Мальчик-красавчик

Когда после завершения очередной бодрой рок-композиции раздаётся мелодичный напев присвистом, Роман давится пивом. Закашлявшись, он бросает мутный от алкоголя взгляд на силуэт за неплотно прикрытой балконной дверью — уж не он ли? Но вслед за присвистом звучит женский голос, и Роман криво ухмыляется. Алгоритмы «Яндекс-музыки» совсем ёбу дали. Алгоритмы в его, Романа Коткова, голове дали ёбу ещё раньше. Почти сразу после того, как в продюсерском чате появился теперь уже широко известный в узких кругах мем: «Испанский стыд». Протяжное «мааааальчик-красавчик» ввинчивается в мозг тоскливо распетым «ааааа». Роман наблюдает, как силуэт за окном медленно выдыхает сигаретный дым, и... ааааа. Отчего-то тянет уткнуться лбом в сложенные на столе руки и застонать. Он так и делает. Сквозь строчки припева из глубин памяти пробирается выученное в школе про русскую хандру и «он застрелиться, слава Богу, попробовать не захотел». Онегин не захотел, а вот Роман, кажется, опасно движется к этой черте. Каждый взгляд, каждое случайное и неслучайное прикосновение толкает его всё ближе и ближе. Неизвестно, что будет, если они продолжат в том же духе. А в том, что они продолжат, сомнений нет. Невозможно не позвонить, оказавшись в Питере, где вечно молчаливые сфинксы шепчут его имя. Невозможно сбросить вызов, когда это имя высвечивается на экране смартфона. Он в Москве, он уже в баре и заказал пиво себе и Роману. Кто платит, тот и набухивает. Сегодня ты, а завтра я. Так бросьте же борьбу, ловите миг удачи... и всё такое. Роман, видимо, странный, раз мигом удачи считает возможность встретиться со своей погибелью. У погибели глупые шутки, беспокойные руки и родинка у линии челюсти, которую можно погладить большим пальцем, если ухватить за подбородок перед тем, как поцеловать. Роман мысленно провернул это уже сотню раз. Каждый раз — как гвоздь в крышку гроба. А в эпитафии — «этот парень был из тех, кто просто влюбился в ожившего персонажа собственных комиксов». Далеко не любой человек может похвастаться тем, что оживший персонаж собственных комиксов курит на балконе его квартиры. Роман может, но не хочет. Было бы чем хвастаться. Дырой в груди с рваными, неприятно зудящими краями? Комком путаных навязчивых мыслей? Потрясающе, кто угодно обзавидуется. — Ром, ты чего? Роман спиной ощущает тяжесть навалившегося на него чужого тела. Такого же разомлевшего, но не до зелёных чертей пьяного. Пока ещё не. Ночь длинная. — «Ах, мааааальчик-красавчик, сколько девушек страдает, сколько мимо пролетает, как им плохо без тебя...» Сергей не поёт — мурлычет низко, хрипловато, до мурашек по коже. Кончик холодного после улицы носа трётся за ухом. Кто из них ещё больший кот, спрашивается. В груди давит и ноет. Роману хочется одновременно и мурлыкать в ответ, и завыть от боли в рукав толстовки. Компромиссом между первым и вторым становится какой-то невнятный звук, который Сергей почему-то трактует как призыв достать виски. Почему-то, ага. Чувствует, зараза, слишком хорошо чувствует. Слишком хорошо выучил, где у Романа мини-бар — возможно, даже сможет с закрытыми глазами найти дорогу. Слишком хорошо знает, что Роман совсем не против, чтобы его трепали по волосам и полупьяно целовали в макушку перед тем, как отлучиться за бутылкой. Да, Роман не против. Боль отказа от тепла тела Сергея и мимолётных — дружеских — прикосновений его губ, кажется, будет невыносимее, чем та, которую они приносят с собой. Из двух зол Роман выбирает меньшее. Это же разумно, правда? Он задаёт этот вопрос московским и питерским ночным огням и неоновым вывескам баров, куда они ходят вместе с Сергеем. В ответ — молчание. А молчание, как известно, знак согласия. На дно бокалов ложится лёд из смешных формочек в виде отпечатков кошачьих лап — додумался же кто-то подарить. Хозяйским жестом Сергей разливает виски. Роман смотрит на него исподлобья и думает, сколько людей хотели бы оказаться сейчас на его месте. «Сколько мимо пролетает, как им плохо без тебя...» Роман не то что не пролетел мимо — он впечатался с размаху. Так, что сердце выбило. Нет его теперь, вместо него — дыра. Но пока дыра заполняется хрипловатым мурлыканьем на ухо и широкими, искренними улыбками — иллюзией того, что этот мальчик-красавчик принадлежит ему, — жить как-то можно. Только так и хочется жить, если точнее.