The whole nine yards

Холод. Он привычен, но так жесток, так беспощаден. Окутывает, топит, поглощает тело, болезненно разрывая его на мелкие дрожащие клочки; проникает во все уголки души, выскребая остатки тепла, туша его, как еле тлеющие угольки мелкий дождь. Он родной, знакомый, почти друг, но его коварство не знает границ, и он продолжает снова и снова вытягивать последние силы у измождённого уставшего тела. Холод стал его спутником, проводником в темноте. Он единственный, кому верит мужчина и идёт за этими волнами, осторожно передвигаясь в темноте. Ему не нужно зрение, оно бесполезно сейчас, его направляют ледяные потоки: прокладывают путь, указывают дорогу к тому единственному, что важно, что жизненно необходимо, чего требует оледеневшая душа. Шаг, ещё, не спеша и почти срываясь на бег… Кусочек льда в груди трепещет, оставаясь недвижимым. Нет боли, нет страха, только холод и ожидание. Сейчас, ещё немного и… Она проявляется в темноте, как всегда привычно и неожиданно. Мужчина с облегчением вздыхает и опускается перед ней на колени. Тонкая, звенящая прохлада стекла. Дрожащие пальцы ведут по хрупкому изваянию, останавливаясь у самого края, не смея коснуться её. Высокий прямой стебель, режущий глаз своей неправдоподобно-живой зеленью; резные, почти прозрачные авантюриновые* листочки и плотный, слегка приоткрывшийся бутон, безнадёжно аспидно-чёрный, дьявольски пугающий и притягивающий взгляд. Венец изумрудной стройности, бархатная корона демона-одиночества… Это его божество, его идол, его смысл… Роза, одинокая, живая, тёплая, дышащая, родная. Мужчина плачет, осторожно вынимая цветок из плена холодного стекла, и подносит нежный бутон к дрожащим губам. Он вдыхает нежнейший аромат, и хрусталь слёз соединяется с мрачным агатом атласных лепестков. Капли застывают на миг, а затем плавно скатываются… Роза плачет вместе с ним, она впитывает его боль… Он поднимается, медленно оборачивается, и тяжесть всего мира ложится на усталые плечи. Холод, остервенев, налетает, и мужчина испуганно прикрывает цветок ладонью, прижимая его к груди. Нет, он не отдаст, не позволит, он защитит, спасёт, оградит то единственное, бесценное, незаменимое… Он дышит на бутон, стараясь отогреть покрывшуюся инеем красоту, но из раскрытых губ льётся всё тот же мерзкий холод. Палец нащупывает шип на стебле и с силой, с отчаянием вжимается в эту иглу. Боль стрелой пронзает тело, и на подушечке выступает капля крови. Тепло… Его бесконечно мало. Это дар, дар мизерный, но необходимый, чтобы хоть на мгновение раздвинуть стены льда. Мужчина улыбается, видя, как пропадает, тает иней-седина, и роза легко распускается, открывая только ему всю свою красоту. Она жива, жива, он спас, снова вырвал её из лап смерти… «Нет, Джон, ты ошибаешься… Ты не смог, потерял, лишился. Смирись и отдай. Отдай…» — пролетает тихий шёпот, и мужчина видит чёрное мраморное надгробие с золотыми буквами. Он упрямо мотает головой, хочет отступить, убежать, но холод сковал тело, оплёл дрожью, и нет сил бороться. «Всё кончено, Джон, это уже не твоё сокровище, ты потерял его… — голос, нежный, ласковый плавает вокруг, вонзаясь в виски болезненной пульсацией. — Отдай то, что тебе не принадлежит и уходи». Мужчина, покорившись, опускается на колени и осторожно укладывает цветок на выступ. Да, это не его, он не смеет присвоить себе то, что не смог уберечь. Роза, коснувшись мрамора, съёживается и тает, превращаясь в прах, рассыпаясь, и лёгкий ветерок смахивает её остатки, очищая камень от неугодного мусора. Мужчина закрывает лицо ладонями и надрывно воет: «Шерло-о-ок!» — Бейкер-стрит, сэр, — кто-то сильно встряхивает за плечо, и Джон открывает мутные глаза, потемневшие от боли. Он моргает несколько раз и смотрит на мужчину, склонившегося над ним. — Приехали, сэр. Джон кивает и вымученно улыбается. Выходит из такси, расплачивается и, нетвёрдо шагая, поднимается к двери с золотым номером «221 В». Как же его измучил этот сон, повторяющийся почти каждую ночь. Что за проклятье? О чём его пытаются предупредить? Ведь Шерлок жив, наверняка сейчас химичит на их кухне, разводя вокруг себя непередаваемый кавардак. Джон задирает голову и смотрит на второй этаж. Окна темны. Мужчина отгибает манжету куртки и щурится на циферблат. Два часа ночи. Сегодня дежурство затянулось. Он устал, очень устал. И ему холодно, дьявольски холодно. Скорее туда, к теплу очага, к уюту гостиной, к мягкости кресла, в привычный мир живого, подальше от мрачности мыслей и дурацких сновидений. Джон аккуратно, бесшумно открывает входную дверь и медленно поднимается на второй этаж. Он только убедится, что всё в порядке, и сразу пойдёт к себе. В гостиной темно, но мужчина уверенно проходит к торшеру, щёлкает выключателем, и мягкий свет заполняет комнату. Взгляд перемещается к столу и сердце останавливается… В высокой прозрачной вазе стоит она… Его страх, его бесконечный ужас, его мука… Чёрная роза на тонком, цвета турмалина, стебле… Шаг, ещё шаг, медленно, тяжело, вязко, удушающе. Ещё, ещё… Дверь, холод ручки, поворот. Сердце молчит, затихнув в груди; пульс замер, ослабив вены; воздуха нет… Шаг, ещё, глаза боятся увидеть пустоту, но он упрямо открывает их и смотрит на постель. Шерлок спит, разметав по подушке шёлк кудрей. В голубом свете ночника его бледное тело подобно мраморному изваянию. Он глубоко дышит, уложив одну руку поперёк живота. Другая ладонь прижата затылком к подушке. Скомканное покрывало безжалостно отброшено в сторону. Лицо безмятежно и мягко. Почти по-детски наивно, счастливо улыбаются красивые губы. Джон облегчённо выдыхает, прикрывает дверь и подходит к ложу. Склонившись, осторожно убирает прядку с высокого лба спящего и тихо шепчет: «Мой Шерлок, мой прекрасный цветок». Ему не хочется уходить, и Джон, отступив к стене, опускается на пол и смотрит, как спит его умное чудо, его дефективный детектив, его шипастая чёрная роза…