at least as deep as the Pacific Ocean

Баки курит на улице в детской пластиковой диадеме, когда они встречаются впервые. У него странное имя, изящные пальцы и немецкий акцент. — Какая диснеевская принцесса – твоя любимая? — спрашивает он, отбирая у Баки сигарету и медленно затягиваясь, и Баки немного теряется в его темном взгляде из-под ресниц, замирая с пересушенными никотиновым дымом губами и руками в карманах куртки. — Эльза, — говорит, чуть опомнившись, — думаю, она лесбиянка. — А ты? — Лесбиянка ли я? Гельмут хихикает, кивает, выдыхая в сторону дым. — Ну, может, наполовину, — Баки делает вид, что задумывается, но не может оторваться от Гельмута: кажется, он немного пьян – так сияют его глаза – и замерз в одной футболке, так что Баки накидывает свою куртку на его плечи и теперь они совсем рядом. — А ты? — Я совсем не лесбиянка, — признаётся Гельмут и вдруг целует, так нежно, что подкашиваются колени, Баки обнимает его, и ночь становится теплее. Не в его планах сближаться, но Гельмут ведёт с собой в квартирку, пропахшую холодом, вишней и кроваво-красным вареньем, раздеваться начинает с порога, разбрасывая вещи по полу, и Баки, кажется, дважды спотыкается, бросаясь на него зверем, вжимает в дверь ванной и вылизывает его рот – на вкус Гельмут приторно-сладкий. Вот так вот, Баки немногим за тридцать, а ему хорошо, если есть двадцать один, надо бы попросить паспорт или права, но Баки спрашивает совсем хрипло: — У тебя есть презервативы? У Гельмута есть всё, он толкает на продавленный диван, забирается сверху и, будь он проклят, Баки никто никогда так не трахал: Гельмут обжимает его собой, задыхается стонами и царапает спину и плечи, тонкие губы раскрыты, в глазах ни капли осознанности, он пьянеет от страсти в сотню раз сильнее, чем от своих коктейлей, насаживается до упора и хнычет – Баки хочет дышать этими звуками, так что глотает их между жадными поцелуями, стискивая грубыми пальцами его худые бёдра до боли, и Гельмута от этого колотит на нём, будто в припадке. Кончает он громко, а потом почти сразу засыпает у Баки на груди, жмётся щекой и щекочет волосами, дыхание разгоряченное, посапывает, закинув на него руку и ногу. Покурить хочется дико, но Баки только пальцами и шевелит, рисуя по выступам его позвонков вверх-вниз, вверх-вниз. — Доброе утро, — голос у Гельмута со сна низкий, теплый, как солнечные зайчики по коже в середине мая, Баки лениво на него смотрит и улыбается, и Гельмут улыбается тоже, приподнимается и вжимается в губы своими, целует раз, целует второй, трется кончиком носа, опуская ресницы, и шепчет несмело: — Вишнёвый чай? Баки думает, что, кажется, влюбляется. — Значит, учишься? Он готовит для Баки этот свой вишнёвый чай, Баки делает им яичницу, возится у плиты полураздетый, волосы лезут в лицо, он от них отплёвывается – вспомнить бы, куда подевал резинку. Гельмут мычит что-то там, он слишком занят тем, что разглядывает Баки, будто решает, что ему нравится больше, но нравится всё: так он говорит, слезая со стула, и на нём только рубашка Баки, и это заставляет Баки захлебываться слюной и чувствами, потому что из-под ее края тянутся длинные ноги Гельмута, она застегнута пуговицы на три и рукава прячут его узкие ладони практически полностью – одни кончики пальцев трогательно выглядывают из-за манжет. Они обмениваются номерами, но, заправляя край рубашки в джинсы спереди и натягивая свою куртку, Баки думает, что это их последняя встреча. Он выходит за дверь с этим чувством, спускается лестницей вниз, чтобы сесть в свою машину и забыть этот адрес, а потом сообщением пиликает мобильный. «А поцелуй на прощание?» и грустная мордашка. Баки чувствует себя сущим мальчишкой, взлетая по ступенькам обратно, Гельмут ждёт его с приоткрытой дверью, виснет на шее, целуется жадно, голодно, щелкает замком за его спиной и сползает на пол. Трахаться на полу неудобно: жёстко спине и локтям, кожа покрывается испариной и противно липнет к паркету, и Баки бьется затылком, когда роняет голову с отчаянным стоном, но Гельмуту нравится забираться сверху, а Баки нравится Гельмут. — Остановись на секунду, — просит Баки. Гельмут чертовски красивый с растрёпанными волосами и красным от слёз лицом, с одеялом, зажатым между бёдер и рук, и ресницы у него всё ещё влажно слипшиеся и острые, и постель мятая, а коленки – розовые, и дышит он судорожно-часто, не справляясь с рыданиями, так что Баки ложится за его спиной: он большая ложка, а Гельмут маленькая, они обнимаются часов пять, пока закат красит комнату персиковым и алым, перетекает плавно в синюю ночь. Баки целует родинки вдоль его плеча. Баки разрушается полностью, когда Гельмут плачет. Оранжевый огонёк его сигареты тлеет посреди ночи на балконе, когда он тянется своими тонкими пальцами к звёздам – Баки называет его деткой и кружит в танце, ощущая прохладу океанского бриза на их телах и его солёные губы на своих. Опять. Баки держит его в руках, руки Гельмута вокруг его шеи, пепел осыпается прямо на пол, догорая в полёте, сердце в груди напротив колотится, как сумасшедшее, сердце Баки вторит ему. — Почему ты плачешь? — Баки шепчет, держа в ладонях его лицо, сцеловывает его слёзы и нервное частое дыхание. — Я люблю тебя, — отвечает Гельмут еле-слышно, боится, прячась где-то у него на шее – это мокро и горячо, Баки гладит его волосы, отбирает сигарету, чтобы не обожгла пальцы ненароком, а потом умывает его в светлой ванной и целует кончик покрасневшего носа, подрагивающие губы, припухшие веки, целует всё его очаровательно и грустно залитое лихорадочно-розовым румянцем лицо, надеясь, что щетина не слишком колется на чувствительной коже. Он такой глупый, такой его, когда смотрит обиженно и разбито одновременно, а Баки пытается понять, в какой момент рваться через весь Сан-Диего, едва успевая после работы, чтобы забрать его домой, готовить для него завтраки с соусными улыбками, целовать раз десять на ночь, чтобы во сне не слишком сильно соскучиться, и носить от постели до душевой исключительно на руках так прочно въелось в повседневность. Он ведь обожает Гельмута или обожал, когда думал об этом в последний раз, потому что теперь это больше похоже на настоящую любовь, его пульс подрагивает в одном темпе со сбившимся чужим дыханием на губах, в душе всё трепещет, и воспалённые глаза и тонкая улыбка напротив – драгоценнее всего на свете, будто «до» вообще не существует. И я тебя люблю – он не говорит этого, поднимая уснувшего на диване с книгой Гельмута на руки и унося в их спальню, где постель незаправленная с прошлой ночи, на рабочем столе унылой пирамидой стоят пустые кружки из-под чая и раскрыто валяются конспекты (и многочисленные обёртки от конфет) с яркими полосками выделителя посреди аккуратных чернильных строчек – почерк у Гельмута идеальный, даже педантичный, буковка к буковке, каждый крючок по правилам. Баки укладывает его на подушку лохматой головой, заботливо укрывает одеялом, и Гельмут в одеяло тут же кутается по макушку, сворачивается, как котёнок, беззащитным комочком, дремлет сладко, и кончики тонких пальцев выглядывают между одеяльными краями, напрашиваются на лёгкие поцелуи. Я тебя люблю — Баки теряется пальцами у него во рту – горячо и вязко от слюны – и чувствует, будто разбивается в шторм и идёт ко дну у Юго-Западного побережья. Гельмут смотрит из-под ресниц так, словно знает, и он знает, что приводит Баки в состояние форменного безумия, сжимая губы вокруг его пальцев и сжимаясь вокруг его члена туго и жарко настолько, что Баки, кажется, немного умирает, двигаясь навстречу; но это Гельмут дышит разрушенно, чередует судорожные вздохи с всхлипами, ресницы липкие от слёз, ладони подрагивают нервно, он вцепляется в изголовье кровати, к нему тянется всем телом жадно, сгорает от нетерпения, и, боже, Баки думает, что ничего настолько прекрасного с ним раньше не случалось – разве что, в прошлый понедельник, когда Гельмут на цыпочках подобрался к нему сзади на кухне и поцеловал куда-то между лопаток и в загривок, ладонями забираясь под футболку и всем собой прямо в сердце. Люблю, люблю, люблю тебя — Гельмут игриво толкает его бедром, с губки густо течёт белая пена, а он намыливает посуду, не глядя, норовит дотянуться до его, Баки, губ или хотя бы колючей щеки, но Баки уворачивается, делая вид, будто ничего важнее протирания тарелок на свете быть не может, и в воздухе густо пахнет моющим средством, океанической солью тянет из-за раскрытого окна, родной вишней – от волос Гельмута, он едва обсох после душа. Баки бросает эти чертовы тарелки пару минут спустя и прижимается к его спине, и в четыре руки посуда не моется быстрее, потому что Гельмут, изворачиваясь, кусает за подбородок, тычется губами в губы, целует коротко раздватричетыре, и улыбается, а потом, паршивец, мажет по лицу ладонью всей в пене, оставляет белую шапочку на кончике носа, смеётся, счастливый, и глаза Баки щиплет не приторно-лимонным химическим запахом, а потому что он чувствует...многое. — Это Альпин, — объявляет Гельмут, показывая из-за бортов сливового пальто крошечное белоснежное нечто с пушистыми бровями и розовым-розовым носом, и Баки принимает котёнка из рук сияющего от гордости за находку Гельмута, держит на расстоянии, вглядываясь: Альпин дергает любопытно треугольными ушками – есть контакт – и дрыгает лапами в воздухе, Баки прижимает её бережно к груди, следуя за Гельмутом в гостиную, из гостиной в спальню, в спальне ловит практически в дверях с полотенцем и пижамой и целует в прохладные губы, потому что на улице сырой декабрь, дело к рождеству – вон, уже и подарочки пошли. Квартира к концу года оккупирована бесконечными мячиками, мышками, палочками-дразнилками, когтеточками разных форм и размеров, а Альпин всё равно виснет когтями на пышной ели, то и дело норовит стащить гирлянды и ожесточенно грызёт терпкие иголки, гладит полупрозрачно поблескивающие стеклянные шары лапкой, завороженно изучая взглядом, и они с Гельмутом так похожи – любопытные, хрупкие, охочие до ласки, теплые под боком посреди ночи, сопят совсем одинаково, но Гельмут упрямится. — У неё даже глаза твои, — говорит он, мягко почесывая Альпин за бархатным ушком, и та довольно на него щурится, — голубые-голубые. — Schatzi, — зовёт её нежно Гельмут, целуя в животик, на котором белая шерсть длиннее и трогательно вьётся, — meine herzchen, — и на родном немецком его голос ещё вкрадчивее, мягче, достает до души, и Баки наклоняется, чтобы коснуться губами его виска, волос, всё ещё непривычный к новой стрижке, потому что теперь пряди не лезут в лицо непослушно, гладит вдоль плеча под собственным великоватым свитером – синим под цвет глаз – и привлекает ближе к себе, с замиранием сердца ощущая, как Гельмут и сам льнет к его груди. Им втроём так хорошо, Альпин мурлычет, раскидываясь у Гельмута на бёдрах, Гельмут склоняет голову Баки на плечо, ласково задевает кожу на шее кончиком носа, вздыхая, шепчет «просто хочу быть твоим», и Баки любит его с безоговорочной преданностью, такой же глубокой, как Тихий океан под их балконом.