Динамит

Неподвижно бесы твои спят в коме

---

Электронные весы показывают цифру на пять кило меньше, чем раньше. Сергей ступает босыми ногами на пол, подтягивает съезжающие теперь серые штаны на резинке и ногой же задвигает технику под кровать. Прошла неделя с того разрыва, но это на календаре. По ощущениям же казалось, что либо всего лишь день, либо уже целый месяц. Может, то из-за сбившегося режима, когда он мог проспать три часа ночью и шесть — вечером после пар, чтобы потом вновь учиться в темное время суток. Вздыхая, парень подцепляет пальцем со стола резинку, собирая волосы в низкий хвост. Он пытается не подавать виду, что ему херово до осколка в шею, невозмутимо занимает ванную на час, продолжая привычные уходовые ритуалы — и забывает, что делал, а что нет, иногда проделывая одни и те же действия по три раза. Выпархивает из комнаты, убегая на пары, покупает на двоих с Олегом мороженое и утаскивает смотреть фильмы по вечерам. Глубокой ночью роняет слезы в подушку, отвернувшись к стене и зарывшись в пышное одеяло. А по утрам пытается сделать хоть что-то с опухшим лицом, в течение минуты поливая глаза ледяной водой. Он накидывает маленький, чуть больше пляжного полотенца, плед на подрагивающие плечи и садится за стол, хотя точно знает, что думать будет не о коде. — И как оно? — доносится слева, от чужой кровати, на которой примостился Олег с учебником. Тот не поднимает взгляда, ориентируясь чисто на слух, зато Сергей друга может разглядеть во всей красе. Он мажет взглядом по выпирающим мышцам рук, по прикрытой лишь книгой широкой груди, ведь Олег если и носит в общаге одежду, то исключительно на нижней части тела. Прослеживает дорожку темных волос по животу, косые мышцы, уходящие за пояс из темной ткани. Всю юность Сережа завидовал высокому статному другу, на которого липли девчонки. — …ой? — Разумовский вздрагивает, слыша еще одну реплику. Тупо моргает, облизывая губы, не сразу понимая, что говорят снова с ним. — Че на весах, спрашиваю? — Нормально все, — коротко отвечает Сергей, нажимая кнопку включения на ноутбуке. — Могу составлять гайды «Лучшие советы по похудению», в которых на первой строчке будет «расстаньтесь с мудаком». Волков хрипло смеется и перекатывается на спину. Не удержавшись, Разумовский вновь кидает в его сторону взгляд, зачем-то задерживаясь на поднимающемся и опускающемся объемном прессе с глубокими линиями мышц, который, возможно, может выдержать тяжесть всего мира. Олег красивый. Сергей еле удерживается, чтобы не отмахнуться от самого же себя. Будто в нем проснулась развязная подружка, любящая пообсуждать парней и комментирующая каждого проходящего мимо человека, никого не стесняясь. — Серый, я, конечно, понимаю всю тяжесть драмы, но жрать ты лучше начни. Я сильный, но времени таскать на себе полуживого тебя у меня не будет, уж прости. Чужой профиль суровеет, рельефный нос будто становится тверже, как в карандашном скетче, губы поджимаются в недовольстве. Весь Олег сейчас представляет собой взрослого, серьезного мужчину, который вот-вот пообещает выпороть за шалость. И это очень даже сексуально — представлять его с ремнем в этих его сильных руках. Сергей мотает головой. Он, конечно, знал за собой эту ужасную черту — находить секс в любом человеке, когда становится особенно плохо, но ни разу еще не проделывал это с Олегом. С лучшим другом, с которым они вместе, сука, росли и вообще как братья. Ему стыдно и неприятно, по ощущениям — будто предает самого близкого человека. Хотя так и есть. Узнал бы Волков, о чем сейчас думает его Серый, задушил бы, а перед этим лицо разбил. Разумовский и так каждый раз ловит на себе осуждающие взгляды, стоит собраться на гулянку, видит явное неодобрение в мрачнеющем взгляде — и делает вид, будто его очень забавляет такая реакция, хоть вина каждый раз и выжигает сердце, а в любом баре до первого коктейля перед глазами стоит разочарованное лицо. Возможно, поэтому он всегда пьет первым? — Если дойду до Вкусвилла за банкой пудинга, обязательно поем, — должна быть шутка, но вышло раздраженно. В детдоме на него орали воспитатели, видя недоеденную еду на тарелках, в универе их с лихвой заменил Олег. Немного, по-детски, Разумовскому даже нравилась эта опека, но прямо сейчас казалось, что даже от мыслей о еде он побежит блевать в блочный санузел. — Могу дойти, — неожиданно ровно и просто отвечает Олег, и Разумовский визжит. Внутренне, конечно, но друг сто процентов мог слышать его громкие мысли. — Все равно бегать. — Буду рад, — Сергей намеренно пялит в экран, не отводя взгляд, хоть и не видит ни букв, ни цифр. Ему неловко от непробиваемости Олега, от его простых предложений о помощи. Что бы он ни делал, друг ни разу не сказал «мне надоело, ебись с этим сам, как хочешь», хотя были сотни моментов, когда это было бы прекрасным решением. — Спасибо. За все. О том, что произошло тем утром, они не говорили. Олег помог ему избавиться от мудака, накормил вкусным завтраком и развлекал по мере возможностей, и Сергей, честно, был ему благодарен каждой клеткой души. Вот только сказать словами — значит разрушить их негласное «ничего не было и вообще все окей», признать, что одному плохо, а другой вертится рядом в любой попытке это исправить. Хоть сейчас появился повод перестать быть неблагодарной ублюдиной. Волков не отвечает. Лишь закрывает учебник и роется в шкафу, чтобы натянуть одну из своих бесконечных черных футболок и скрыться за дверью для утренней пробежки. На часах семь утра. Вкусвилл открывается в девять. И либо Олег напиздел, либо ему будет чертовски дорого стоить эта банка Сергеева пудинга. -- Он пробегает раза в полтора больше обычного. Плейлист идет по второму кругу, пока Олег, не замечая мира вокруг, методично наматывает круги вокруг студгородка. Музыка отдает привычными битами, служа скорее подложкой для мыслей, чем усладой слуху. Потому что мыслей этих чересчур много, равно как и эмоций. И самая яркая из них — глухое раздражение, сопутствующее ему вот уже больше недели. За время их дружбы Сергей не раз сходился и расставался, тихонько плакал в подушку от очередной драмы, вот только тогда это была драма внешняя, и друг не таял на глазах. Сейчас же все походило на какой-то плохой сериал для домохозяек, где девочка от неразделенной любви творила дичь и коренным образом меняла жизнь. И от тупости этой у Волкова сжимались челюсти. Он не мог больше спокойно находиться в комнате, говорить с Разумовским, даже засыпать было не по себе. В их жилище будто постоянно стоял туман из меланхолии, а над другом парила маленькая, но темная и густая тучка, как в мультиках. Сергей не ел, смеялся искусственно, не интересовался окружающим миром, а в последние дни еще и крайне хреново спал. Отворачивался, зарывался в свое невозможное одеяло, но не слышать короткие всхлипы и шумное дыхание невыполнимо, когда ваши кровати находятся в паре метров. И, честно, Олегу это все настоебало, как никогда раньше. Поэтому после бега он еще бродит по улицам, ловя свое черное отражение в лужах. Раз уж обещал купить другу пожрать, надо выполнить — и не сказать, что он был не рад побыть вне давящей комнаты лишний час. Самым обидным было, что он даже не знал, что с этим делать. Пробовал разное — и вытаскивать из дома, и не вытаскивать, и быть навязчивым, и караулить у чужой кровати ночные кошмары. Натыкался на безразличие, непонимание и грубость, и последнее полосовало по сердцу до ноющей, детской обиды. Так что он решил ждать, пока Сергей регенерирует, выплывет сам, восстановится на каких-то своих внутренних ресурсах — и не трогать. А то рванет, как динамит, и от обоих после стычки останутся одни ошметки, разбросанные по тесной комнате со старыми бежевыми обоями в цветочек. Как романтично. Когда Олег заходит в комнату с банкой пудинга, Сергею уже все равно и на него, и на весь остальной мир. Он крепко спит перед потухшим экраном, удобно подложив под голову Олегов учебник. -- Когда Сергей просыпается, часы показывают одиннадцать. Олег закономерно обнаруживается в паре метров слева, сидя за столом с грозным видом, будто хочет авторитетом надавить на макроэкономику. Разумовский трет шею, которая, как всегда, затекла, распускает хвост и позволяет волосам рассыпаться по плечам. — Олеж, а Олеж, — заунывно начинает, скидывая с плеч тонкий плед. — Я просил не звать меня так, — чужой голос — усталый, смирившийся, но все равно до глубины души недовольный. — Пудинг в холодосе, если че. — Спасибо, — мысль о сладком на миг выбивает все остальные, так что Сергей чуть не забывает о главном. — Так вот, Олеж, — он почти может слышать, как скрипят Волковы зубы. — А зачем тебе учебник по государству и праву, если ты на экономическом? Ответа не следует. Волков перестает писать — замирает ручка на бумаге — и пару секунд смотрит в стол, прежде чем неразборчиво буркнуть «да так» и вновь засесть за кривые конспекты, где даже графики нарисованы без линейки. -- Первое, что видит Сергей, вернувшись из душа — Олега на полу. Вернее, не совсем на полу, а очень, очень близко к старому линолеуму. Волков отжимается, зажав в зубах кулон (и для Сергея загадка, почему ему настолько лень снимать цацку), мышцы перекатываются по спине и рукам, а болотно-серая майка настолько пропитана потом, что лучше бы ее не было. Лучше бы ее не было. Он еле удерживается, чтобы не бить себя по щекам, и аккуратно обходит не думающего подниматься и освобождать проход друга. У того на лбу и по кромке волос собираются капли пота, короткие черные волосы на затылке стоят мокрым ежиком. Ей-богу, как в фильмах, где перекачанный сексуальный мужик картинно тренируется в затхлой комнате, показывая свою уверенность и непоколебимость. Олег не был перекачан. Да и картинности в нем никакой. Только огромная сила, из-за которой они, в общем-то, и сошлись. Которая оберегала Сергея с самого детства и которая всегда воспринималась как должное. Почему именно сейчас он начал задумываться о том, как Олегу не надоело носиться с вечно слабым другом? Потому что его силы хватит на всех. И не только на защиту, но еще и чтобы прижать кого-нибудь легкого навесу к стенке. — А если я сяду? — неожиданно даже для себя выдает Разумовский, снимая с волос полотенце, когда в голову приходит шалость. — Выглядишь так, будто для тебя это легкая прогулка, а не тренировка. Нихера он так не выглядит, потому что заниматься начал четко с уходом Сергея в душ. Но сучья жилка бьет в мозг, ему скучно, ему хочется кого-то достать и зарядиться чужой эмоцией на вечер, как раньше заряжался от мужчин. Поступать так с Волковым плохо — он не розетка какая-нибудь, — но Сергей и не делает ничего плохого, да? — Лучше уж ляг. Распределишь свой вес, — прямо в процессе отзывается друг, неосторожно выпуская кулон из зубов. Прерывать отжимания не спешит, и украшение бьется об пол каждый раз с неприятным стуком. Разумовский в два коротких шага узких босых ступней подходит вплотную, нагибается, касаясь волосами мощных плеч — и вставляет кулон обратно в чужой рот ловким движением пальцев. А затем обходит замеревшего с полусогнутыми руками Олега и плавно опускается на его спину своей, соединяя руки в замок на животе и смотря в потолок. — И как ты меня терпишь? — спрашивает он в пустоту, чувствуя медленную качку от чужих осторожных движений. С дополнительным весом тяжелее, это слышно по периодическому сдавленному кряхтению, но Волков сам согласился, и теперь Сергей развлекался, слушая его шумное дыхание и отмечая дерганость динамики, когда, похоже, становится совсем невыносимо. Он никак не комментирует, потому что все равно не услышит ответа в ближайшие пару минут, и смотрит на неяркую лампочку в люстре, чувствуя, как к уху стекает непрошеная слеза от воспоминаний недельной давности. -- Он бегает от Олега еще несколько дней. Говорит урывками, не смотрит ни в глаза, ни на лицо, ни, тем более, ниже. Отворачивается в монитор, когда сосед возвращается из душа, и вспоминает об их детстве и юношестве, о том, как Олег встречался с девчонками, как сам Сергей всегда встречался с людьми, на Волкова ничем не похожими. Это просто гиперкомпенсация. Желание отомстить. Быть желанным. Выплеснуть стресс, старательно запихиваемый внутрь, как в тесную трубку, из которой рано или поздно полезет. Унять гормоны, почему-то всегда бушующие после очередного расставания, и организму просто по барабану, как именно. Гиперкомпенсация. Сергей повторяет унизительное слово раз за разом, осознавая, что творит. Он может разрушить многолетнюю дружбу, угробить их отношения, до конца универа жить в атмосфере напряженности с самым близким человеком, которого так тупо предал из-за бесящейся от обиды психики. Так нельзя. Так нельзя. Это не чувства, не желание, это появилось исключительно после болезненного разрыва. Он точно знает. Но раз за разом, когда не удается отвести взгляд, Сергей отмечает Олегову красоту. И чем больше старается этого не делать, тем сильнее зацикливается на ловких пальцах, перекатывающих карандаш. -- Грудь обхватывают большие крепкие руки, выбивая стон, мужчина сзади прижимается к его спине. Сергей смотрит на мир через пелену, не видя объектов, не помня себя — лишь чувствует хватку, чужое тепло, низкий голос над самым ухом, щекочущий нервы. Он откидывает голову, чтобы быть ближе, притирается задом, проезжаясь по грубой джинсе обнаженной чувствительной кожей. Все ощущения ярче раза в два, Сергей теряется в них и утопает в реакции своего тела, хочет только одного — еще больше, еще сильнее. Задыхается и трясется, когда жаркие губы накрывают шею, пуская ток по груди и рукам, дрожь — по ногам до пальцев. Ему бесконечно сладко, приятно и очень, очень хорошо, настолько, что он сейчас… Просыпается от своего же стона, открывая глаза в темноту. Обнаруживает себя в белоснежном гнезде из двух пышных подушек и большого воздушного одеяла, которое пропихнул комком между ног, сжимая острыми коленками. Стоящий член упирается в швы белья, напоминая о себе при каждом движении, а на подушке холодит пятно от слюны. В голове шум, в груди бахает, как огромным молотом, и жарко, будто под одеялом он не один. И Сергей ни за что не хочет вспоминать детали сна, в котором его точно обнимали безумно знакомые руки.