — Николай улыбается широко и кажется довольно, но все еще с больным отблеском, — Принесите мне коньяка, — Пошло к черту обещание не пить, пошло все к черту, но как же хорошо, что они решили сегодня встретиться. Он смотрит перед собой, расправляя рубашку и выдыхая, в груди одна из гирек явно полегчала.