Динамит

Их хватает на неделю гробового молчания, прерываемого бросанием одежды, ломанием карандашей, нервными росчерками ручек по бумаге и хлопаньем двери, которая вот-вот грозилась слететь с петель. Олег умеет прощать, но сейчас его задели так сильно, что реабилитационный период будет проходить долго, как после пулевых. Сергей знает, что, наверное, виноват, но извиняться он не умеет в принципе, ни сразу, ни через месяц. Так и смотрят друг на друга волком, хотя Волк среди них один. Разумовский в новую роль вживается прекрасно, кидая тяжелые колкие взгляды, будто сосульки падают в грудь с десятого этажа. Олег не ведется. Друг проделывает подобный трюк каждый раз, стоит им поругаться: смотри, какой я обиженный, глянь, как мне плохо. И Волков ведь смотрит, глядит и раз за разом сдается, потому что такого, как Серый, больше не встречал. Вот только сейчас отчего-то не хотелось снова прогибаться под чужую игру – не позволяли поднявшая наконец голову гордость и пулевое навылет, от которого до сих пор трудно дышалось. -- Волк молчит. День молчит, два молчит, три молчит. И даже когда Разумовский откровенно провоцирует его на скандал, хлопая дверью поздно ночью или и вовсе не ложась и всю ночь просиживая с настольной лампой – ничего. Когда волк молчит, лучше его не перебивать, но ссора затягивается, и Сергей готов сам завыть на луну от того, что Олег никак не реагирует на его присутствие в своих личных квадратных метрах. Лучше бы наорал, ей-богу. И сбежать бы от него снова, забыться в дорогом шампанском, подливаемом холеными руками, или в этот раз точно кого-нибудь подцепить всему миру назло. Вот только не пускает что-то – то ли вина, все же придавливающая к полу бетонной плитой, то ли совсем тихий Олег, неожиданно сосредоточенно листающий учебник по макроэкономике. Со злости Сергей добегает до продуктового, закупая стандартный набор в виде макарон, картошки и какой-то мелочи в надежде собрать весь конструктор в нормальный ужин. Волков его, ясное дело, больше не кормит, а свободные деньги на доставку еды закончились спустя несколько дней без его волшебных блюд за три копейки (но все равно слишком вкусных для их бедной общажной комнаты). И потому Разумовский с видом бравого солдата связывает в хвост волосы, выбирает самую убитую футболку и направляется на кухню с грозным видом и пачкой макарон, по пути распугивая соседей, впервые видящих его не с готовой едой в руках. Он со вздохом открывает холодильник, в котором лежат два контейнера с волковской едой. На каждом – бумажки с крупным размашистым «НЕ СЕРГЕЮ». Показал другу тупой мем на свою голову, а теперь сам же страдает, доставая купленный десятью минутами ранее сыр и осознавая, что больше к макаронам нет ничего – не додумался даже взять соус. Пока вода не подает признаков жизни на самой большой конфорке, Разумовский резкими движениями трет сыр; если делать это быстро и сильно, то будет быстрее, ведь так? С Олегом вот так не выходит – ни быстро, ни сильно, потому что он сам быстрее и сильнее всех. И в детдоме был, и здесь остался, еще и похорошел Сергею на горе. Он до сих пор не понимал, зачем так сорвался на друге, который наконец хорошо провел вечер, и, если бы Волков не наговорил всякого в ответ, может быть, даже бы извинился. Но слышать обвинения в зависти – больно. Больнее, что это и не зависть вовсе, а что-то другое. Просто Олег – его, а не какой-то рандомной бабы со сладкими духами, будь та хоть трижды красавица и подходи Волкову идеально до свадьбы и троих детей. На последней мысли Разумовский кривится, представляя, как друг приглашает на бракосочетание. Весь такой красивый, сильный, счастливый. И не с ним. Пальцы режет болью, парень роняет остаток сыра на стол, пискнув от неожиданности. На костяшках среднего и указательного пальцев кожа вспахана теркой, а из ран уже сочится кровь, того и гляди грозясь попасть на продукты. Жгучая боль щиплет, а вид рваных ран заставляет поморщиться, когда Разумовский подставляет руку под холодную воду. Кровь все идет, выступая ярко-красной вуалью и тут же утекая в кухонную раковину прямо на чьи-то оставленные в ней столовые приборы. Даже пожрать приготовить не можешь, - ехидно отзывается внутренний голос, когда Сергей выключает воду, обращая внимание на бульканье в кастрюле. Засыпает, не глядя, сразу пачку – чтоб на подольше – и зло отворачивается к окну, будто и «Макфа», и соль за двадцать рублей, и немытая плита виноваты в том, что он не может дотронуться до Олега теперь даже по-дружески. Не то, что как к кому-то большему. А кто-то может трогать по-любому, и от этого кровь закипает и бурлит похлеще воды с макаронами. Сергей зло отлепляет ложкой прилипшие ко дну лодочки, проверяя готовность. Те уже разварились и напоминали расползшиеся трупы, утопленные в канализации. Такое не исправить даже сыром, сколько ни старайся. Парень молится, чтобы хотя бы можно было есть. И понимает, что абсолютно не знает, где здесь находится дуршлаг и существует ли он в пределах этой комнаты. От бессилия хочется бросить на плите убитые макароны, хлопнуть дверью и кинуться к Волкову, чтобы хотя бы научил, что и как делать, а потом хоть до конца учебы не разговаривал. И это сработает, Сергей знает – но просить прощения за еду меркантильно даже по его меркам, проделывать это с Олегом – и вовсе низко. Если цена их дружбы определяется Разумовским кастрюлей макарон, то лучше ему и вовсе захлопнуться и стоически жрать, что получилось, не подходя к Волкову ближе двух метров. Он обреченно хватается за кастрюлю прямо голыми руками, шипит от того, как нагревшиеся ручки обжигают и так поврежденные пальцы; догадывается взять дырявое полотенце, незнакомое и вообще чужое, а еще какое-то грязное – не чета Олеговым. Макароны склизкой массой перекатывались через край, шлепая о дуршлаг в раковине, а потом что-то произошло, и кипяток плеснул на кисть, задевая еще и недавние раны. Сергей взвыл, бросив кастрюлю как попало и сгибаясь пополам от тупой боли, прожигающей запястье насквозь. - Твою мать! – только и смог выдавить задушено, врубая холодную воду и силясь не издавать жалобных звуков, пока та делала только хуже. Кисть горела огнем несмотря на все попытки это исправить, чем приводила Разумовского в ужас. Снова в больницу не хотелось, хватило уже. - Двигать можешь? – раздался за спиной знакомый голос, от чего Сергей вздрогнул и ударился бедром о столешницу, матерясь уже вслух. Олег застывает, явно ошарашенный представшей глазам картиной, но лишь на миг; выключает воду, тормозит у раковины, через чужое плечо осматривая творящуюся там анархию. Поднимает кастрюлю, переставляя в нее дуршлаг (и в отличие от Разумовского сразу озаботившись полотенцем), покашливает при виде макаронного месива, после чего даже без вздоха берет Сергея за здоровую руку и ведет с кухни прочь. -- Сергей сидит на подоконнике, молча пялясь на колдующего над плитой Олега. Макароны тот отправил в мусор сразу, как вернулся, и теперь переворачивал золотистую картошечку на сковородке. Раны Разумовского лечили в тишине. Оценить степень ожога, понять, что ничего страшного не произошло, налепить на пальцы по пластырю – и Волков уже убирает большую аптечку на самый верх шкафа, сразу же после выходя из комнаты прочь. Сергей без приглашения поплелся следом, чтобы хотя бы понаблюдать за тем, что собирается делать друг. Как оказалось – исправлять Сергееву работу. И оба ведь понимали, что не для себя одного готовит, и от того хотелось состроить жалобное лицо и сделать что-нибудь эдакое; Олег даже в пылу ссоры друга не бросил, в отличие от Разумовского, который за неделю даже не подумал ни разу о том, какие у Волкова самого могли случиться проблемы. И можно было бы сказать «да не надо», «сам справлюсь, спасибо», «ты и так мне помог», но вместо этого парень просто эгоистично сидел, пяткой упершись в батарею, и наблюдал за возникновением ужина из ниоткуда. У Олега красивые руки, когда он ловко управляется с маленькой лопаточкой. У него красивый профиль с фигурным носом, когда наклоняется, чтобы попробовать. Хотя у Волкова всегда все красивое, даже когда спит, чуть морщась от света чужой настольной лампы, и от этого в очередной раз становится на душе скользко и безнадежно. Друзья ведь друг друга не бросят, даже если у Олега появилась любимая (больно) девушка? Они ведь друзья? Сергей ведь Волкову все еще друг? А Олег для Сергея?.. Он мотает головой; бьют по лицу выпавшие из хвоста пряди. Олег прикрывает картошку крышкой и упирается в стол по обе стороны от стремной плиты на четыре конфорки, смотрит на запотевающее стекло – Сергей даже с подоконника видит – стеклянным взглядом. Лишь бы не на Разумовского, думает парень и поджимает губы. Опять вляпался, опять нихера не смог решить сам – на, Олеж, разгребай. Гордость болезненно сжимается в животе и грозится вот-вот рвануть, задевая ошметками кухню и Волкова, который уже раскладывает готовую еду по тарелкам. - Здесь поедим или в комнате? – буднично спрашивает тот, на Разумовского не смотря. А Сергей тупо прирос к подоконнику, гадая, означает ли это предложение мировую. – Серый, проснись, а? Я жрать хочу. - В комнате, - выпаливает парень, нелепо слезая с окна и по пути ударяясь коленкой (Волков вздыхает так громко, что слышно на всю кухню). Пытается взять тарелку, но ее уводят прямо из-под носа уверенной рукой с элегантно перекатывающимися мышцами, заставляя тупорыло плестись следом. -- Они едят в гнетущей тишине, которая взрезается только стуком вилок о тарелки. Чуть подумав, Олег перетащил в комнату и всю сковородку – видимо, и правда настолько хотел есть. Сергей цедит свою мелкую порцию, потому что в такой обстановке кусок не лезет даже в рот. - У вас с ней серьезно? – спрашивает с набитым ртом, беспорядочно листая ленту новостей для более беспечного вида. Вопрос был готов вырваться еще с того момента, как Разумовский учуял приторные духи, и выедал сознание все это время. В ответ – долгая пауза. Кажется даже, что в комнате образовался звуковой вакуум, до того затих Волков, перестав есть. Обернувшись на друга, Сергей видит, как тот задумчиво смотрит в горящий экран телефона, а волосы на макушке шевелятся от скрипа шестеренок в мозгу. - Да не знаю, - бросает наконец, блокируя телефон и бросая на кровать и тут же с аппетитом принимаясь за еду. – Забей. От «не знаю» на сердце становится хуже, чем от приглашения на свадьбу. Потому что появляется надежда. Потому что, когда «не знаю», отношения могут длиться как пару дней, так и много лет. И вкусная картошка становится пыткой, стоит осознать, что одно Олег наверняка знает точно: с Сергеем у них никогда и ничего не будет. -- Атмосфера в комнате теплеет на пару градусов с того случая. Олег иногда спрашивается о состоянии раненой руки, а несколько раз проверяет и сам. У Разумовского все тело дрожит от того, как осторожно и нежно Волков держит его ладонь на своей. - Вроде без последствий, - заключает друг, напоследок легонько хлопнув по чужой ладони снизу, будто им снова по шесть и они играют в ладушки. В мыслях проносятся картинки двора с покосившимися деревянными лавками, на которых облупилась краска и торчали поломанные доски, но которые были любимым местом для игр. Тогда совсем не думалось о том, какого рода влечение Сергей к Олегу испытывает; ничего такого и не было. Разумовский завидует себе десятилетнему, который умел просто дружить, просто улыбаться и мириться сразу после ссоры. А не метаться из угла в угол, не понимая, каким боком в их крепкую, почти братскую дружбу закрались совсем непрошеные эмоции, да и есть ли они вообще все-таки. Сергей призадумывается, раскручивает спираль событий, успевшую плотно намотаться на жизненный стержень. Разрыв с мудаком, помогающий пережить это все Олег, благодарность и нечто иное, что самому разобрать не удалось. Просто в один момент стал чаще засматриваться на статную фигуру и красивое лицо, от природы красивое, без всяких примочек, и от того еще более привлекающее внимание. Просто совсем не по-дружески понравилось обниматься на кровати и хотелось еще. Это еще не любовь, да и Разумовский не думал, что способен на что-то настолько глубокое; но влечение и желание, подгоняемые жгучей ревностью и оттого становящиеся еще сильнее. Когда не можешь получить желаемое, хочешь этого только больше; Сергею хочется наорать на всех, кому пишет с улыбкой Олег. Потому что не надо трогать, они вместе дохера лет, они вместе росли и обсуждали первое порно, они вместе рассуждали о том, как будут жить после детдома – и жить планировали тоже вместе. Только Сергей не учел, что рано или поздно у кого-то из них появится пара, с которой захочется построить нечто серьезное и свить отдельное гнездо. И пока этим кем-то был он, ситуация особо не беспокоила: они с Олегом все еще друзья, все еще вместе, все еще друг за друга и глотку перегрызут, бросив все свидания, если кто обидел. А теперь Волков тоже захотел кусочек счастья, и одна встреча друга с левой женщиной полоснула по сердцу десятком ножей. Да и как бы Олегу теперь смекнуть, что друг тронулся головой и его хочет, если уже несколько раз слушал рассказы про любовников? Разумовский пускает пузыри в горячий чай, осознавая ситуацию. Волков всю жизнь видит его с другими. И буквально какие-то дни назад видел. И никто никому ничем не обязан, особенно если Сергей вместо проявления каких-то интенций только раз за разом отталкивает подальше. - Серый, все нормально? – вопрос удается обработать не сразу. Он тупо пялит в стол еще несколько времени, прежде чем оторваться от увлекательного занятия и наконец глотнуть чая, а не мучить ничем не виноватую жидкость. – Ты дерганый что пиздец. Это тебя не оправдывает, - Волков переворачивается со спины на живот, с ударом вминая в подушку раскрытую книгу, - но, если у тебя в жизни что-то творится, а ты не рассказываешь и только срываешься, прекращай. Меня уже тоже задрало. Лучше бы ты меня задрал, - злорадно думает Разумовский, - или выдрал. - Да не знаю, - отвечает вместо этого неопределенно, хотя хочется вывалить все, что надумал себе за последние полчаса, до последнего слова. – Забей. Волков крякает, вспоминая недавний диалог, картинно вздыхает и больше Сергея не трогает. А тот ночью сбегает в ванную, потому что спать в паре метров невозможно, потому что все чешется растолкать Олега и рассказать ему, в каком ужасе пребывает, как ничего не понимает даже сам в себе и просто хочет, чтобы все было хорошо. Он не смотрит в зеркало, боясь увидеть ужасное отражение, и падает на кровать прямо с мокрым от воды лицом, лишь спустя пару часов справляясь с головной болью и желанием перелезть в чужую постель. -- Билеты возникают неожиданно. Знакомый хотел пойти на концерт, к нему приехала девушка, надо провести время с ней, Серый, возьми за полцены. Разумовский берет, тем более что деньги смешные, да и билеты не на Арию, а потому атмосфера небольшой концертной площадки обещает быть клубной. Сергею куда больше хотелось сейчас затеряться в темноте и ярких всполохах прожекторов, чем пытаться разглядеть что-то на стадионе. Когда он возвращается, Олег сидит за столом спиной ко входу – готовится к очередной контрольной, которую почти завалит, почти недотянет, почти получит неуд, но все-таки выплывет. Куда больше времени и сил друг тратит на спорт, и Сергей уже шутит, что ему бы открыть свою секцию и стать тренером, а не пытаться вникнуть в формулы и тождества. Осекается, когда в ответ получает тоскливый взгляд, где в самой глубине черных глаз просматривается что-то тревожное и заунывное, будто вот прямо сейчас друг завоет волком. Олег в наушниках, на Сергея внимания не обращает, даже если слышит, и тот осторожно подходит сзади, жестом фокусника веером раскрывая два ярких билета перед чужим носом, нагибаясь через плечо. - Эт че? – непонимающе спрашивает Волков, вынимая наушники и вглядываясь в неровный текст. – А. - Б, - подтрунивает Сергей, выкладывая куски картона прямо на чужую тетрадь. – Принес компенсацию за моральный ущерб. Погнали? Друг задумчиво смотрит на свои записи, потом берет в руки билеты, смотря на дату и время. Концерт через две недели, в вечер пятницы, в ту субботу у них по расписанию нет пар, но в понедельник есть контрольная, к которой Олег не готов (Сергей это знает, даже не спрашивая) и вряд ли будет готов спустя столько времени. Разумовский уже ждет отказа – до того Олег долго думает. Но тот поворачивается, сталкиваясь носом с Сергеем, и неожиданно соглашается, даже повеселев. -- - Ну это совсем дебилизм, - припечатывает Олег, когда они подходят к клубу. Площадка средних размеров человек на пятьсот, и концерт обещает быть ламповым, поэтому идут они как на квартирник или хорошую пьянку – обсуждают тупую рекламу в метро, загороженные проезды и Сергеева препода, втирающего на парах устаревшую дичь. - А я о чем, - соглашается тот, откидывая за плечо встрепанные ветром волосы. Назло Волкову Разумовский надел злосчастные кожаные штаны, которыми сверкал под зажигавшимися уже фонарями, за что ловил неодобрительные взгляды. Все две недели, в общем-то, ловил взгляды эти дикие, долгие, и сам смотрел в ответ с вызовом, чувствуя нарастающее все напряжение. Хотел прижать Волкова к стенке и спросить, когда они успели поменяться ролями, но в итоге забивал, а температура за окном росла с каждым днем, вынуждая порой ходить по блоку в одних трусах. И не то чтобы для них это было новым, не то чтобы никогда так не делали, но с появлением искр в мозгу Сергей все воспринимал как-то слишком. И то, как Волков упорно продолжает тренироваться, хотя пот течет реками по позвонкам и шее. И то, как он закидывает ноги на спинку стула, позволяя просмотреть рельефные бедра и покрытые темными волосами голени (и оттого еще больше вызывающие визг, какой он мужицкий мужик). Разумовский терялся в деталях, хотя обычно он бывал тем, кто сводит с ума красотой. На фоне такого Олега неудобно даже было надевать пафосные выебистые труселя, а других и не было, потому что привык уже, что если оказывается без штанов, то должен быть дивой, к чьим ногам не стыдно упасть. А потом Волков стал отводить взгляд, стоило Сергею снова раздеться, и он совсем разочаровался в себе и своих внешних данных – стал таскать хотя бы шорты, хотя, казалось бы, оба парни, чего смущаться. Возможно, Олег, зная обо всех его любовниках, думал теперь только о том, как Сергея раскладывали разные мужики. Возможно, ему до ужаса противно даже намеки на эту сторону жизни друга видеть, потому что сам «нормальный», с девчонкой, с учебой, с пробежками по утрам и мужицкой внешностью. Про него, в отличие от Разумовского, никто и не подумал бы сказать, что бабой был бы краше. И потому, помогая с очередной задачей, Сергей натягивал одежду, да попроще, чтобы, даже если колени случайно коснутся под столом, это не вызвало дискомфорта. А Олег все мрачнел. И Разумовского прорвало. Он распустил хвост, напялил штаны эти тупые и футболку с вызывающим «Fuck loud, make noise» и пошел прямо так, даже не утрудившись накинуть что-то сверху, за что то и дело получал ошарашенные взгляды в метро и на улице. Волков лишь хмуро тупил взгляд, переговариваясь тихим голосом с непроницаемым лицом, и полностью оттаял лишь на улице, когда они уже подходили к назначенному месту, а обстановка становилась все неформальнее. Перемывать кости преподам продолжили в баре при клубе. - Уверен, что хочешь накидаться еще до концерта? – с сомнением спрашивает Олег, когда Сергей сразу заказывает коктейль с ликером и водкой. Тот понимает намек, картинно поднимая взгляд на написанное мелом под потолком меню и разыскивая, что закажет вторым. - Если ты не собираешься сыпать мне рогипнол, - задумчиво парирует, наконец находя подходящий вариант, - то вполне. Ты ведь дотащишь меня до комнаты, большой и страшный Олег Волк? Он получает локтем по ребрам, кулаком в плечо и коктейль, который с довольным видом смакует, пока друг скучно пьет минералку. Как телохранитель, оберегающий сынка богатого папаши, ей-богу. Волков в итоге все-таки пьет. Причем из одного с Сергеем бокала, который тот настойчиво пихает в жесткие губы. - Ты портишь все веселье, - причитает он, заставляя сделать несколько глотков и лишь потом благосклонно отпуская друга с довольным видом. Трюк работает: чужие скулы трогает румянец, глаза начинают блестеть, а тело расслабляется, переставая быть даже на вид каменным. Олег шутит, придвигается ближе, шепчет на ухо всякую дичь, заставляя Разумовского до красного лица угорать и чувствовать себя наконец счастливым впервые за этот ужасный месяц. Просто сидеть с другом перед концертом, просто смеяться и не думать о том, что делать дальше, что на летнюю школу по проганью скоро подавать заявку, что скоро сессия, которую так не хочется сдавать. Алкоголь чуть кружит голову, хотя Сергею не так уж и просто напиться, и он развязнее смотрит вокруг, распыляя феромоны, но хочется весь их поток направить в одну сторону и желательно в одну точку. Вот только, отвлекшись на разговор с барменом и повернувшись спустя минуту, Разумовский замечает все тот же задумчивый вид, будто Олег и не пил. -- Их засасывает в центр шумящей толпы сразу же по приходу. Свет уже приглушен, на разогреве играет музыка с медитативным битом, а уже поддатые подростки и молодые люди ставят руками классы Сергеевой футболке. Не успевает он опомниться, как уже оказывается прижат к Олегу, а со всех сторон напирают все прибывающие люди, заполняя собой помещение как молекулы газа сосуд. И не сказать, чтобы Разумовский был этому не рад. Потому что горячий (в прямом смысле из-за духоты в помещении) Олег совсем близко, они не могут не касаться друг друга, вжимаясь то плечами, то бедрами, или и вовсе сталкиваясь ладонями, пока в порыве всеобщего веселья делают волну. Сергею нравится. Темнота зала, в которой видно только высвеченные макушки людей – нравится. Она настолько интимная, будто они с Волковым не среди сотен фанатов, а совсем одни, потому что всем друг на друга плевать, и можно позволить себе немножечко больше. Он смотрит на чужое лицо чаще, чем на сцену, в музыку почти не вслушивается, на автомате выкрикивая знакомые строки. У Олега горящий взгляд, которым тот осматривает все вокруг, как ребенок: всегда хотел на концерт, всегда смотрел выступления хоть по телеку, хоть с телефона, а после поступления так никуда и не выбрался. Сердце трогает горячей иголочкой, течет струйка крови, как теплый воск. Видеть простое чистое счастье в самом близком на всей Земле человеке – быть счастливым и самому. Только не получается смотреть на него, как на друга, сколько Сергей ни пытается – не получается. И потому отпускает себя, в открытую засматривается на сине-розовое лицо с резкими тенями из-за разномастных пучков света, пусть глаза и слепят прожектора, а в ушах только людской гомон и бит из колонок, сливающиеся в единый шум. Ему кажется, что сейчас все можно, что бы здесь ни случилось, оно забудется или запомнится так смазано, что ничего и нельзя будет доказать; Разумовский смотрит на Волкова так, будто выступает здесь он, и именно его автограф все эти сотни готовы выгрызать зубами. Мажет взглядом по шее, плечам в черной футболке, по которой пляшут огни, заглядывает в глаза, а в них сияют десятки цветов, как в стекле на солнце. Толпа резко качается, набрасывая Сергея на друга, и тот крепко перехватывает через грудь, чтобы удержать. Сдвинуться обратно уже нет шанса – слишком плотно стоят люди, слишком велик риск и вовсе затеряться среди бесконечных тел. Макушкой Сергей ощущает чужой подбородок, стоит Олегу снова начать подпевать, лопатки то и дело касаются напряженной груди. Звуки пропадают, уши закладывает, а сердце останавливается, не давая дышать. В нем сейчас столько чувств, а желание такое сильное, сколько бы ни давил его в себе все эти недели, как бы ни отговаривал себя от тупой затеи, из-за которой может потерять все; сейчас, в атмосфере вседозволенности, Сергей просто сдается, улетая под потолок, и прикрывает глаза.

--- Тебе кажется, я самый холодный лед, Ты пытаешься пробить, как землю фьорд. Думаешь, что все обидный анекдот ---

Воздуха не хватает. Он задыхается, будто эмоции заполнили легкие вязкой сладкой водой, не дают ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни заорать с просьбой о помощи. Кажется, так выглядит эйфория. Кажется, их с Олегом прижимают теснее, до соприкосновения бедер, до полного слияния, как идеального паззла.

--- А у меня цветет, цветет. ---

Сергей откидывает голову на чужое плечо и вжимается сам, заведенными назад руками обхватывая крепкую влажную шею. До окончания концерта он так и стоит, не слыша ничего вокруг и только чувствуя, как бьется под лопатками волчье огромное сердце. -- Домой едут молча. Разумовскому ни капли не стыдно за то, что творил – он счастливый и пьяный, все ведут себя так на концертах, а он всегда был гипертактильным и немножечко шибанутым. Да и не будет больше такого шанса развязно коснуться, вжаться в другого, как горячее масло в хлеб, ощутить, что вы одно целое. Холодный ночной воздух разлепляет их, делая застывшей карамелью, которую можно только разбить ножом. Олег снова задумчивый, но открытый, у него детский взгляд и острые реакции на все, что происходит вокруг; гудят машины, мигают вывески, а парень смотрит на все это, будто видит впервые. И Сергей заражается, заряжается, утаскивает от входа в метро, безмолвно предлагая еще пройтись по пьянящему ночному городу, побыть вместе среди мерцающих огоньков, среди которых можно потеряться и спрятаться от проблем.

--- Я держу тебя за руку и не болит, И вообще ничего больше не болит, И в груди вместо сердца динамит. ---

Они спускаются в метро, когда уже ноги не держат – то ли от счастья, то ли потому что физически устали, отстояв три часа. Забегают в вагон в последний момент, Сергею защемляет кеду, которую вырывают с боем, смехом и глупым хихиканьем, когда тот падает Волкову в грудь, как в фильмах. Молчат не потому, что сказать нечего – слова не помогут, и эмоции говорят за них, когда оба смотрят друг другу в глаза, тут же снова начиная смеяться. Настроение портится ближе к общаге. Когда поднимаются, осознавая, что сейчас снова вернутся в тусклую комнату, где будут тетради, учеба и сессия. Веселье испаряется, как вода с горячих камней, и на его место приходят слабость и желание разреветься, как мелкий пацан, хер знает с чего. Потому что Олег, ставший настолько близким на какие-то часы, снова не его, снова достает телефон, набирая кому-то сообщение. Возможно, той бабе, которая «не знаю, забей». От этой мысли перехватывает дыхание и кишки связываются в болезненный узел. Зайдя в комнатушку, Сергей уже было тянется к своему столу, чтобы связать волосы и сбежать в душ, смыть с себя налет эмоций, который, застыв, превратился в жесткую пыль; но его перехватывают за плечо, утаскивая на кровать, чтобы тут же начать листать галерею. На телефоне – смазанные снимки толпы и сцены, попытка в крупный план состава группы, ослепляюще-яркое фото прожекторов. Волков долистывает до последнего кадра, и на экране появляется селфи, сделанное как раз в тот момент, когда Разумовский тянул к нему руки. Сердце бахает в горло, душит распухшей массой. Сергей выдыхает и больше не может вдохнуть, пальцы его леденеют и каменеют. Ему было все равно на последствия, пока они стояли там, укрытые темнотой и толпой, но сейчас, сидя с Олегом в общей комнате, которую делить еще три года, он не знает, какую шутку придумать, чтобы оправдать то, что час стоял, притираясь задом к лучшему другу. Сергей сглатывает, отворачиваясь. Осмеливается вновь посмотреть на экран и уже дергает головой, на ходу придумывая фразу… …теплые сухие пальцы зарываются в волосы за ухом, проезжаясь по чувствительным точкам, а чужие губы касаются Сергеевых отчаянно, будто врезавшись, опалив раскаленным дыханием.

Тик Так Тик Тик Тик-так тик-так тик-так тик-так Взрыв