Поцелуи

Первый раз это происходит слишком неожиданно. На пруду вдали от других ребят они сидят колено к колену, плечо к плечу. Сентябрь окрашивает лес в рыжее, и Сережа в нем теряется или, наоборот, находится как необходимая деталь пейзажа. Олег долго вертит в руках желтоватый лист клена, пока не решается задать волнующий его еще с утра вопрос. — Ты с кем-нибудь целовался? — слово звучит так нелепо, что Олег сразу же отворачивается к воде, словно и не говорил его. Сосаться, лизаться — это как-то более по-мужски. Но что-то заставляло его смущаться обсуждать это с Сережей так же, как обсуждали другие пацаны. Сережа прикрыл свой альбом, в котором до этого быстро набрасывал этюд из проходящих мимо ворон. — Нет, — повернувшись на Олега, он слегка нахмурился. — А че так? — Олег нащупал в траве ветку потяжелее и запустил ей в пруд. — Что за тупые вопросы, — Сережа заправил выбившуюся прядь за ухо и нервно поправил рукава поношенной куртки. Сначала один раз, а потом еще один. И вновь открыл альбом, начиная обводить карандашом ворону. — Просто интересно. Пацаны обсуждали сегодня в курилке. Курилкой был просто задний двор, за мусорными баками около покачивающихся сломанных ворот с облупившейся зеленоватой краской. — А ты? — Сережа продолжил обводить карандашом теперь уже одно и то же тонкое деревце на заднем фоне, пока оно не стало таким же черным как ворона. Разговор казался странным и немного неприятным. Им четырнадцать лет и, конечно, вполне нормально обсуждать поцелуи, но странная тревога заставляла Сережу моргать чуть чаще, не отводя взгляда от альбома. — Нет, — сухо отозвался Олег. — Не знаю…мне как-то не нравятся наши девчонки. Сережа помолчал, обдумывая что нужно сказать, и ответил короткое: — И мне. — Наверно, поэтому нас и называют педиками периодически, — хохотнул Олег. Сережа улыбнулся, но взгляд не поднял. Их действительно так называют, не часто, но при спорах и конфликтах — всегда. И говорят, что Олег бегает за Разумовским, как шавка. «Полижитесь еще!» — выплевывает мерзкий Петров, когда их с Олегом растаскивают. Волков в очередной раз полез в драку, хотя доебываться Петров любил исключительно до Сережи. В этот раз он вытряхивал его рюкзак посреди двора, упиваясь от восторга, видя, что находилось внутри — столько книг, рисунков, еще и комикс — сплошь пидорство и мазня — рай для издевок. Ветер покачивал оставшуюся на ветвях листву. — А что в этом плохого? — вдруг сказал Сережа, и сам испугался ненормальности своего вопроса. Очевидно, что в пидорстве плохо все. Начиная тем, что это грех и заканчивая тем, что из-за этого рухнула Римская Империя. — В чем? — как будто не понял Олег. А возможно, действительно не понял. — Нас так называют, чтобы оскорбить. Унизить. А что в этом оскорбительного и унизительного? — Сережа вдруг яростно захлопнул блокнот и нервно стал запихивать его в рюкзак. Почувствовав, как от внезапной злости начало потряхивать кончики пальцев, он сунул руки в карманы куртки и встал. Олег встревоженно подскочил следом. — Ну… вроде как не по-пацански. — А что по-пацански? Пиздить тех, кто ответить не может? Животных мучить? Над девчонками издеваться?! — под конец своих слов Разумовский испытывал ярость такой силы, что даже Олег казался ему теперь таким же, как и все. "Пацаном". — Серый, да че с тобой?! Мало ли, кто что говорит! — Олег схватил Сережу за локоть, не давая отвернуться и вынуждая ответить. Но Сережа молчал, ощущая, что перестает контролировать лицо, и ресницы хлопают так часто, что драные кроссовки Олега в траве начинают двоиться. — Сереж? Доебался опять кто-то? — Олег пытался заглянуть в опущенное лицо, встревоженно хмурясь. — Нет. — А чего ты тогда? — Не знаю, — от взволнованного голоса друга нахлынувшая злость резко сменилась стыдом. Ну, конечно, это же Олег. Его друг Олег. Зачем он так подумал о нем и вообще, зачем сейчас так орал. Подумает еще, что он реально ебанутый, как поговаривают все вокруг. — Не знаю, просто. Это все несправедливо. — Жизнь такая, — многозначительно вздохнул Олег. — Ну, эй! — он все-таки подлез под опущенное и скрытое рыжими волосами лицо. — Сереж. «Сереж» было особенным обращением. Из детства. Когда еще не надо было думать о том, звучит ли оно излишне ласково или нет. Темные и большие глаза Олега всматривались через решетку волос. — Дай руку, — Олег протянул раскрытую ладонь, и Сережа, не долго думая, доверчиво положил сверху свою. Тонкая, синеватая от просвечивающих вен, она странно смотрелась на смуглой и мозолистой руке. Олег осторожно перевернул, раскрывая, и многозначительно всмотрелся, комично то хмурясь, то удивленно вскидывая брови. — Так, так, так… — Олег продолжал осматривать ярко прочерченные линии, слегка поглаживая пальцы. Сережа стоял так смирно, что боялся даже выдохнуть на склонившегося над его рукой друга. Странное чувство чего-то нового, интимного и непохожего на обычные прикосновения рождало новую тревогу, где-то в животе, как будто щекочущую органы изнутри. — Смотри, — возвестил Олег, проводя пальцем по одной из линий на ладони Сережи, — это знаешь что? — Что? — в нетерпении спросил Разумовский. — Это линия любви. — Олег вдруг поднял голову и серьезно, как порой бывало, если нужно было успокоить Сережу после ночного кошмара, посмотрел в глаза напротив. — И что это значит? — почти прошептал Разумовский, очарованный происходящим. — Что линии пидорства не бывает, вот что! Дорогу до дома они шли слегка касаясь ладонями. Перед кривыми воротами Олег вдруг порывисто сжал Сережины пальцы. И также внезапно отпустив, пошел вперед, толкая калитку. С этого дня ничто больше не казалось Сереже таким как прежде. Засыпая, он вел пальцем по линии любви, повторяя движение Олега.

***

Второй раз это происходит желанно. Новогодняя ночь как всегда со вкусом уныния, дешевых конфет, кисловатых мандаринов. От Софьи Петровны пахнет мерзко — водкой, рыбой, дешевой помадой малинового цвета. Она, навалившись на высокого и худощавого Сережу, гнет его в объятьях, пророча: — Разумовскыыый! Голова! О, какой! Еще всех нас вспоминать будешь, человеком станешь! — и жарко треплет по и без того наэлектризованным волосам. — Сережа выбирается и безуспешно пытается пригладить волосы и очень хочет помыть руки. Сереже шестнадцать лет, и Софья Петровна готова расцеловать его за регулярные победы на олимпиадах и проектных конкурсах. Впереди еще год и экзамены. Он надежда этого заведения на получение звания «несовсемубого», единственный, кто идет на красный. — Серый! — Олег вылетает из темноты переливающегося всеми цветами дискошара актового зала. — Погнали! Олег как будто уже пьяный, и понятно почему — как только друзья вылетают из зала, Волков торопливо толкает Разумовского к черной лестнице, доставая на ходу из широких карманов разношенных брюк небольшую бутылку. — Видал?! — весело восклицает Олег, размахивая добычей. — Это еще не все! Давай, давай! — подгоняя Разумовского, он поднимается по лестнице к самому чердаку. На чердаке они бывали нечасто, да и никто не бывал там часто, тем более зимой. Холодно, неуютно и как-то слишком мрачно. Олег влезает в небольшой проем, подтягивая Сережу. — Тадам! — из глубин темноты Волков извлекает, кажется, еще одну бутылку. — Для тебя! — Почему? — растерянность от такого количества взаимодействия и скорости происходящего не дает Сереже сосредоточиться, и он глупо пялится в темноту, различая только поблескивающее стекло и такие же глаза Олега. — Шампанское! Не водкой же тебя угощать! Шампанское распивают быстро, прямо из горла. Сладкое и терпкое, оно обволакивает все внутри, как будто успокаивает. Сережа начинает чувствовать, как постоянная напряженность уходит из плеч, а руки наконец-то медленные и такие спокойные, даже глаза теперь закрываются и открываются чуть медленнее. Постепенно небольшое помещение нагревается, а глаза привыкают к темноте, пробивающийся местами свет от уличных фонарей позволяет увидеть Олега — он сидит напротив и (кажется) протягивает к Сереже руки. — Серый, — Олег действительно тянется. Разумовский медленно кладет свои руки в протянутые ладони. Они с каждым месяцем все жестче от постоянных тренировок, но все такие же теплые, какими были всегда. — Я тебя люблю пиздец как. Разумовскому кажется, что у него останавливается сердце. Горло как будто так сжало, что кислород перестает попадать в легкие. — Ты мой лучший друг. Ты мне как брат, как семья. — Олег крепко сжимает словно окаменевшие ладони. Сереже кажется, что это его очередной сонный бред. Он любит Олега больше всех, даже скорее единственно Олега он и любит так. И никого роднее для него не существует. И Олег тоже любит его. Он знал это, как будто всегда понимал, но слышать вот так — его, сиплым, Олеговым голосом. Слышать это было совсем иначе, чем знать. — И… — Олег шумно вздыхает и вдруг как-то совсем не по-своему нервно хихикает, — и я тебе подарить хотел. — Волков отпускает ладони, явно начинает копаться в карманах. В незначительных отблесках света Сережа видит что-то маленькое в олеговой ладони, и тут же теряет вновь, потому что расстояние между ними резко сокращается. — Ты сейчас не поймешь, что это…- Сережа чувствует дыхание Олега на своем лице, и тот вдруг опускает голос до странного, незнакомого шепота. — Но потом посмотришь, короче… Повернись. Сережа неловко крутится на месте, поворачиваясь спиной. Сердце трепещет как птица и глаза вот-вот заслезятся. Олег. Такой чуткий, верный, внимательный Олег. Он даже придумал для него какой-то подарок, а тупой Разумовский не смог додуматься до этого, хотя бы до рисунка или открытки… Все мысли разлетелись, как только он почувствовал касание теплых рук на своей шее. Олег аккуратно перекладывал вперед на плечо отросшие волосы. А затем…что-то холодное опустилось чуть ниже ямки между ключиц. Через рубашку чувствовалась тяжесть металла. Сережа в нетерпении схватил рукой подвеску. Это было что-то небольшое, острое, как будто резец или клык… — В общем…с новым годом, все такое… — Олег порывисто прижался к худой спине, уткнувшись в нежную тонкую шею. Разумовский пах дешевым мылом и собой, немного шампанским, немного одежной пылью от белой рубашки, которую надевал раз в год. Олег вдруг крепко обвил его тяжелыми руками, хватая за предплечья. — Спасибо…- прошептал Сережа, чувствуя, что от волнения и зашкаливающих эмоций слезы смаргиваются с невероятной скоростью. Так хотелось…хотелось… Сережа знал, чего ему хотелось. — Стой, дай я повернусь… Волков ослабил объятья и в следующее мгновение почувствовал влажные холодные ладони Разумовского на своем лице. — Я…— голос начинал дрожать, и несколько секунд прошли в тишине. Собравшись, Сережа продолжил, — Я никогда никого не целовал. И я. Хочу тебя поцеловать. Это не было похоже ни на что. Это было вкуснее самой сладкой газировки, приятнее самого спокойного сна, интереснее самой захватывающей книги. Сережа целовался животно. Они бились зубами и кусали губы. Слюна смешивалась с Сережиными слезами, размазываясь по подбородкам. Влажный, горячий, мягкий язык Сережи сталкивался с жарким ртом Олега. Еще немного, и он залезет в его горло. А потом залезет внутрь него целиком. Будет ласкать его этим языком внутри. Облизывать горячие стенки, органы, венки. Олег чувствовал, что теряет рассудок, хватаясь за острые плечи, возбуждение каталось по телу, температура словно повысилась до пределов, несовместимых с жизнью. Хотелось съесть Сережу, вылизать его целиком. Разорвав этот круговорот безумия, Разумовский тяжело хватал ртом воздух. — Пиздец, — выдохнул Олег, откидываясь на пол, — Блять…— от возбуждения и алкоголя все плыло перед глазами. — Я хочу еще, — в запале прошептал Сережа как будто не своим голосом, хрипящим, звенящим от напряжения. Олег приподнялся, попытавшись рассмотреть его в темноте. — Давай, — снова зашептал Сережа, залезая на Олега, садясь прямо на бедра. — Прекрати, — Волков постарался вложить в просьбу строгость, но язык во рту не слушался, а от прилившей крови к низу живота и тяжести тела начинало сводить мышцы. — Блять…я сейчас сдохну…— Олегу действительно становилось больно. Сережа перевозбуждал настолько, что цветные пятна плыли, стоило закрыть глаза. Разумовский вдруг затих, а затем вовсе слез с Олега. Воздух подкатил к горлу. И нахуя он это сделал? Накатывающее до этого возбуждение испарилось, внутри все холодело. Чувство ужасного стыда разливалось в груди. Это было омерзительно, это было… Тревожность росла с каждым мгновением, возвращались подрагивающие пальцы, а осознание совершенного било по пьяной голове как приговор. Дав себе несколько секунд на глубокие вдохи и выдохи, Сережа положил руку на напряженное бедро, скрытое грубой тканью. Просто дыши носом, будь сосредоточен. Подрагивающие пальцы начали расстегивать пряжку, когда их перехватили горячие руки Олега. — Ты что делаешь? — Я…— волнение и стыд не давали говорить спокойно, и голос дрожал от предчувствия сказанного, —…давай я. Олег оцепенел от такого, не зная, как нужно реагировать. Да, он реально больше всего хотел бы сейчас нормально подрочить, но… Что-то не так было в голосе Сережи. И вообще во всем. Что-то резко переменилось. — Не надо. Если ты не хочешь. Сережа молчал. — Что случилось? — Олег тяжело поднялся на локтях, пытаясь рассмотреть плавающим взглядом грустную сутулую фигуру Разумовского. — Ничего… — Сережа перебирал пальцами манжет своей рубашки и сдерживал накрывающую панику из последних сил. Он испортил все, что только можно было. — Я не знаю….мне…ужасно стыдно. И…страшно. Олег, прости, я не должен был. Возбуждение спадало, оставляя неприятное чувство тяжести. Олег поднялся и сел рядом. — А почему страшно? — Не знаю, я…напугал сам себя. И…— Сережа чувствовал, как кровь приливает к щекам, но не успел договорить. Тяжелые руки Олега прижали его к глубоко вдыхающей груди. — И все нормально. Это был самый лучший подарок. Сережа ощутил, что острый, нагретый кусок металла на шее Олега упирается ему в висок.