Динамит

Олег никогда не одобрял это Сережино увлечение. Началось все годами ранее, когда обоим было лет по шестнадцать. Первая ночевка вне дома. Первое возвращение под утро. Заплаканное лицо, встрепанные волосы — и кожа, кожа, которую Олег берег даже от солнца, утаскивая друга в тень, пестрела следами чужих губ и зубов.Такого Волков не позволял себе даже с самыми развязными девчонками. «Все хорошо. Он был нежным», — говорил тогда Сергей, задумчиво рассматривая синяки в зеркале. Нельзя было не заметить изменившуюся походку и ойканье на каждое прикосновение. Олег терпел раз, терпел два. Доходил до точки кипения, когда отлучки из интерната стали чаще и дольше, одежда — утонченнее, а на кожу ложились какие-то блестящие штуки. И снова терпел. «Волк — он терпит-терпит…» — думает парень, смотря на сине-молочную улицу через общажное окно. У них шестой этаж, за крышами соседних домов можно видеть, как медленно светает в пять утра в середине теплого, но кусачего иногда апреля. Со вчерашнего дня то льет стеной, то накрапывает мелкими колючими дождинками, и вся наружа — влажная, тяжелая, окутанная звенящим холодным воздухом. Сергея нет вторую ночь. Он изредка отписывался, что уехал на встречу, что решил переночевать «у своего» (какого из — Олег уже даже не спрашивает), что, наверное, прямо оттуда поедет на пары. Наверное, поэтому Олег был более-менее спокоен: при любых обстоятельствах, где бы ни находился, где бы ни ночевал, Разумовский никогда не забивал на учебу. Они постоянно виделись в корпусах; друга он заставал чаще с сэндвичем в зубах, проносящимся в какой-нибудь кабинет, всегда одетым с иголочки даже при скромных доходах, с летящими по ветру длинными шелковыми волосами. Что бы ни случилось, на учебе всегда один и тот же, одинаково безупречный. В стенах общежития засыпающий за столом и ноющий потом целый день из-за болящей шеи. Волков вздыхает, потирает лицо ладонями. Субботним утром у него в планах пробежка, душ и попытки читать учебник по теории государства и права. Сергей писал в последний раз еще вечером, что снова не придет домой ночевать, и, если честно, думать о том, чем он сейчас занят, не особо хотелось. Когда парень накидывает толстовку и распутывает наушники, он слышит шорохи у двери, скрежет рядом с замком, который повторяется с полминуты, затем щелчок механизма. Они не закрывают комнату на ключ — все равно живут в блоке, где все свои, и Олег задается вопросом, почему кому-то так сложно стало нажать на ручку. А потом он видит Сергея, и все вопросы рассыпаются пеплом. От друга, уходившего на свиданку — холеного, разодетого, со вздернутым носом, постящего в инстаграм шикарные фото (даже если они не сталкиваются вечером в комнате, Волков исправно натыкается на его профиль в сети, ломаясь об очередные куски показушной шикарной жизни) — будто отрезали половину шарма, оставив только отголоски прежней сучьей натуры. Его лицо, серое даже в свете желтой настольной лампы, выглядело так, будто парня морили голодом и не давали спать дня три; по полуприкрытым опухшим глазам Олег сразу определил, что друг плакал навзрыд по крайней мере пару часов. Его огненные волосы, всегда блестящие и уложенные, были в мокром беспорядке рассыпаны по плечам, запутаны в клепках бежевого плаща, будто друга макнули в лужу. При одном только взгляде Олега охватывает полоса эмоций от беспокойства и непонимания до паники. Только чужие телодвижения удерживают его от броска вперед. Сергей еле переступает высокий порог. Кое-как прикрывает дверь, очень сосредоточенно дожидаясь, пока щелкнет замок. Медлит, держа на ручке неловкие и какие-то деревянные влажные красно-синие пальцы. Прислоняется к светлому дереву лбом, сморщив брови, как от мигрени. И сползает, опускаясь прямо на то место, где только что стоял грязными кроссовками. — Сереж? — Волков откладывает наушники с телефоном, делает маленький шаг в сторону друга, который прислонился плечом к двери и обнимал согнутые коленки. — Сереж, — не слыша ответа, он приближается, садится рядом на корточки, не трогает. Мало ли, уже тронули. Всхлип. Задушенное, протяжное сипение, срывающееся на голос — жалкий, тонкий, такой Олег слышал только в детстве, когда у друга отобрали рисунки. В груди у него накаляется до предела, клубами поднимается ярость. Сергей никогда не возвращался раньше десяти утра. Ни разу при Волкове не плакал больше, чем при просмотре слезливого фильма. И никогда не позволял себе выглядеть так побито, даже если температура была под сорок, даже если не спал больше суток из-за зачетов. — Сереж, давай в кровать отнесу? — осторожно спрашивает Олег, все еще не смея коснуться. Ему кажется, что прямо сейчас Сергей сахарный, если тронуть, рассыплется, разломается, останется лежать комьями со стеклянным песком у грязного порога. Ответ — крупная дрожь завернутого в промокший плащ тела и мелкая трясучка вперемешку; дерганье пушистой из-за дождя рыжей макушки, которую только и видит Олег, потому что лицо Разумовский спрятал в коленях. Волков подхватывает парня под коленками в кожаных штанах, в который раз удивляясь, как тот вообще носит этот ад, осторожно берет за спину. Поднять Сергея ничего не стоит, он весит раза в полтора меньше, кости у него тонкие и легкие, да и не ест ничего в последнее время кроме своих дошираков и пиццы («мне лень готовить», «нет, не надо меня кормить»). Волков распрямляется в полный рост, медленно поворачивается, чтобы не посшибать чужими ногами вещи со шкафных полок, и несет почему-то на свою кровать, не особо задумываясь. Усаживает дрожащее тело, стаскивает некогда идеальные белые, а теперь в грязевых разводах кроссовки, вытряхивает Сергея из верхней одежды и перекладывает ноги на постель, тут же пытаясь завернуть в одеяло. Раздевать полностью не спешит — вряд ли друг вообще сейчас думает о чем-то кроме своих внутренних драм, дергать его лишний раз не хочется. Олег выключает лампу, стягивает толстовку. Друг на кровати будто мертвый, лежит так, как положили, смотрит куда-то Волкову в ногу невидящим взглядом почти закрытых глаз и даже не шевелит руками. Тот понимает, что вдвоем они на узком матрасе не поместятся, встает на колени перед кроватью. Захватывает узкую холодную ладонь в две свои в попытке держаться хотя бы за что-то в полном хаосе раннего промозглого утра. Молчание. Из звуков — неразборчивый шум улицы и просыпающегося города за окном; льется в комнату сизый утренний свет. А по чужому лицу льются дорожки слез, как из кукольных глаз, будто искусственные, будто их просто налили, как из пипетки — потому что Сергей не показывает ни одной эмоции, его лицо неподвижно, бледные сухие губы приоткрыты, ресницы иногда подрагивают, да и только. Олегу страшно. Ему кажется, что сейчас, вот прямо в эту минуту, Сережа умрет, застынет, и все. Больше ничего не будет. Губы больше не растянутся в улыбке, острые брови не сведутся к переносите в недовольстве, синие глаза не посмотрят с укором и благодарностью. Такой живой, пугающий все время своей подвижностью, Разумовский сейчас напоминал героя жуткого фильма про мертвецов. Олег не видел такого даже в очень, очень херовые времена. — Сереж, скажи мне хоть что-нибудь, — просит Волков, перехватывая чужую ладонь. Поднимается с затекших колен, присаживается рядом на кровать, поглаживает мягкую кожу большим пальцем. — Что мне сделать? Скажи, и я сделаю. Вместо ответа — слабое тянущее движение кисти. Сергей хмурится — по ожившему лицу проходит дрожь, — поджимает губы, чуть ерзает, двигаясь, вновь тянет к себе. Прикрывает глаза и ждет, пока Олег ляжет рядом, а после придвигается вплотную, утыкаясь лбом в горячую грудь и сжимаясь весь, как выжатая губка. Он подрагивает в плаче, горячеет за пару секунд и превращается в пушистый комок, который Олег обнимает так бережно, как не обнимал новорожденную дочь одного из друзей. Проходит минута, две три. Волков считает удары двух сердец, сбивается, начинает снова — только бы чужое не стихло. Не гладит по спине — просто прижимает, пытаясь сдержать чужую дрожь, будто может забрать ее на себя. Он не знает, что именно произошло, но Сережу кто-то обидел, и обидел сильно, раз вместо друга Олег сейчас обнимает разваливающуюся куклу. Только бы не самое страшное. Только бы не трое в подворотне, увидевшие красивого мальчика. Парень опускает глаза, осматривает согнутые Сергеевы руки, с облегчением не отмечая на них синяков. Этого мало. Но большего он узнать пока не может, и от ожидания сводит челюсть. Они лежат так долго; за окном становится светлее, сизый свет превращается в серый. Потихоньку слезы Сергея сходят на нет, сам он перестает подрагивать и ерзает, пытаясь удобнее улечься. Пульс у него выравнивается, дыхание перестает быть сдавленным и заполошным, и Разумовский даже отлепляется от Олеговой груди, чтобы протереть ладонями мокрое от слез лицо. Еле стягивает адские штаны, сбрасывая их на пол. Молчат. Сергей вновь прячется в его объятиях, но теперь не так, будто без них не выживет — но так, будто с ними живется легче. У Волкова отлегает от сердца, и он даже позволяет себе подвинуть друга, чтобы вытащить из-под них обоих сбившееся одеяло и соорудить гнездышко, согреть Сережины все еще холодные конечности. Тот успокоился, пригрелся — устал нервничать, наверное, как всегда у него еще и заболела голова от долгих слез — и был таким маленьким-маленьким, будто они снова прячутся от грозы в дальнем углу комнаты в детском доме. Вот только гроза на этот раз не только снаружи, но и внутри. Бодрость постепенно уходит, уступая лености и желанию полежать подольше в объятиях. Они давно не проводили так время — даже если смотрели фильмы на одной кровати, чаще сидели, поставив комп на табуретку. И сейчас Олегу было стыдно за то, что он был в какой-то мере благодарен подлому случаю за возможность вновь лежать с другом, как раньше. — Он женат, — глухо выдает Разумовский в ворох одеял, так что разморенный Волков даже не сразу понимает. А когда понимает, обнимающие Сергея руки твердеют и неосознанно сжимаются в кулаки. — Снимал кольцо на каждом свидании. А сегодня, — он сглатывает, запинается, срывается на дыхании, — его жена пришла. Отменили какую-то встречу на командировке, она срочно вернулась обратно. Как в фильмах этих дешевых, — Сергей переходит на шепот, придвигается ближе, хотя, казалось бы, уже некуда — они сталкиваются ногами, руками и грудью. — Меня гнали чуть ли не тряпками. Вдвоем гнали. А я ведь в тот дом уже картины выбирал. Трескается внутри у Олега, сыплется разбитой скорлупой. Он не встречался с замужними, не встречался с женатыми, обходил стороной всех, кто мог быть так или иначе занят, так или иначе не-полностью-его. Потому что не смог бы только в постель, надо еще и в душу. А Сергей вот, попался. И у него как раз в душу — но не любовь, не чувства, а смачный плевок. Олег прикрывает глаза. Он за Сережу и в детдоме бил, и в школе, и сейчас был бы рад провезти пару раз одну рожу по арматуре. Только ведь Разумовский не скажет ни имени, ни адреса, потому что знает, что уроду тому не жить. Не хочет, чтобы друг брал на себя ответственность за его приключения. Зря, конечно, Волков всегда не прочь восстановить справедливость, вот только методы его радикальные Разумовский не одобрял никогда. Жестишь, Олежа. Поэтому он ничего не говорит. Выдает тихое «да и хуй с ним» и клюет пушистую все еще, сладко пахнущую макушку.

---

Я же вижу: кольца жмут, Лезу на рожон.

---

— Ты должен закончить это все, — говорит Олег уже днем, всучив другу чашку горячего шоколада и бутерброды. Они пролежали часов до восьми, пока Сергей не заснул, и Волков улучил момент сгонять в магазин, чтобы купить что-то поесть. Часто случалось, что друг сорил деньгами с подработок, заказывая пиццу, и не принимал ничего взамен — «ты и так общагу в порядке держишь». Теперь пришло время Волкова его накормить. — Ты прав, — неожиданно просто отвечает Сергей, делает еще глоток из чашки и застывает, все еще укутанный в Олегово одеяло. Пока ему под нос не суют его же телефон. Разумовский поднимает свои невозможные глаза, с недоверием смотрит в Олега, будто залезает внутрь через глотку. Со вздохом забирает гаджет, открывая нужный чат. 9:48 Я хочу закончить 9:48 Вообще все 9:49 Не трогай меня больше, пожалуйста Олег смотрит через плечо на вбиваемый текст. Он бы написал куда жестче такому обмудку, как Сережин кольцованный ухажер, но, похоже, даже у обидчивого друга уже не осталось никаких сил с этим всем разбираться, а привычный сучий режим переключился на «отъебись, надоел». Телефон пиликает оповещениями.

9:52

Сереж, ты уверен?

9:53

Ты ведь понимаешь, что я ничего не могу поделать

9:53

У меня с ней дом. Представь, что будет, если его разделить?

9:53

Тебе ведь он нравится?

10:00 Нет — пишет Олег, вырвав из слабых рук телефон, и добавляет урода в черный список, а затем вовсе удаляет из контактов.

---

Оправданий нет - мы были трезвыми, Безбашенными, резвыми, взрослыми. Доброе утро, мой выбор. Статный, рослый. Не отвертеться.