Динамит

You're on my mind like a song that I can't escape I don't know how many da-da-dums I can take I need to know if you're feeling, feeling the same Is it too late?

Олег целует его, будто падая с обрыва. С обрыва собственных убеждений, наверное. Когда он успел захотеть лучшего друга? Когда тот уходил на свидания, невозможно красивый и далекий? Или когда Сергей начал совершенно с ничего ревновать, будто раньше у Олега девушек не было? Или когда он лежал, закутанный, весь разбитый и слабый, и его так сильно хотелось утешить? Волков не знал. Возвращаясь назад, можно было подумать, что непонятное чувство к другу у него зародилось давно, но царапать в груди начало лишь пару недель назад — и сначала он искренне думал, что из-за сильной обиды. А затем Олег засмотрелся на то, как Сергей сидит пятый час за компьютером, и пряди из его черти как собранного хвоста касаются обнаженных ключиц. У Разумовского красивые плечи, почти женственная талия, потому что так и не научился нормально есть, и лицо такое, что легко спутать с девчонкой. Но главное, что это Сергей, неожиданно взорвавшийся новыми эмоциями, весь такой метающийся и нестабильный. Другой. Может ли быть так, что он своей ревностью сам подтолкнул Олега к изменению отношения? Все это зудит шипастым комком где-то под горлом, пока Волков бегает от Разумовского, решившего крутить перед ним задницей в совершенно пошлых трусах. Такие не у всех девочек есть — а Сергей по общаге таскает. Ухоженный, несмотря ни на что. Гордый, что бы ни случалось. Почему Олегу вообще не похуй на то, какие у него трусы? Серый и сам какой-то весь нервный, будто с палкой в заднице, беспокойный, вызывает желание скрутить его и завернуть в одеяло, чтобы не бегал взад-вперед, постоянно что-нибудь забывая. И даже извиниться нормально не может — сует под нос билеты, зовет отрываться, хотя сам подыхает от загрузки. Олегу-то терять нечего — лишь бы что-нибудь как-нибудь сдать. Но Разумовскому нужен отдых; им двоим нужно наконец выбраться из душащей общаги, чтобы сбить корку пыли, которой, казалось, покрываются их отношения. Вот только смотреть на чужую фигуру становится невыносимо; Волков и сам не понимает, что вдруг случилось. Ему пишет Светлана, совершенно прекрасная Светлана с большой грудью, мягкими волосами и легким отношением к сексу и к жизни, но Олег попросту выворачивается из любых предложений, потому что всего этого не хочется. Хочется — чтобы отдавало остротой, чтобы, пока вдыхаешь, выжигало легкие. «Вина бы красного да бабу рыжую», — крутится в голове, когда Серый в очередной раз стоит у компа с гранатовым соком, наклонившись и перегнувшись через стул. В нем, наверное, говорит обида. И какой-то животный интерес: что-то все эти мужики находят в Разумовском, с которым Олег дружит в доску уже столько лет, хотя при их деньгах могут завести себе просто красивую женщину. Что-то, из-за чего Сергей редко бывает один и рассуждает о дорогих ресторанах. И Волков, в конце концов, тоже находит. Что — не может сам понять. Но ему под ребра будто суют арматуру и водят туда-сюда, когда друг в комнате. Такого не было никогда. Такого и быть не должно. Но оно возникает после их перепалки будто из ниоткуда и не дает покоя, даже когда они выбираются на концерт. А там Сергей делает невероятное — прижимается и обнимает так трепетно, будто кроме Волкова здании вообще никого и ничего нет. Мир взрывается, как человек от взрывчатки, и разлетается кусков на миллиард, заслоняя взор. И это приятно настолько, что Олег обнимает в ответ. Серый не замечает или делает вид, что так и нужно, когда друг несмело касается выпирающих из-за позы ребер и кладет ладони на талию. Тем ужаснее выходить из шумной толпы на свободную улицу, где места в тысячу раз больше, где больше не спрятаться от того, что творили. Как они теперь будут? Будут ли теперь они или разойдутся совсем, поняв, что что-то не так? Сергей пьяняще безбашенный и счастливый, будто ему все равно, что перешел черту, что по ним пошла глубокая трещина. Или это Олег теперь не сможет видеть в нем только друга? Он сбивается с толку, а друг сбивает носки туфель, когда пару раз запинается за мелкие дорожные камни и глупо смеется. Красиво смеется, как в фильмах. От этого звука будто слышен щелчок — внутри что-то растет и клокочет, будто поставили бомбу на таймер. И когда они натыкаются на то фото, совершенно случайное, где Олег еще ничего не понял, а Сергей, наоборот, понял все, чего хочет, Волков слышит второй щелчок. Он отлипает от чужих губ, касаясь носом скулы, в абсолютной тишине и темноте — так и не включили свет. У них на двоих — десяток сантиметров расстояния, полоса света от фар проезжающей снаружи машины и абсолютная пустота в голове. Олег не сразу понимает, что Сергей на него смотрит. В рыжем свете его глаза кажутся стеклянными, и Волков видит в них всю Москву, прежде чем… — Ты сам это сделал, — Разумовский целует в ответ, зацепив рукой за затылок. Так активно и нежно, что сердце отрывается с мясом и жмякает вниз, лишая связи с реальностью. Его губы — мокрые, а руки ледяные, от него все еще пахнет улицей и алкоголем, а волосы щекочут шею. Его ребра — хрупкие, когда Олег хватает за них ладонями, не выдерживая напора, и держит Сергея, чтобы тот не свалил на пол их обоих. Его сердце — колокол, тяжелым звоном наполняющий голову, когда он прижимается тесно, залезая с коленями на кровать и ставя одно рядом с Олеговым бедром, а второе — и вовсе меж его ног. Его голос — высокий, когда Волков целует сам, прижимая к себе за поясницу и затылок. Они ложатся, когда удерживать еле балансирующего Сережу уже невозможно — и тот накрывает его теплом, притираясь и хватая везде, где дотягивается. Скоро быстрые кусачие поцелуи сбавляют темп и становятся долгими и тягучими, глубокими и абсолютно бессовестными. Сергей прижимает Олега за руки к кровати, садясь сверху и надежно сжимая бедрами, и целует так сильно, будто хочет вырвать язык. Если бы у Олега спросили, как его зовут, он бы даже не среагировал на присутствие кого-то третьего. Они целуются долго, один у другого выхватывая ведущую роль; успевают проехать еще две машины, каруселью мелькает свечение в полуприкрытых глазах. Разумовский горячий, страстный, какой-то безумный и бездумный и бездонно ласковый, будто Волков такой один, других нет и не было никогда, и если сейчас они прервутся больше, чем на секунду — вселенная схлопнется. В этот момент все вопросы вроде «да что в нем находят» становятся тупыми и жалкими; за такие ведра ласки, выплескиваемые бесконечно, Олег был готов не отпускать от себя Сережу дальше этой комнаты и брать, брать, брать, пока не иссякнет или не польется через край, что оба захлебнутся. Сергей выдыхается, пьяно мажет губами по его губам и подбородку. Волков удобнее перехватывает затянутые в дурацкие штаны бедра и капризно жалеет, что они сейчас оба одеты. Темнота забивается в глаза, заставляя голову кружиться. Разумовский на нем — мягкий и почти текучий, как растопленная карамель, трется о шею носом. Он меньше Олега раза в полтора — не из-за комплекции, а потому что Волков тренируется каждый раз, когда в голову лезет всякая дрянь, а Серый, наоборот, уходит в себя и бесконечные строки кода и забывает о существовании физической оболочки. Олегу всегда нравились маленькие женщины. Серый не маленький и не женщина, но что-то в этом есть. Жар спадает, момент проходит; Волков приходит в себя, а реальность приходит в него. На нем лежит Разумовский, разомлевший, видимо, от нахлынувших чувств, и совершенно не собирается двигаться. И все-таки он не милая барышня ростом в полтора метра, а взрослый парень, ощутимо придавливающий к кровати. Не сказать, чтобы Олег хотел себе сенсорное одеяло. Все ощущается совсем иначе, чем обычно; женщину можно потрогать, сжать бедро или грудь, пройтись пальцами между ног или, на худой конец, поиграть с волосами. Что делать с Сергеем, жестким, худым, острым, Волков пока что не знает, да и не думает, что это все сейчас нужно. Что действительно важно — чтобы все это не оказалось пьяным угаром и не вылилось в сцену, после которой они не захотят друг на друга даже смотреть. Он ведет ладонью по пояснице, не рискуя забираться под футболку, словно там — лава, способная сжечь руку. Сергей напрягается, весь подбирается на несколько секунд, а потом ерзает, приподнимается и лбом своим касается чужого. Мнет губы, дрожит сводимыми бровями, дышит неровно и тяжело. Волков ведет второй рукой по обнаженной руке — здесь почему-то касаться не страшно — до рукава кричащей футболки и уже думает пошутить насчет исполнения надписи… — Я думал, ты меня ненавидишь, — смято шепчет Сережа; одеяло у плеча натягивается — он вцепился пальцами в постель. — Ты поэтому так себя вел в последнее время? Не мог решиться? — Не мог понять, — честно признается Олег, застыв. Говорить с другом в такой позе, в полной темноте, после того, что было минуту назад — слишком ново, странно настолько, будто ему снится стыдный сон. Они лежали так совсем недавно, но тогда они были друзьями, Олег просто помогал пережить момент и проявлял участливую нежность, которая есть у всех друзей. Она ведь есть у всех друзей, да? — А сейчас? — Сергей ставит предплечье поперек его груди, опираясь, чтобы заглянуть в лицо. Взгляд у него серьезный, будто не вжимался только что бедрами, размазывая слюну по чужому рту. — И сейчас тоже, — говорить эти слова такому Сереже — преступление, но Олег не хочет врать о таких вещах. Он не разобрался и поцеловал первым только из-за толкнувших эмоций, а что это были за эмоции — сам еще до конца не знал. Да даже до середины. — Я… захотел? У меня будто чесалось, когда я тебя в последнее время видел. Хочет сказать что-то еще, но больше и нечего. Потому что не рефлексировал и вообще не заморачивался и сам с себя в ахуе до сих пор. Разумовский убирает волосы на одно плечо, и теперь они свешиваются светлым водопадом, открывая лицо для света фонаря из окна. Падают на гладкую щеку синие тени, покрывает кожу рыжая вуаль. Сергей невозможно красивый, Олег всегда знал. Неужели, теперь друг может быть красивым и для него? — Ты мне нравишься, Олег, и нравишься сильно. В отличие от тебя я это уже понял, — он смотрит в глаза, будто вбивает арматуру, и Волкову становится жутко. — Так что, если ты просто что-то там проверяешь, то прекращай. Мне будет больно. Сергей продолжает смотреть, ожидая ответа, а Олег понимает, что умер. Сережа — с детства гордая птица, которая может наорать на асфальт, но плакать из-за разбитых коленок не будет. Если и бесился из-за мужчин, то скорее из-за потраченного времени; последний раз — досадное исключение, Волков и сам не знал, в каком бы был состоянии после подобного. И теперь они говорят за чувства, междусобойные чувства, и это тот же самый Разумовский, с которым они рассыпали чипсы по постели и дрались из-за того, кто будет их убирать, с которым они кидали друг другу шпоры на уроках и впервые пробовали курить. Два образа не складываются в один, и в глазах стоят два разных человека. Вот Серый, с ним они в лагере мылись под одним душем, споря, у кого длиннее; вот Сергей, с ним они нежно целовались и обсуждают свои отношения. — Я бы не стал, — коротко отвечает Олег, не смея дотронуться. Когда друг такой — любые касания кажутся кощунством и пошлостью. Сережа не отвечает. Зарывается пятерней в короткие темные волосы, шуршит ими между пальцев и смотрит ничего не выражающим взглядом, прежде чем подняться и, взяв что-то со стола, скрыться за дверью, оставив Волкова отходить от случившегося. -- Он позорно сбегает, не зная, как сохранить момент. Первое время после начала отношений — самое неловкое, если хотя бы один из вас не опытный человек, который знает, чего и как хочет. Сергей хочет Олега. На этом, в общем-то, все. Возможно, Олег его тоже хочет, но он сам признался, что еще ничего не понял. Намыливая шею, Сергей боится, что в итоге Волков поймет, что затея херня. Когда он возвращается, Олег уже включает лампу и смотрит что-то на телефоне. При входе друга ставит видео на паузу, тут же откладывая, и смотрит так, будто сейчас должно произойти нечто страшное-важное. Оно уже происходит, родной, думает Разумовский, стягивая натянутую после душа футболку и сдергивая с волос тугую резинку. Это тупое шоу хер знает зачем — чего там Олег не видел, — но в заднице зудит и хочется вести себя красиво, раз теперь можно. Он расчесывается парой широких движений расчески, проверяет список задач на завтра и на неделю, и все это происходит в такой гробовой тишине, будто Волков там умер, не выдержав происходящего. — Дышать можно, — сообщает Сергей, кокетливо обернувшись. Рассыпаются волосы по плечам, как в рекламе, упираются ладонями в стол руки, будто он модель-лолитка. Вести себя так перед другом — какая-то комедия, которую он не может перестать разыгрывать, наверное, по привычке. Волков смеется, снимает футболку, явно желая последовать примеру друга и зайти в душ. Тормозит в дверях, неловко прижимая к себе банные принадлежности. — А спать мы… — Я лягу с тобой? — предлагает Сергей, особо ни на что не надеясь. Поцеловать другана после концерта на эмоциях еще можно, но пустить в постель и стать гейским геем на трезвую голову — более серьезный вопрос. Он смотрит на свои скребущие столешницу пальцы, на покачивающийся фонарь за окном и почти ругается из-за того, насколько сейчас все неловко. Когда встречаешься с кем-то до этого незнакомым, это легко — флиртовать, намекать, вести в отношениях. Но Олег — это другое, они скоро с десяток лет как дружат, постоянно вместе, и теперь нужно что-то менять. Должно ли что-то вообще теперь поменяться? — Давай, — смято и глухо выдает Волков, прежде чем тихо выйти и оставить Сергея со звоном в ушах. -- Олег открывает дверь тихо, осторожно — будто может спугнуть теперь атмосферу резким движением. Волосы, влажные с душа, вьются и капают, и он трясет головой, стряхивая воду. Летят в стороны брызги, оставаясь мерцанием на плечах. Сережа уже лежит у стены, копаясь в телефоне с серьезным видом. Приветливо отогнуто одеяло, открывая костлявую грудь и плоский живот; розовеет в теплом свете лампы коленка. Весь он какой-то огненный, будто, если лечь рядом, сгоришь за ночь дотла. Поднимает усталый взгляд, мягко вглядываясь в чужую фигуру. — Мне уйти? — Нет. Волков вешает полотенце на маленькую сушилку, которую и разложить-то в их комнате не получается. Пальцы покалывает предвкушение, дышится будто через вату. Ложиться к Сергею, когда оба в одних трусах — неожиданно мягко и тепло. Тот знает, как лечь, чтобы было удобно, выпрямляет ноги и укладывается шеей на лежащую под подушкой Олегову руку. Несмело ведет ладонью по плечу, полуприкрытыми глазами всматриваясь в широкую грудь. Чувствуется как-то неправильно, но Олег кладет ладонь на горячую обнаженную поясницу, не решаясь поглаживать. Делать такое с Сергеем не неприятно, но странно и пока что не хочется. Чужие касания непривычные; мягкие и текучие, совсем не те, что обычно — похлопать по спине, ударить кулаком в плечо или схватить за шею. Диссонанс натягивает внутренние струны, и Олег не может ничего сделать с внутренним напряжением, которое не уходит, сколько бы времени ни прошло. В какой-то момент Сергей убирает руку, укладывая на постель рядом с собой, и прижимается ближе, прячется у Волкова на груди теплым комком. Так легче. Так уже было, так привычно и удобно, и Волков, наконец, расслабляется, смелее обнимает (скорее, укладывает руку поперек чужой спины) и вскоре засыпает, отстраненно думая, что спать вместе намного уютнее.

But now it's hard to breathe I'm not in love, it's just a game we do I tell myself I'm not that into you But I don't wanna sleep, it's quarter after three You're in my head like