Взглянуть в глаза жизни

Слухи о том, что Микаса приехала на Марли по делам семьи Азумабито, доходят и до самой семьи Азумабито. Вместе с ещё кое-какими слухами. Киёми Азумабито находит свою принцессу — работающую в чайной лавке, замужнюю, беременную. Жаль, что потомок Сёгуна не вышла за кого-то из клана или хотя бы просто из Хизуру. Если бы госпожа Азумабито знала, что Микаса в принципе решится на брак... Потомок Сёгуна вышла за Аккермана; в некотором смысле повторила опыт своих родителей. Тоже неплохо. Два почтенных рода. Может, Микаса тоже руководствовалась мыслями о достойном браке, поэтому и вышла за человека настолько старше себя и настолько перемолотого войной? Нет, — понимает госпожа Азумабито, когда видит Микасу и Леви вместе. Это не брак по расчёту. Леви на удивление доволен приездом очередного незваного визитёра, сующего свой нос в его дела: за Микасой стоит клан Азумабито. Им не всё равно, что с ней, и они позаботятся о ней, если с Леви что-то случится. Ей не придётся искать кров и пропитание любой ценой. Как его матери. Леви не ошибается. Пообщавшись с ними обоими, осмотревшись, собрав факты и сделав выводы, госпожа Азумабито откланивается. Когда понадобится помощь с передачей ребёнку клановой татуировки — обращайтесь. И вообще ежели что будет нужно — пишите в любой момент. Давайте больше не прерывать контакт так надолго, давайте поддерживать связь. *** К лету переезды-ремонты завершены. Хозяйственный скарб перемещается из кладовки в новенькую пристройку. Кладовка объединяется с бывшим закутком Фалько и превращается в склад товара. Предыдущий склад — тот, что на первом этаже, — превращается в комнату Микасы. Бывшая комната Микасы на втором этаже превращается в комнату Фалько. Теперь Габи и Фалько оба живут на втором этаже, а Леви с Микасой — оба на первом. При этом супруги Аккерманы так и не съезжаются окончательно — в одну комнату: и немного скрытничают (как тренироваться, морщась от боли, при Микасе? А как справляться с недомоганием при Леви?), и не хотят лишних искушений, которые вроде как не вредны, но лучше всё-таки поберечься. Однако тактильность Леви наконец торжествует. Он по нескольку раз на дню выбирается из своего кабинета посмотреть, как там Микаса, занятая торговлей или домашними делами, помогает ей, проводит рукой по её волосам, мимоходом скользит рукой по спине или по плечу, приобнимает, приближает своё лицо к её. Единственная сложность — вовремя остановиться. Это вдвойне сложно, потому что Микаса отвечает на его прикосновения, подставляется под них, податливым воском плавится в его руках, оставляет на его лице лёгкие поцелуи — которые в любой момент могут перейти во что-то большее. И иногда переходят. Но редко: в разгаре рабочий день, где-то рядом товарищи и посетители. Зато если невмоготу, если горит и тянет, можно добрать своё ночью. *** Когда приходит срок, Микаса благополучно рожает дочь. Микаса никому не говорила, что изначально хотела сына: чтобы мог передать дальше фамилию Аккерманов, чтобы был пусть совсем не похож на Эрена, но... Когда её новорождённую дочь кладут ей на грудь, на глазах Микасы выступают слёзы: от того, какой ребёнок маленький и уязвимый, как его жалко. От того, как Микаса до боли его любит. Леви никому не говорил, что вообще хочет детей. Зато изначально подробно и с аргументами разъяснил Микасе, какая это плохая идея — рожать ребёнка, тем более от него. Леви никому не говорит, что рад ребёнку. Зачем говорить? Ведь это очевидно. «Я для родительства не приспособлен», — мрачно твердил себе Леви. Как Кенни. И... стал нежнейшим, заботливейшим родителем. Как Кушель. Леви соткан из контрастов. Вырос на городском дне, среди физической и моральной грязи — и стал поборником чистоты. Вырос невысоким — и стал сильнейшим воином человечества. Глубоко уважал соратников — и хамил им в лицо. Был идеальным орудием убийства — и стал мирным хозяином чайной лавки. Был в ужасе от идеи Микасы родить ребёнка — и теперь дико счастлив, когда этот ребёнок родился. *** — Какая хорошенькая! — Габи с любопытством наклоняется к свёртку. Свёрток в ответ начинает возмущённо реветь. Конечно, первым к Микасе пустили Леви. Леви повидал всякого, однако эта картина выбила у него почву из-под ног. Он привык смотреть в лицо смерти — но растерялся, глядя в лицо жизни. Их дочь — темноволосая, светлоглазая. С ней всё хорошо. Пора выбирать имя. У Леви только одна идея — «Кушель». Микаса видит, что это имя для него что-то значит, чем-то очень важно, и спрашивает. Леви рассказывает Микасе о своей матери, которую он в последний год так часто вспоминает. Микаса проникается историей. Ей тепло и горько от того, что Леви рассказал ей о таком потаённом, сокровенном, что открылся перед ней — и что пережил такое. К тому же «Кушель» — единственное женское аккермановское имя, которое они знают. Значит, да будет так. *** Заходя проведать Микасу вечером, Леви иногда застаёт её кормящей Кушель. Застаёт и в этот раз. Сильные руки Микасы нежно держат младенца — как самое хрупкое, самое драгоценное сокровище. На её лице — умиротворение, как будто она в полной гармонии с миром и с собой. Блузка расстёгнута, округлые груди даже на вид упругие, налитые. Манящие. Леви застывает. На него накатывают сразу несколько сильных желаний. Посмотреть на дочь, послушать её довольное гугуканье, покачать её на руках, пока гугуканье не сменится сопением. Посмотреть на её мать — распахнуть блузку, снять ту совсем, чтобы были полностью видны плечи, ключицы, пупок. И грудь — светлая кожа, потемневшие соски. Тёплая тяжесть. Леви хочет ласкать эту грудь. Он хочет её попробовать. Шёпотом, чтобы не потревожить ребёнка, Леви просит Микасу зайти к нему, когда Кушель уснёт. *** Микаса приходит к Леви. Выслушивает его. И не знает, как реагировать. То, что он хочет, — странное, стыдное. Сладкое. Микаса соглашается. Леви садится на кровать, Микаса седлает его бёдра и привстаёт — чтобы её грудь была на уровне его лица. Леви касается её — осторожно, невесомо проводит рукой от ямки между ключицами до пояса юбки. И обратно. Его ладонь останавливается между её грудей, выбирает одну, начинает гладить, обхватывает снизу и приподнимает, большим пальцем с нажимом проводит по соску. На соске выступают капли молока. Леви останавливается, глядит на них, заворожённый, — и слизывает языком. Взгляд Леви обжигает Микасу, по её коже пробегают мурашки. Не от холода, не от страха — от предвкушения. Леви снова поглаживает и сжимает её налитую грудь, слизывает капли молока, вбирает сосок в рот, задевая кожу зубами — едва ощутимо, но тело Микасы пронизывает электрический разряд, её нутро сжимается и разжимается, чувствительные соски твердеют. Микаса кладёт руки на плечи Леви. Затем обвивает руками его шею, притягивает к себе его голову ещё ближе, зарывается пальцами в гладкие волосы. Она кормит грудью взрослого мужчину, как будто он ей сын. И одновременно любовник. — Ты в порядке? — Леви обеспокоенно отстраняется. Его губы припухшие, порозовевшие. Микаса открывает глаза. Она сама не заметила, как смежила веки, как начала тихонько постанывать в такт. Когда Микаса кормит грудью Кушель, это успокаивающе. Когда Микаса кормит грудью Леви, это возбуждающе. И возбуждение не одностороннее. Он пьёт её, он ласкает её. Он хочет её. Микаса снова опускается на бёдра Леви. И ощущает его напряжённый член. Это похоже на те разы, когда она, беременная, «седлала» его. Но сейчас Леви не лежит, откинувшись на простыни, он сидит, они лицом к лицу, тело к телу. Микаса чувствует свой вкус на губах Леви, чувствует, как сильно он её хочет — и как она хочет его. Судорожно сдираемая одежда, поскрипывающая кровать, поцелуи на грани укусов — и за гранью. Они соединяются, они пронзительно близки — и не только телами. Оргазм вышибает Микасу из реальности, дезориентирует, на мгновение ослепляет. Но она замечает, как Леви хватает её за бёдра, приподнимает, ссаживает со своего члена — и со стоном кончает ей на живот. Белёсая, вязкая жидкость. Его семя. Микаса столько раз принимала его в себя, но впервые может толком рассмотреть. И не только рассмотреть. Микаса легонько касается медленно стекающей по её животу жидкости, облизывает палец. Это не сладко, как молоко, это солёно-терпко. Здоровый глаз Леви темнеет. Леви сграбастывает Микасу в объятие, вжимает в себя, размазывая между их телами своё семя и её молоко. *** Когда они заканчивают, Микаса порывается встать. Надо проверить, как там Кушель. — Спи. Я сам, — Леви укутывает Микасу одеялом и поднимается. Его привычка мало спать по ночам теперь не менее полезна, чем во времена войны. Только совсем иначе. Леви, обтёршись полотенцем и накинув одежду, идёт охранять покой своей дочери. Микаса вскоре присоединяется к ним. Склоняется над колыбелью, смотрит на Кушель, слушает её дыхание. Всё хорошо. Оборачивается к подошедшему Леви, даёт ему себя обнять и обнимает его в ответ. Сейчас между ними не горячая страсть — только тёплая нежность. Не менее сильная, не менее всепоглощающая. Леви не уходит к себе. Микаса за руку тянет его в свою постель, они ложатся и очень быстро засыпают. Всю чайную лавку накрывает сон. Спокойный светлый сон — и никаких кошмаров.