You're not mine

      Утро за окном было ранним и, как казалось Чимину, не слишком дружелюбным. Он лежал на постели, смотрел на небесное полотно, затянутое сероватыми облаками и ощущал усталость. Слишком сильную для того, кто проснулся десять минут назад. Не хотелось вставать, не хотелось ничего делать, не хотелось никого видеть и ни с кем говорить. Но было нужно. Ещё несколько дней и зимние каникулы закончатся. Ненадолго он будет вынужден вернуться к учёбе, затем последует сдача школьных экзаменов и выпускной. Омега не беспокоился из-за своих оценок, баллов за выпускные тесты и даже из-за того, что одноклассники узнают о его беременности. "Что будет дальше?" - вот вопрос, который заставлял его ощущать липкий страх. До встречи с Чонгуком он был уверен, что поступит в престижный ВУЗ, окончит его с блеском и будет работать по специальности, лишь после выйдя замуж за достойного альфу и заведя детей. Казалось, иначе просто не могло быть. Но жизнь умеет удивить. И теперь Чимин понимал, что может забыть про ВУЗ и работу в крупной компании. Потому что теперь он совсем не хотел посвящать годы своей жизни учёбе и работе. Он и ранее не хотел, просто не позволял себе думать об альтернативах. А теперь, когда уже достаточно запретов переступил, позволял. И понимал, что хочет воспитывать ребёнка, занимаясь фрилансом из дома. Ему всегда нравились переводы текстов, почему бы не превратить хобби в заработок? Пока он не родит у него будет время освоится на этом поприще. А там всё будет зависеть от того, как легко ему дастся роль родителя. Мысль о том, что он не будет один и с ним будет Чонгук, неожиданно вызвала облегчение. Они поженятся, и альфа будет обеспечивать их ребёнка. Любить его, заботиться. Будет рядом, а не где-то там, условно. О том, что Чонгук будет поддержкой и опорой и для него самого, Чимин себе думать не позволял. Потому что всё ещё не мог найти в себе сил простить его. Понимал, что так было бы проще им обоим, но просто не мог. И никакие слова извинений или объяснений исправить этого не могли.       Из мыслей его вырывает звук пришедшего уведомления. Чимин тянется к телефону и тут же поджимает губы, понимая, что именно это пришло и от кого. Приглашение прийти в гости и поговорить. Боязнь Юнги получить отказ прячется за каждой буквой безликого сообщения. Оно и понятно, после его гадкой выходки вполне естественно, что он опасается разрыва их общения, даже несмотря на то, что два дня назад Чимин и пообещал, несмотря на это, остаться его другом. Брать свои слова назад и вновь закрываться в панцире одиночества Пак совсем не хочет. Но и на «Поговорить» настроения у него нет. Кажется, что ещё несколько серьёзных разговоров и у него по всему телу пойдёт аллергическая сыпь. Подумав об этом Чимин нервно повёл плечами и уже собрался написать о том, что сегодняшний день для весов в гороскопе указан как неблагоприятный, а потому он не горит желанием разговаривать разговоры, однако не успел. Пришло сообщение от Юнги, в котором тот уточнял, что они, если что, могут просто посмотреть фильм. То, что Мин, словно почувствовав что-то, не давит на необходимость поговорить о неприятном, но серьёзном, подкупает. А потому Пак соглашается прийти и наконец поднимает своё бренное тело с кровати, приступая к сборам.

***

      Погода радует. Изначально показавшееся недружелюбным утро стремительно исправляется, играя на щеках солнечными лучами и поскрипывая под подошвами липковатым слоем снега. Чимин глубоко дышит, наслаждаясь воцарившейся тишиной в мыслях всё то время, пока не доходит до дома Минов и не вдавливает кнопку звонка. Дверь открывается почти мгновенно и Юнги, словно карауливший его под ней, тут же приглашает Чимина войти. Он выглядит обрадованным его визитом и чуть взволнованно переминается с ноги на ногу, из-за чего в какой-то момент один из его тапочек слетает. Чимину это кажется неожиданно забавным и он тихо прыскает в кулак, прикрывая пухлые губы, растянувшиеся в улыбке. — Разувайся и проходи пока. Чай будешь? — говорит чуть смущённо, склоняясь, чтобы подцепить и надеть упавшую обувь. — Нет, спасибо. Я вообще подумал, что раз на улице такая хорошая погода, мы могли бы пойти погулять. Если честно мне надоело уже сидеть дома. — демонстративно Чимин чуть морщит миниатюрный нос. — Эм... — Юнги выглядит немного растерянным, теребит тёмные волосы ладонью и нервно гоняет чупа-чупс во рту, что Чимин понимает по палочке, оказывающейся то в одном уголке губ, то в другом. — На самом деле я хотел тебе кое-что показать в своей комнате, но… Ладно, секунду. Я поднимусь буквально на минуту и тут же обратно. И пойдём гулять. — Не торопись! — это Чимин вынужден уже почти кричать ему вслед, потому что после своих слов Юнги мгновенно унёсся вверх по лестнице.       Ожидание, как и обещалось, оказалось совсем недолгим. Уже вскоре Мин едва не слетел кубарем с лестницы, неся что-то в руках. И тут же протянул это Чимину. Омега растерянно моргнул, но принял стопку бумаг, при ближайшем рассмотрении оказавшихся рисунками. На всех них Пак узнал себя, что заставило его ощутить смущение и растерянность, из-за чего он затем чуть непонимающе посмотрел на Юнги. Тот по обыкновению тут же поспешил объясниться: — Я снял всё это с потолка в своей комнате. При первом посещении тебе ведь показалось жутковатым, что я храню свои работы о тебе именно так, да и вообще, что рисую тебя… — ненадолго прервался, потерев шею ладонью и, Чимин мог поклясться, что на бледных щеках появился румянец — Я подумал, что стоит тогда просто отдать свои рисунки тебе. На них ты, они отчасти твои. Так будет правильнее, я всё же не маньяк какой… Просто художник...       Ощущения были смешанными. Омега рассматривал рисунки, вглядывался в штрихи карандаша и оттенки маркеров. Не мог подобрать нужных слов. С одной стороны, для беременного омеги было облегчением, что Юнги вдруг избавился от подобного немного сталкерского украшения в своей комнате. С другой же… Забирать у него рисунки Чимин не хотел. Мин вложил в них душу, время и силы. Он рисовал их не из злого умысла, это творчество. А творчество нуждается в свободе. Эта мысль оказывается сильнее страхов и дискомфорта. Чимин улыбается, а затем с уверенностью суёт листы в бледные пальцы. — Спасибо, Юнги. Я ценю этот жест, но это твои рисунки. И я думаю, что тебя сделает счастливым нахождение их в твоей комнате. Расклеенными по всем поверхностям или просто лежащими в тумбе — неважно. Но это будет лучше, чем если я просто заберу их и спрячу подальше от глаз.       Удивление на лице Юнги застывает на несколько долгих секунд, и Чимин в какой-то момент даже успевает начать сомневаться в своих словах, но затем Мин резко подаётся вперёд, заключая его в объятия. Чимина окутывает запахом пепла и сладкой клубничной карамели и это странно успокаивает. Только в этот момент до омеги доходит осознание, что он очень давно не испытывал такого комфорта в чьих-то объятиях. И как сильно на самом деле в этом нуждался. Всё, что ему остаётся - обнять в ответ, медленно выдыхая и впитывая этот момент всей своей душой. — Спасибо. Это… Это правда важно для меня, спасибо, что относишься с пониманием. — Не за что, мы ведь друзья. А дружба в первую очередь про понимание и попытки сделать друг для друга "как лучше". — произносит со смущённой полуулыбкой.       В глазах Юнги на это отражается очень многое, но он так ничего и не говорит, лишь выдыхает и улыбается тонкими розоватыми губами, после чего спешит натянуть ботинки и куртку, мягко подгоняемый Чимином, которому наконец стало жарко в зимней куртке посреди чужого хорошо отапливаемого коридора.       Улица встречает их всё такой же зимней безмятежностью и слепящим солнцем. Они медленно бредут, иногда касаясь рукавов и пальцев друг друга. Не разговаривают о важном и тяжёлом для сердца. Лишь на сторонние темы – учёба, новый открывшийся отдел канцелярии, погода и скандальные новости об айдолах. К темам этим интерес юных омег не угасает никогда. Смеются, пытаются наскрести снега на снеговика, но в итоге просто бросаются комьями друг в друга в результате чего Чимин сшибает с Юнги шапку, а Юнги с него — дважды. А затем долго отогреваются в небольшом кафе, до тошноты объедаясь сладкими профитролями. И Чимин впервые за долгое время чувствует себя живым и счастливым. Словно мир позволяет на время стереть из себя несчастья.

***

      Тэхён не может вспомнить, когда последний раз у него так дрожали колени. Кажется, ещё в детстве, когда балуясь с мячом в доме разбил любимую статуэтку матери и ждал возвращения их с отцом с работы, чтобы получить заслуженное наказание за неосторожность. Сейчас он уже далеко не маленький мальчик, но ощущать страх и волнение, от которых подкашиваются ноги, ему это не мешает. Взгляд тёмно-шоколадных глаз прикован к дверям больницы. Он не отводит его и почти не моргает, несмотря на то, что резкий ледяной ветер больно бьёт прямо в лицо и выбивает скупые слёзы. Он не может позволить себе сейчас проявлять слабость. Достаточно в его жизни было моментов, когда он просто шёл на поводу гордости, упрямства и глупости. Когда позволял страху главенствовать и толкать его на принятие решений. Достойных, как казалось. Но оказывалось, что достойных труса. И совершенно неважно уже становилось, что этот трус считает себя умным, зрелым и независимым.       Когда Миндже появляется из-за больничных дверей Тэхён впадает в ступор. В голове как назло начинают возникать грызущие совесть мысли. Имеет ли он вообще право так вот появляться перед ней? После всего, что случилось по его вине? После всего, что между ними было? Не лучше ли будет оставить её в покое? Дать ей быть счастливой с кем-то другим или вообще одной? Пальцы сами собой сжимаются в кулак. Он до скрипа стискивает зубы, несколько мгновений переминаясь с ноги на ногу. И в итоге делает спешные шаги по направлению к девушке, старательно поправляющей выбившиеся из-под шапки волосы и пытающейся закутать лицо в дорогой шарфик, судя по скромному размеру - для этого явно не предназначенный. Сокращая между ними расстояние Тэхён точно знает — он не даст себе отступить из-за причин, выдуманных страхом перед ответственностью. Он хочет быть с ней. Он любит её. И даже если нужно отпустить её, чтобы она была счастлива — он сделает это только если она сама попросит. Заставит, потребует. По воле своего страха теперь он не отступится от неё никогда.       Когда их взгляды сталкиваются, всерьёз кажется, что не было трёх лет разлуки и затем встречи, построенной на случайностях. Не было Чонгука, сложностей, мучительных разговоров, горькой правды, слёз и утрат. Было лишь лето, слепящее солнце, мотоцикл, шум мотора, тёплый ветер ласкающий лицо и путающийся в волосах. Была свобода и любовь. Были они друг у друга и ничего больше. И это словно позволяет впервые вдохнуть по-настоящему. А потому он говорит, пока хватает кислорода: — Миндже, я виноват. Ужасно виноват перед тобой. За всё. За то, что тогда ушёл, за то, что не вернулся и не был рядом, когда ты во мне нуждалась. А вместо этого три года пытался жить без тебя. Виноват за то, что трусливо прятался с тобой по углам от Чонгука, вместо того, чтобы быть мужчиной, с которым тебе нечего было бы бояться и нечего было бы скрывать. И конечно же я виноват в том, что посадил тебя на этот долбанный мотоцикл. Прости меня. Я знаю, что это просто слова, я знаю, что они не могут изменить моих ошибок, но, если можешь: прости. — он говорит спешно и сорвано, не отводя от неё взгляд и ощущая лишь, что собственные слова кажутся невероятно бессмысленными и до отвращения жалкими.       Несколько мгновений она молчит, а затем чуть щурится, словно пытается сдержать улыбку. Когда же заговаривает, то голос её оказывается пропитан усталым спокойствием и какой-то глубокой нежностью. — Тэхён, мне сейчас совсем не нужны твои извинения. Тот путь, что мы с тобой прошли, те ошибки, что совершили – это прошлое. Наше прошлое, наши ошибки, наши слова. Я не могу тебя винить, потому что я сама та, кто должен просить прощения. Не только перед тобой и собой, но и перед Чонгуком… — она опускает взгляд и Тэхён ясно видит, как дрожат её губы, ранее кажется собирающиеся растянуться в улыбке, а потому подхватывает тонкую ладонь, поднося к своим губам, чтобы согреть дыханием и затем прижать к щеке. — Не плачь, прошу, я ведь тоже заплачу. – шепчет едва слышно и с нотами печальной игривости в конце, на что она медленно выдыхает, вновь поднимая на него тёмные, блестящие невыплаканным, глаза и всё же чуть улыбается самыми уголками пухлых губ. — Не буду — обещает тихо, а затем продолжает уже чуть громче и серьёзнее — Я пообещала себе извлечь из прошлого уроки, а не жить им. Потому что хочу быть счастливой. По-настоящему счастливой. — она прерывается на считанные мгновения, во время которых альфа в полной мере успевает ощутить холод страха, скользящего по спине, ведь как никогда чётко осознаёт — в её счастливом будущем может не быть места для него, однако прежде чем этот страх окончательно пленяет разум, Миндже договаривает — А счастливой я была только с тобой.       Когда страх резко отступает, сменяясь облегчением, Тэхёну кажется, что в его груди что-то сжимается. Это больно и мешает вздохнуть, но захлёстывающая радость, почти до боли ускоряющая сердцебиение, не позволяет ему думать о таких мелочах. Он улыбается, а затем заключает возлюбленную в объятия. Настолько бережные, насколько вообще способен дарить. Несколько мгновений, прежде чем накрыть пухлые губы поцелуем, в котором наконец может выразить, как скучал и как благодарен за то, что она рядом. Простила, приняла, продолжила любить.       После поцелуя он кутает её в свой шарф, сунув в карман дизайнерское безобразие, ранее пытавшееся выполнить эту функцию на шее девушки, и не перестаёт улыбаться. Обнимает всё время, что они едут в такси, нежно шепчет о том, что наконец может познакомить её с родителями. И говоря это ощущает себя абсолютно счастливым. Миндже кивает, тоже улыбаясь и втягивая пряный аромат своего альфы. Она не знает, что будет завтра, через месяц или год, но знает – что бы ни случилось, они со всем справятся. Потому что они наконец по-настоящему вместе.

***

      Иногда Чонгуку кажется, что Сеул никогда не спит. Даже глубокой ночью выглядывая из окна он видит свет вывесок, слышит отдалённый шум машин и даже доносящийся словно из другой реальности смех. И каждый раз в нём всё сильнее разрастается тоска о том времени, когда он жил в пригороде: тихом, живущем своей неспешной жизнью. Лишь вернувшись обратно в свою до отвращения пустую квартиру в шумном центре, он понял, что нуждается в спокойствии. В семейном уюте, в тишине по вечерам без гула машин и темноте за окном. Нуждается в Чимине, его смехе, в теплоте и сладком аромате. Он скучал так сильно, что порой едва не задыхался. Не знал куда себя деть и мог лишь смотреть на собственные ладони до тех пор, пока не вернётся самоконтроль.       Последний разговор между ними поставил окончательные точки. Надежды вернуть то, что было раньше, не осталось. И Чонгук страдал, пускай и понимал, что это было в полной мере заслуженно. Заставил себя отбросить желания. Остались только обязательства и комфорт Чимина, а также благополучие их ребёнка. Именно поэтому он наконец решился на встречу с родителями и сейчас лишь ждал, когда раздастся звонок в дверь. Об аварии и отмене их свадьбы с Миндже они уже знали и пребывали в глубоком расстройстве. Требовали ответов, которые Чонгук не мог дать, запертый в своих переживаниях и попытках научиться жить в новой реальности. Какое-то время ему удавалось сбрасывать звонки и ограничиваться односложными сообщениями. Но пора было проявить мужество и раскрыть все карты перед людьми, что дали ему жизнь, ожидания которых он реализовывал с самого детства и кошмары которых так успешно последнее время воплощал.       Напряжённые плечи дрогнули, когда острая трель звонка пронеслась по квартире, впиваясь в ноющие от усталости виски. Он поспешил открыть и впустить мрачных, встревоженных родителей. Те принесли с собой запах талого снега, который, однако, почти сразу затерялся в терпкой смеси ароматов их парфюмов. Чуть более сладкий – у матери и давяще плотный, немного смолистый – у отца. Одеты они были строго и как всегда с иголочки, однако намётанный глаз альфы уже приметил выбившиеся чёрные пряди из строгого пучка на голове Сунан, чуть смазавшийся макияж на больших, проницательных глазах и снятый галстук Хёнджуна, край которого выглядывал из кармана пальто, которое тот тут же повесил на крючок, после чего уставился на сына. — Неожиданно, что для встречи ты выбрал свою квартиру. — первое, что сказал, наблюдая за тем, как Чонгук помогает матери снять дорогое пальто и вешает его на почти пустую вешалку. — Я не чувствую эту квартиру своим домом, а потому её можно назвать нейтральной территорией. — едва заметно пожимает плечами, отвечая прямолинейно, чем вызывает заметное удивление на лицах обоих гостей.       Да, едва ли их сын был когда-то так откровенен с ними, как в последние месяцы. Это заставляло их чувствовать себя сбитыми с толку, а потому — беспомощными. Впервые за все годы Сунан так остро ощущала, что допустила ошибку, воспитывая своего младшего сына. И это пугало. Страх скручивался холодной змеёй под рёбрами, вторил гадким голосом прямо в голову: «Ты и его потеряешь. Потеряешь, потому что ты плохая мать, потому что гналась за лучшим для него, не спрашивая, чего он хочет. Потеряешь его. Потеряешь». Мысли эти затихли лишь когда Чонгук попросил их сесть на диван в гостиной, а сам сел в кресло, поставленное чуть правее. Женщина тут же скрестила пальцы поверх строгой юбки чуть ниже колена и слегка поджала покрытые тёмной помадой губы, всем своим видом излучая взволнованность. Чонгук мимолётно оглядел её, оглядел более спокойного отца. Разве что заметно более хмурого, чем ожидаешь увидеть на семейной встрече, застывшего в закрытой позе со скрещенными на груди руками. Чонгук заговорил первым, решая не позволять им задавать вопросы. — Вы знаете, что мы с Миндже разорвали помолвку. — мимолётно вглядывается в их лица, улавливая заметную тень, пронёсшуюся по обоим — Это было нашим обоюдным решением, продиктованным не только обстоятельствами, но и здравым смыслом. А ещё искренним желанием. Мы не любили друг друга и собирались пожениться только потому что она была беременна. Но… Мы потеряли нашего ребёнка… — он медленно выдыхает и берёт короткую паузу, чтобы не окунуться вновь в пережитую боль, сейчас не время быть слабым — И лишь эта трагедия открыла нам обоим глаза на то, что мы делали. Собирались привести в этот мир малыша, обречённого на жизнь в ужасной семье. Даже не семье – попытки в неё поиграть. Мы не имели права делать этого… — он выдыхает чуть устало, ненадолго прикрывает глаза, собираясь с мыслями.       А когда открывает, то наблюдает за тем, как безмолвно родители переглядываются, словно могут общаться только лишь глазами. Лишь спустя несколько секунд они вновь смотрят на него и глаза эти по-прежнему полны обеспокоенности, но теперь ещё и лёгкой тенью непонимания, словно они сомневаются в том, что именно Чонгук хочет донести до них и какую реакцию получить. — Чонгук, мы понимаем, что для вас с Миндже потеря ребёнка стала сильным ударом… — начинает Сунан негромко и ровно, словно ведёт переговоры с человеком, готовым сброситься с крыши — Но сложности и потери — это то, через что проходит каждая семья. И главное лишь преодолеть их вместе, найти взаимопонимание, уважение друг к другу, а любовь — придёт позже. — она смотрит на него немного выжидающе и Чонгук чуть криво улыбается, но тут же возвращает себе серьёзное выражение, не позволяя скатываться в явную неприязнь к репликам матери, пусть они и кажутся ему совершенно дикими. — Нет. Я не считаю, что это правильно. И отчасти я позвал вас сюда, чтобы попросить больше не вмешиваться в мою семью. — он звучит твёрдо, но спокойно, замечает, как растерянно заламываются длинные брови Сунан, словно в её картине мира смешались краски. — Твою семью? — вопрос отца прямой и лишён удивления, тон пропитан сталью, что выражает его стремление добраться до истины. — Да. Я женюсь на омеге и у нас с ним будет ребёнок. — Омеге? Это всё, что ты можешь сказать о своём будущем муже? — тон отца кажется Чонгуку пропитанным неуместной злой насмешкой, лишь на мгновение, однако этого хватает, чтобы ответ прозвучал твёрдо и чуть раздражённо. — Его зовут Пак Чимин, ему восемнадцать. Мы познакомились, когда я на время переехал в частный сектор. У него строгие родители и он хорошо учится. Однако что наиболее важно — я люблю его. — удивление на лице матери выражается не только в приподнятых бровях и широко распахнутых глазах, но и в том, как она едва заметно шевелит губами, явно пытаясь подобрать лучшую словесную реакцию на такое заявление младшего сына.       Хёнджун же лишь хмыкает себе под нос, ненадолго поднимая глаза к потолку. Одновременно с этим мимолётно потирает гладко выбритый подбородок. А затем тяжело вздыхает, вновь вперившись почти чёрными глазами в сына, лицо которого словно гипсовая маска — бледное и застывшее. — Получается он ещё учится, но уже в положении? — спрашивает очевидно для галочки, а потому отвечает Чонгук однозначно и ровно, смотря прямо в глаза родителя и не поддаваясь больше на провокационный тон. — Да. — Мне казалось, я достаточно разговоров с тобой проводил о необходимости предохраняться… — начинает с заметным осуждением в голосе, однако Чонгук прерывает его, удивительно точно подражая его же собственной интонации — чуть надменной, строгой и одновременно с этим снисходительной: — Отец, я не желаю обсуждать Чимина и нашего с ним ребёнка так, будто они — моя ошибка. Это не так. Я люблю его. Мы поженимся все зависимости от того, нравится вам это или нет, а потому я позвал вас сюда чтобы сообщить об этом и попросить не вмешиваться в нашу с ним семью. Только для этого. Если вы будете пытаться повлиять на нас негативно, то я буду вынужден ограничить наше общение.       Последняя реплика определённо задевает струны души его матери, потому что тут же слышится шорох ткани, когда она поспешно встаёт с дивана и делает несколько шагов к сыну, опуская ладони на его плечи и затем поглаживая одной из них его макушку, причёсывая аккуратными ногтями чёрные пряди. Столь простая, но при этом настолько непривычная ласка заставляют альфу широко распахнуть глаза, смотря на родительницу почти не дыша. — Чонгук… Сынок… Ни я, ни твой отец, не против этого брака. Не против… Чимина. Самым главным для нас было и остаётся твоё благополучие и счастье. А потому мы примем этот твой выбор. — её слова искренни и Чонгук на самом деле даже не видит смысла сомневаться в этом, даже несмотря на то, что ощущать себя любимым и значимым сыном, а не «гордостью семьи» ему слегка непривычно. — Хорошо. Я рад это слышать. Спасибо. — говорит негромко и отрывисто, замечая кивок Хёнджуна, выражающий его согласие с супругой, когда омега отстраняется от сына, замирая немного в стороне со столь непривычным выражением страха на лице.       Пример старшего сына дал им понять, куда ведёт дорога неприятия. Пример младшего сына — куда приводит давление. Теперь им оставалось лишь выяснить, куда ведёт предоставление свободы. — Когда посчитаешь нужным… Приводи его на ужин. Только мы с отцом и вы с Чимином. — просит с лёгкой улыбкой на губах, после чего оборачивается к мужу, тонко настроенным чутьём понимания, что им уже пора уходить. — Хорошо. — кивает, уже пребывая в своих мыслях — Я провожу вас. — заканчивает и встаёт, подтверждая тем самым, что разговор окончен.       Перед уходом, уже вновь в своём дорогом пальто, Сунан не сдерживается и кратко обнимает его, после чего несколько мгновений вглядывается в родные черты лица со смесью тревоги и какой-то тоски, словно их ждёт долгая разлука. Чонгук не совсем понимает, почему она так смотрит. Однако объятия поселяют в душе покой, а на губах едва заметную улыбку. — Как отец я рад видеть, что ты не убегаешь от последствий своих решений. Всё же мы хорошо тебя воспитали. — это последнее, что он слышит от отца прежде чем дверь за ушедшими закрывается.       Альфе остаётся лишь привалиться к стене спиной и медленно выдохнуть. Ощущает ли он облегчение? Сложно сказать. Да, потому что наконец был честен с не самыми идеальными, но всё же родителями. И при этом груз старых ошибок всё ещё давит на его плечи. Смотря через окно на горящие в ночи огни города Чонгук думает лишь о том, сможет ли он когда-либо искупить свои грехи. И в итоге улыбается едва заметно и мимолётно, потому что помимо волнения перед туманным будущим в душе цветёт хрупкая уверенность в том, что он наконец на пути к тому, чтобы стать лучше. Для Чимина и их ребёнка.