Наброски под впечатлением

Он всё думал, что Саске перед прыжком коснулся его щеки. Как мама. Легко, почти невесомо. А потом — шаг в пустоту, распахнутые руки, улыбка. И долгое, молчаливое падение, прерванное хрустом веток. Теперь Итачи сидел на корточках рядом с братом, вцепившись в его куртку, и не мог остановить слёзы. Это был не рыдающий ребёнок, а тихий, бесконтрольный поток, стекающий по лицу и капающий на окровавленную ткань. Стыд смешивался с ужасом и каким-то диким, животным облегчением: он жив. Он жив, потому что кусты. Глупые, колючие, случайные кусты на склоне обрыва. Саске лежал, глядя в небо, и дышал неровно. В его стеклянных глазах плясали блики солнца. — Жаль, — выдохнул он наконец и заёрзал, пытаясь вытащить руку из железной хватки Итачи. — Молчи, — хрипло сказал Итачи, но ослабил хватку. — Колется. И у меня, кажется, ребро сломано. Они выбрались из чащи, медленно, ковыляя. Итачи почти нёс брата, чувствуя, как тот хромает и скрипит зубами от боли. Всю дорогу домой Итачи молчал, а в голове стоял оглушительный гул. Он видел это снова и снова: шаг, улыбку, падение. Свои слова: «Если любишь меня». И его ответ: «Я люблю. Прости. Спасибо». За что спасибо? — билось в висках. За что прости? Они проскользнули в дом, как тени. Родителей, к счастью, не было. Итачи усадил Саске на циновку и принялся сноровисто, по-медицински, ощупывать ссадины и ушибы. Перелом ребра подтвердился. Он работал молча, сосредоточенно, отгоняя панику действием. — Потерпи, — пробормотал он, накладывая временную повязку. Саске не стонал. Он просто смотрел на него тем пронзительным, недетским взглядом, который Итачи видел на обрыве. Взглядом человека, который остаётся прикрывать отступление. Потом Саске сказал: — На кухне есть мирин. Для тера́ки. Итачи вздрогнул. Сахарное рисовое вино для готовки. Отец иногда позволял себе глоток. Идея была безумной, но нынешняя дрожь в руках требовала чего-то большего, чем просто перевязка. Он кивнул. Они сидели на веранде, притулившись в тени. Две фарфоровые чашечки для сакэ, наполненные сладковатым мирином. Саске отхлебнул и скривился, потом кашлянул, и лицо его исказилось от боли в боку. Итачи выпил свою залпом. Тепло разлилось по животу, смягчив острые углы ужаса. Саске заговорил первым. Голос его был тихим, монотонным, словно он рассказывал не свою историю, а читал по бумажке что-то давно заученное и бесконечно далёкое. — Понимаешь, я пришёл сюда ради тебя. Нет, ты не думай, для остальных тоже, но я их не помню даже. Раньше боялся, а потом всё равно забыл. И когда ты мне разрешил уйти… я не удержался. Слабак, да? Так хорохорился, мол, всё смогу, всё переживу, не в первый раз же… и сдрейфил. Подумал, а может, именно так получится всех спасти? Я ведь даже не помню этого случая. Итачи слушал, и туман в голове сгущался. Слова были бессвязными, странными. «Пришёл сюда». «Не в первый раз». «Забыл». — О чём ты? — тихо спросил он. Саске посмотрел на него, и в его глазах мелькнула та самая надежда — горькая, обречённая, знающая цену отступлениям. — Веришь ли, не хотел сюда. Да, сам согласился, но… кто сказал, что мы делаем, что нам хочется? Иногда я думаю, что это какой-то морок. Или Цукуёми. Или Рикудо решил так избавиться от неугодного сына, запихнув его в петлю времени. Вынужденного возрождаться и возрождаться самим собой. И в чём-то я бы его понял. Только вот, если я вновь забуду всех и себя, то история пойдёт по кругу?.. Он говорил ещё долго, всё тише и бессвязнее. О войнах, которых ещё не было. О смертях, которые ещё не случились. О любви, которая всегда оборачивалась пеплом. Мирин делал своё дело — щёки Саске порозовели, глаза стали мутными. Он опрокинул чашечку, крякнул, занюхался рукавом и звонко чихнул. Итачи не улыбнулся. Он сидел, охваченный леденящим пониманием. Это не бред. Это слишком похоже на правду. На ту правду, которую он, семилетний ветеран, видел краем глаза в палатах для шизофреников-шиноби, сломленных войной. Но там были обрывки, кошмары. А здесь… здесь была чёткая, ужасающая картина. Картина, в центре которой был он, Итачи. — Почему «спасибо»? — перебил он наконец шёпот. — За что «прости»? Саске обернулся к нему. Его лицо, детское и круглое, вдруг стало старым и усталым, почти как у отца. — За то, что дал выход. Чистый. Быстрый. Без ненависти. В других кругах… бывало хуже. А «спасибо»… — он на мгновение задумался. — Спасибо, что ты сейчас здесь. Живой. И что можешь плакать. В следующий раз, может, не получится. Он повалился на бок, прижавшись лбом к прохладному полу веранды, и почти сразу уснул. Итачи сидел, глядя на его взъерошенную макушку, на перевязанные бока, поднимающиеся в неровном сне. Петля времени. Возрождение. Неугодный сын. Он поднял руку и коснулся щеки в том месте, где пальцы Саске легли перед прыжком. Как мама. Мама так касалась, когда он, маленький, просыпался от кошмаров. Это был жест утешения. Прощания. И… благословения на путь. Саске не просто прыгнул. Он отпустил. И попрощался. И поблагодарил за миг чистоты перед тем, как снова погрузиться в морок. Итачи осторожно подобрал спящего брата на руки, чтобы отнести его в комнату. Тело Саске было лёгким, хрупким. Ребёнок, — подумал Итачи с новой, острой болью. Он всё ещё ребёнок. И я тоже. Он уложил Саске на футон, поправил подушку. Лунный свет падал на его лицо, стирая с него следы странной взрослости. Теперь он снова выглядел просто уставшим мальчишкой. Итачи остался сидеть рядом, не в силах уйти. Он смотрел на брата и думал. Думал о войнах, которые Саске помнил, а он — нет. Думал о петле, в которой они, возможно, застряли. Думал о том, что его жестокий урок обернулся чем-то непонятным и огромным. Но больше всего он думал о том прикосновении. О том, что в самом конце, перед бездной, его брат — старый душа в детском теле, заложник времени — не толкнул его, не проклял, а коснулся его щеки. Как мама. Как будто прощая и жалея его, Итачи, который вообразил себя взрослым солдатом, а на деле просто испуганный мальчик, пытающийся сделать мир для брата хоть немного безопаснее самыми уродливыми способами. За окном каркали вороны. Где-то там был обрыв. Где-то там были будущие войны. Где-то там был возможный конец света. Но здесь и сейчас был только тёплый майский ветерок, храп младшего брата и тишина, в которой медленно растворялся вкус мирина и соли на губах. Итачи закрыл глаза. Завтра. Завтра нужно будет всё обдумать. Понять. Решить. Возможно, даже рассказать отцу что-то, найденное в архивах, о запрещённых техниках времени. Возможно, просто наблюдать. А пока он потянулся и накрыл ладонью руку Саске. Холодную, в синяках. Не в этот раз, — подумал он с внезапной, железной ясностью. В этот раз круг разомкнётся. Хотя бы потому, что теперь он знал: когда тебе говорят «прыгни с обрыва», правильный ответ — не прыгать. А обнять того, кто это говорит, и сказать ему, что бояться — можно. Что плакать — не стыдно. И что за каждым камнем может быть засада, но за каждым рассветом есть ещё один день, который можно попробовать прожить иначе. Но этому он научит брата завтра. Или послезавтра. Когда сломанное ребро заживёт. Когда закончится мирин. Когда пройдёт шок. Сейчас же он просто сидел и держал его за руку, слушая, как вороны смолкают, уступая место первому щебету утренних птиц.