Наброски под впечатлением

Колючки впивались в ладони, но эта боль была ничто по сравнению с холодной пустотой внутри. Итачи смотрел, как Саске молча отряхивает куртку. Каждое движение — точное, экономное, лишенное обычной детской угловатости. Он не плакал, не требовал объяснений. Он просто… существовал, отгороженный невидимой стеной. — Почему? — сорвалось у Итачи, голос прозвучал хрипло и глухо. — Почему «спасибо»? Саске наконец повернул к нему лицо. В его взгляде не было ни капли тепла, только аналитический холод. — Ты приказал. Как старший. Как будущий глава клана. — Он сделал паузу, подбирая слова, слишком уж взрослые для его возраста. — На войне приказы не обсуждают. Даже если это приказ умереть. Я был готов его выполнить. Это… правильно. «Правильно». Слово ударило, как пощечина. Итачи хотел показать ему ужас войны, а Саске принял ее самые чудовищные законы как данность, как азбуку. И поблагодарил за возможность эту азбуку применить. — Ты не должен быть готов умирать по первому слову! — вырвалось у Итачи, и он сам испугался этой вспышки, этого предательского треска в голосе. — Почему? — спокойно парировал Саске. Он подошел ближе, и его тень упала на Итачи. — Ты же готов. Все они готовы. Отец, мать, куноичи с соседней улицы… Все ждут новой войны. Все знают, что могут не вернуться. Или вернуться, чтобы отдать приказ кому-то другому. Я просто… понял правила раньше, чем ты планировал. Он говорил без упрека, констатируя факты. И это было страшнее любой истерики. Итачи видел, как тысячи его собственных мыслей, страхов и циничных выводов отразились в глазах младшего брата, исказились и вернулись к нему леденящим душу откровением. — Я не хотел, чтобы ты… — начал Итачи и запнулся. Не хотел, чтобы ты что? Повзрослел? Узнал правду? А что он хотел? Чтобы Саске вечно оставался невинным щенком в мире, где невинность — первая жертва? — Ты хотел меня проверить. Или проучить. Или и то, и другое, — Саске сел на камень напротив, его ноги не доставали до земли. Жалкая, детская поза, контрастирующая со стальным тоном. — Я прошел проверку, анитэ? Теперь ты можешь быть уверен — я понял. Жизнь шиноби ничего не стоит. Даже жизнь брата. «Нет!» — закричало что-то внутри Итачи. Но он не смог вымолвить ни слова. Потому что в извращенной логике клана, в той самой реальности, которую Итачи сам пытался ему показать, Саске был абсолютно прав. — Домой пойдем? — спросил Саске, спрыгнув с камня. — Мать будет беспокоиться. Он повернулся и пошел по тропинке, не оглядываясь. Итачи поднялся, его тело ныло. Он смотрел на узкую спину брата, на вьющиеся у висков черные волосы, и видел не ребенка, а призрак. Призрак того солдата, которым Саске, по всей видимости, уже стал. Или… того, кем он всегда был, просто Итачи отказывался это видеть? Они шли молча. Раньше Саске тараторил без умолку, хвастался, задавал глупые вопросы. Теперь тишина между ними была густой, тягучей, как смола. Итачи ловил на себе его взгляд — быстрый, оценивающий. Не взгляд обожающего младшего брата, а взгляд разведчика, изучающего непредсказуемую местность. Или палача, измеряющего расстояние до шеи жертвы. Дома пахло ужином. Микото встретила их улыбкой. — А, вернулись! Где пропадали? — Ее взгляд скользнул по порванной куртке Саске, по царапинам на руках Итачи. Улыбка померкла. — Играли, — бойко ответил Саске, и в его голосе внезапно снова появились familiar нотки детской легкости. Он даже натянул что-то вроде улыбки. — Я оступился, Итачи меня поймал. Он такой сильный! Он посмотрел на старшего брата, и в его глазах вспыхнул тот самый, прежний, сияющий восторг. Но теперь Итачи видел за этим мгновенный расчет, искусную игру. Он видел, как Саске надевает маску. Маску того глупого, беспечного братца, которого от него все ждут. И делает это безупречно. Ледяной комок сжался в груди Итачи. — Молодец, Итачи, — успокоенно сказала мать, гладя его по голове. — Смотри за братом. — Конечно, — выдавил он. За ужином Саске болтал о кузнечиках и тренировках в Академии. Фугаку, их отец, кивал, иногда бросал на Итачи оценивающие взгляды — взгляды наследнику, будущему оружию клана. Итачи ловил себя на том, что следит за каждым движением Саске, за каждой интонацией. Искал трещины в маске. Не находил. Перед сном Итачи зашел в комнату брата. Тот сидел на подоконнике, глядя в ночное небо, и маска была сброшена. Лицо было пустым и усталым. — Саске… — Спи, анитэ. Завтра тренировка, — Саске не обернулся. — Тебе ведь нужно быть в форме. Чтобы отдавать правильные приказы. Итачи замер в дверях. Он хотел извиниться. Хотел обнять его, объяснить, что все было ошибкой, что он не думал, что Саске действительно… Но слова застряли в горле. Потому что любое оправдание теперь звучало бы как ложь. Потому что в глазах Саске он увидел не детскую обиду, которую можно загладить, а понимание. Жуткое, полное, взрослое понимание того, кто такой Итачи и какой мир их окружает. И самое ужасное — в этом понимании была доля презрения. Не к миру, а к самому Итачи. К его лицемерию. К тому, что он, играя в сурового наставника, сам испугался результата. — Я не прикажу тебе снова… — начал Итачи. — Прикажешь, — тихо перебил Саске. Он наконец посмотрел на брата. В его глазах отражался лунный свет, делая их похожими на ледяные озера. — Если сочтешь нужным. И я выполню. Потому что я шиноби клана Учиха. А ты — мой командир. Все просто. Он отвернулся к окну, закончив разговор. Итачи вышел, закрыв за собой дверь. Он стоял в темном коридоре, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Он добился того, чего хотел: Саске больше не был беспечным. Он стал идеальным, послушным орудием. Холодным, расчетливым, лишенным страха смерти. И Итачи, глядя в темноту, впервые за долгое время почувствовал настоящий, животный страх. Не за себя. За того мальчика с птичьим взмахом рук, который навсегда остался там, в ущелье, разбившись о каменную правду, которую ему так старательно подсунули. И за себя — потому что он создал это. Он выпустил джинна из бутылки. И теперь этот тихий, беспрекословный, улыбающийся призрак будет следовать за ним по пятам, своим существованием напоминая о цене «взросления» и о той пропасти, что теперь пролегла между ними. А на улице, за окном, снова каркнул ворон. Один. Затем другой. Будто передавали по цепи какое-то важное, зловещее известие.