Наброски под впечатлением

Осколки птицы Воздух в ущелье пах сосной и влажным камнем. Итачи стоял на выступе, наблюдая, как Саске внизу ловит кузнечика. Беспечно. Смешно. Так, как будто за каждым деревом не может притаиться враг из Каменного или Туманного, как будто война — это что-то в хрониках, а не постоянный фон их жизни. Раздражение, острое и едкое, подкатило к горлу. Родители потакали этой инфантильности. «Он еще маленький», — говорила мать. Маленький? В его возрасте Итачи уже знал вкус крови и видел, как гаснут глаза. Саске же был хрустальной вазой в доме, где все стены были пропитаны запахом железа и готовности к смерти. — Саске! — голос прозвучал резче, чем планировалось. Младший брат вздрогнул, обернулся. Его огромные, темные глаза, всегда такие ясные, устремились на Итачи с безграничным доверием. Эта преданность, щенячья и слепая, внезапно показалась Итачи опасной. Смертельно опасной. Такую преданность на войне используют. Ею спекулируют. Ее приносят в жертву. Мысль пришла внезапно, обманчиво простая, как и все по-настоящему ужасные решения. Надо показать. Надо вскрыть этот нарыв беспечности одним точным движением. Так учат на поле боя: лучше жесткий урок сейчас, чем труп потом. — Подойди сюда. Саске послушно взбежал по тропинке, остановившись в шаге от края. Высота была приличная, метров семь до дна ущелья, усыпанного острыми камнями. — Ты говоришь, что любишь меня? — спросил Итачи, и его собственный голос прозвучал чужим, плоским. — Да! — ответил Саске без тени сомнения. — Тогда докажи. Прыгни отсюда. Мгновение. Всего одно мгновение, в котором Итачи увидел, как в глазах брата рушится мир. Не просто испуг, а целый хрустальный дворец детства, веры, безопасности — разлетелся с тихим звоном на миллиард острых осколков. Итачи замер, завороженный этим крушением. Он добился своего. Теперь Саске поймет… Но потом зрачки Саске сузились, дрогнули, и в них что-то захлопнулось. Стальная дверь, опустившаяся между мирами. И вместо страха или слез брат вдруг пристально, дотошно всмотрелся в Итачи. Так смотрят в глубокий колодец, пытаясь разглядеть дно. Взгляд был настолько взрослым, настолько отстраненным и печальным, что у Итачи ёкнуло под ложечкой. Он видел этот взгляд. На войне. У тех, кого оставляли прикрывать отступление. Взгляд, полный странной надежды и прощания, взгляд, который словно говорит: «Я остаюсь, чтобы вы жили. Несите это дальше». Итачи не успел осмыслить. Саске слабо усмехнулся. Уголки его губ дрогнули в выражении, которое было смесью грусти, стыда и… облегчения? — Я люблю тебя, — тихо сказал Саске. — Прости. И… спасибо. Он не стал ждать, не взглянул вниз. Просто шагнул в пустоту, широко распахнув руки, будто крылья ему все равно были уже не нужны. На его лице застыла легкая, почти безмятежная улыбка. Сердце Итачи провалилось в ледяную бездну. Мысль, дикая и первобытная, пронзила мозг: «НЕТ!» Все расчеты, вся холодная педагогика рассыпались в прах. Он рванулся с места, оттолкнувшись от камня так, что крошка посыпалась в пропасть. Полетел вниз, наперерез падающему телу, вытягивая руки. Воздух свистел в ушах. Он настиг Саске, впился в него, обвив руками так, будто хотел вдавить обратно в свое тело. Удар о стену ущелья отозвался болью в плече, но он оттолкнулся, изменив траекторию, — в сторону густых, колючих кустов, черневших у подножия скалы. Они рухнули в чащу с треском ломающихся веток. Шипы впились в кожу, одежду. Итачи, не выпуская Саске, завыл — тихо, по-звериному, от ужаса и адреналина. Позорно подвывать. Но отцепиться от брата не получалось. Саске лежал в его мертвой хватке, уставившись стеклянным взглядом в клочок неба, видный сквозь ветки. Высоко над ними кружили вороны, возмущенно каркая. — Жаль, — выдохнул наконец Саске и задергался, пытаясь высвободиться. Небо — небом, а кусты кололись. Голос его был спокоен. Слишком спокоен. — Ты сказал «спасибо», — прохрипел Итачи, не ослабляя хватки. Его горло сдавило. Он не понимал. Ни «спасибо», ни этой улыбки в падении, ни взгляда обреченного, который видел спасение в конце пути. — Потому что прыгнуть и разбиться ради любви — легко, — отозвался Саске, наконец выкрутившись и садясь, отряхивая хвою. Он не смотрел на брата. — Жить — сложнее. Он говорил так, будто обсуждал погоду. Будто только что не шагнул со скалы на верную смерть. — А «жаль»? — выдавил Итачи, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Под ним были только колючки и камень. Саске наконец поднял на него глаза. В них не было ни детской обиды, ни страха. Была усталая, холодная ярость, спрессованная в лед. — Жаль, что кусты. Жаль, что поймал. — Он прищурился, оценивающе глянул на выступ над ними. — Семь метров. Достаточно, чтобы разбиться. Итачи смотрел на него и не узнавал. Это не был его глупый, восторженный брат. Это был кто-то другой. Кто-то, кто видел какую-то бездну, по сравнению с которой семиметровая скала казалась выходом. Кто-то, для кого слова «любовь» и «смерть» стояли в одном ряду, но кто-то одно предпочел другому не из страха, а из… чего? Ответственности? Усталости? Саске встал, отряхнулся. Он не хамил, не кричал. Клан — милитаристский, иерархичный. Итачи — старший, наследник. Саске склонил голову, формально соблюдая субординацию, но вся его поза, взгляд, тишина вокруг него кричали громче любого протеста. Он был готов разбиться. Он считал это неплохим исходом. Не надо разбираться с грядущей резней, не надо жить после нее, да еще и «прилично» — по приказу наследника, по воле клана, по законам этого безумного мира. Итачи остался сидеть в колючих кустах, ссадины на руках горели, в ушах все еще стоял свист падения. Он добился своего. Саске больше не был беспечным. Он смотрел на мир глазами старого солдата, у которого кончились патроны. Но вместо удовлетворения Итачи чувствовал только ледяную пустоту и первую, робкую трещину в собственной правоте. Он хотел научить брата бояться смерти. А брат, оказывается, боялся жизни. И Итачи, с его «уроком», только подтвердил все его самые страшные догадки. Вороны каркали наверху, и их голоса были похожи на насмешку.