Север

Как они доходили, Родион помнил уже смутно. Помимо постоянно накатывающей на него слабости и тошноты, которые буквально сбивали с ног, все еще шел снег, а небо было непривычно для местности светлым, даже если учитывать низко висящие темные облака, как назло, слепя глаза. Белизна все еще была отвратительна для них, хоть они и прожили всю свою жизнь под (почти) чистым небом. В последнее время для них, наверное, было слишком много перемен. Побег из родной республики, которую многие из его соратников, в том числе он, помнили свободным местом, знаменитым своим медом и шиханами. Захват сначала паровоза, уже обитого свинцовыми пластинами, а после и угон ледокола, причем атомного, у бандитов. Разделение на две группы, чтобы оторваться от хвоста. А после — осознание, что эти бандиты были слишком настойчивыми и умными. Это далось большой ценой. И для них самих, и для тех, кого эти твари похитили. Умирать в Сибири, непонятно где, откровенно говоря, не хотелось. У него еще вся жизнь впереди. Да и обещал он, вроде как… На многие километры от них никого не было — ни животных, ни птиц Родион заметить так и не смог, тщательно вглядываясь в окружение, отвлекаясь от накатывающей слабости. Только сплошное белое полотно, холодное и безжизненное, готовое похоронить путников под собой, без каких-либо сожалений. Мужчина рвано выдохнул и закашлялся — фильтр был уже на исходе и работал не так эффективно, как это было в первые минуты. И это тоже была новость из разряда «так себе» — не ясно, хватит ли его, чтобы успеть добраться до затопленной и замерзшей Дудинки. Он в очередной раз оглянулся, вновь замечая краем зрения какое-то движение, но Сибирь продолжала радовать отсутствием вообще всего — не было даже торчащих из снега голых деревьев. Сплошной белый плац, да горы позади, тоже белые. Раздражает. Рация шипит, но никто не спешит с ними связываться. Мужчина закатывает глаза (и в очередной раз чуть ли не падает от резко накатившего головокружения) и думает, что все же рация повредилась. Фон в Норильске, даже если они и были только на окраине, все же непомерно высок. И если их уже сейчас корежит не по-детски, то слабенькая техника, найденная в пути, тем более должна была сломаться. (правда, почему это произошло сейчас, а не раньше? Как тогда с ними связался Процентщик?) Выключать ее было лень — они еле переставляли ноги, постоянно спотыкаясь о снежные сугробы, доходившие временами до колен. А после сложно стало даже держать глаза открытыми. Ничего же не случится, если он просто на пару секунд прикроет глаза, да? Просто на чуть-чуть…

***

Кто бы мог подумать, что проснется он, хотя бы, не замерзшим до смерти посреди снега и сплошной пустоши. Было ли это приятно? Конечно. Если не брать в расчет то, что очнулся он, в целом, он ощущения удушья и сжатия грудной клетки. Потолок над ним, как и общее окружение, в котором он находился, плыл, неприятно размываясь перед глазами, а мужчина тяжело дышал, хватаясь руками на рубашку в районе сердца и стараясь захватить в себя больше воздуха, потому что того, что было, ему очевидно не хватало. Но, спустя время, все перестало быть таким резким: сердце успокоилось, а дыхание выровнялось, и это позволило Родиону глубоко вздохнуть, все еще не веря в то, что все стало нормальным. После он заметил, что и вся его левая рука, и частично одеяло, которым он был накрыт, запачканы в крови, которая все еще шла из небольшой ранки, и не собиралась останавливаться. Уже на полу лежала окровавленная игла, соединенная трубкой с инфузионным пакетом. — Твою мать, — шипит Родион, зажимая ранку рукой. Комната перед глазами все еще нечеткая, вся в серых пятнах, это не дает сосредоточиться ни на чем. В комнату, где он находится, кто-то заходит, насильно оттягивает его руку и накладывает тугую повязку на поврежденное место. Родион жмурится, вглядываясь в чужое лицо, но все еще не может ничего разобрать. Однажды он уже облучался, пусть и не так сильно — до домика, отведенного под небольшую больницу, он дошел сам — и тогда ему тоже делали переливание. Дедок, занимающийся этим, сильно ругался, особенно когда выяснилась его индивидуальная непереносимость этого процесса. Кровь, может, и восстанавливалась, но сердце болело после этого еще длительное время. И голова тоже, что уж греха таить. — Все же Диксон? — кашляет Родион, криво ухмыляясь; мужик, зашедший к нему из-за подозрительных звуков, на какое-то время замер, а после закатил глаза. — Диксон-Диксон, где ж мы здесь еще можем быть. Лежи давай, тебе Процентщик велел ждать нормального состояния, а не переться в полуобморочном, — Родиона уложили на постель, недовольно обведя взглядом кровавые пятна, а после тот человек вышел, пообещав прийти позже. Родион закрыл глаза — и словно провалился.

***

Когда его состояние все же пришло в некую стабильность, а сам Родион вдоволь нагрыз сам себя за выверты организма, ему все же позволили выйти из импровизированной больницы, и он убедился, что действительно, Диксон. С первого посещения толком ничего не изменилось — все те же стены, часть которых видна от того места, где он сейчас был, все те же тропинки между снежными сугробами, соединяющие здания между собой. Засыпанные иногда до самой крыши дома, редкие люди, патрулирующие местность с мутировавшими собаками, непонятно как здесь появившимися (здесь же только медведи, нет?). На Диксоне сейчас проживало человек пятьсот. И делали они это очень хорошо, даже несмотря на то, что большинство уже было «в возрасте» — с того самого дня здесь умерло около сотни людей, что поражало, если сравнивать, например, с той же Башкирией. А с другой стороны — здесь им почти не с кем было воевать, кроме мутировавших медведей, оленей, борзых рыб и не менее наглых бандитов, решивших разграбить итак небольшой поселок. Да, богатый на разные интересные центры и станции, но все же. Здесь ведь после войны и лекарств никаких толком не было, если он правильно помнит разговор с одним стариком, с которым они перебрасывались фразами, пока разгружали их ледокол с различными полезными вещами. Очень многое из того, что было у них, пригодилось бы диксончанам, а им было попросту ненужно (да простит его Саша за эти греховные мысли, вот кто мог что угодно пустить в дело). Поэтому они выгодно обменялись. Поэтому сейчас все, кто прибыли на их ледоколе, могли свободно передвигаться по острову. Кроме тех, кто долгое время был подвержен облучению. Например, более часа находились на окраине Норильска. Или кто Родион с его индивидуальной непереносимостью, конечно. Мужчина недовольно фыркнул, глубже закутался в теплую куртку и меховым капюшоном, найденную на борту ледокола, и огляделся, думая, куда ему стоит сейчас пойти. Они строго не оговаривали, когда им стоит двигаться дальше, чтобы пересечься с паровозом, который сейчас должен быть где-то в районе, может быть, Братска. Было уже ясно, что их изначальный план добраться до Полярных Зорей полетел в тартарары, и, хэй, почему бы им всем просто не осесть где-нибудь, где нет людей? Родиону эта идея нравилась. Да хоть здесь оставаться — народу мало, фон минимальный, несмотря на фонящий Норильск, бандиты… есть, но их можно и прогнать — помимо некоторых запасов еды и топлива с медикаментами, у них на борту так же обнаружились обширные запасы оружия. И Процентщик, заправляющий здесь всем, к ним благосклонен. Конечно же, его мнение мало кого волнует. У всех же в другой их «части» близкие люди, и никто не хочет с ними расставаться. У Родиона же теперь есть только Дима, стараниями проклятых коммунистов. И он пойдет за ним куда угодно. Не надумав ничего путного, он направился к неприметному домишке, который, тем не менее, был в центре поселения — как помнил мужчина, именно там их принимал Процентщик, так почему бы не попытать счастье и не прийти к нему еще раз? Хотя бы за рацией? Или хотя бы попытаться связаться с экипажем Фортуны, это тоже было бы неплохим вариантом. По пути ему все еще попадались люди, которым он кивал, и они отвечали ему тем же: очень похожие друг на друга, закутанные в теплую одежду и в горнолыжных очках, некоторые встреченные ему люди отличались, деталями, но именно в деталях и кроется Дьявол. Таких ему встретилось пять или шесть, и все они были одеты легче, нежели другие, со странными отличиями, хоть и малозаметными. Немного иной цвет волос, видимый цвет глаз, измененные пропорции тела — все это выдавало во встреченных мутантов. Вот только откуда они здесь, если фон почти как в Чишмах? В любом случае, пока не нападали на него — не провоцировал и он, поэтому они мирно расходились. Все же это не агрессивные слуги Доктора, по одному его зову рвущие в клочья всех, на кого он укажет. Нужно успокоиться — он уже не под НКР, все нормально. И все же родного МР, с несколькими модификациями от него же, не хватало. Вот только он остался где-то на юге Урала, пока они с боем вырывались из оков новоуфимцев. Ладно. Нечего горевать по ушедшему, нужно думать о текущем. Ведь дом Процентщика был напротив него, с уютно горящим светом, видимым через щели в заколоченных изнутри дома окнах.