You're not mine

      Дверь тихо скрипит, когда Чимин притворяет её. В детской царит уютный полумрак, разгоняемый лишь небольшим ночником в виде мультяшного персонажа. Розовый кролик-качок с извечной дерзкой ухмылкой и вздёрнутыми бровями. Сынок любил этого героя и сам мультик просто до безумия, не пропускал ни одной серии. И конечно же Чимин поддерживал его любовь, скупая мерч для ребёнка в немыслимых количествах. Сейчас же омега просто присаживается на край постели, поправляет одеяло у детских ножек и ловит на себе почти заговорческий взгляд. — Какую сказку хочешь услышать в этот раз? — спрашивает шёпотом, поддерживая серьёзное и таинственное настроение, всё же он приходит сюда каждую ночь «тайком», чтобы порадовать сынишку очередной сказкой, рассказывать которую запрещает малышу Чонгук, ведь тот, якобы, думает потом об очередной истории всю ночь и совсем не высыпается. — Ту легенду… Про… — малыш чуть морщит носик, пытаясь получше сформулировать своё желание — Где волк альфа и такой сильный омега. Ну которая про судьбу и предназначение. — последнее слово даётся ему не сразу, потребовался целый день прежде чем он научился выговаривать его, но очень уж то ему понравилось. — Хм… Что ж, хорошо. — Чимин прокашливается и начинает рассказ. — Давным-давно в дремучем лесу была деревня… Люди в ней жили замкнуто, ведь висящее над ними древнее проклятие отпугивало людей из других мест… Из-за этой кары, что, как они считали, повергла их местность, каждые сто лет в их поселение приходил монстр. — Чимин делает драматичную паузу, видя, как глаза ребёнка загораются волнительным ожиданием и лёгким страхом, из-за которого он подтягивает одеяло повыше, — Этого монстра никто никогда не видел, ведь он мог сливаться с самой тенью и являлся лишь ночами, но ходили слухи, что он ужасен и подобен огромному волку с сияющими глазами. Приходил же монстр за омегой. Один в сто лет, отмеченный особой меткой и золотым блеском в глазах с самого рождения становился платой за спокойствие целой деревни. Монстр приходил и забирал омегу с собой. Навсегда… — Он забирал его замуж… — бормочет малыш взволнованно и немного восторженно, Чимин тихонько покачивает головой и усмехается. — Всё-то ты знаешь. — Губы сами собой расплываются в нежной улыбке, — Я рассказывал тебе эту историю уже много раз. Почему ты всегда просишь рассказать её вновь? Она же страшная и даже немного грустная. — Чимину действительно интересно, почему его сын так завороженно слушает старую легенду-сказку о монстре в обличии волка и предназначенном ему омеге, который преодолел тяжёлый путь, чтобы быть счастливым и любимым. — Мне нравится, что там хороший конец! — уверенно заявляет малыш, посмотрев на родителя своими большими тёмными глазами, совсем как у отца. От этого сердце Чимина почему-то болезненно ёкает. — Во всех сказках хороший конец, мой родной. — Чимин мягко улыбается, поправляя одеяло на сынишке и проводя по его волосам. — Ну… Да, но мне нравится, что там омега такой… Такой… Смелый! Он прошёл через страшное-страшное болото, чтобы быть со своим истинным и чтобы спасти своего ребёночка. — на это омега может лишь хмыкнуть, рассматривая уверенное и какое-то вдохновлённое лицо ребёнка. — Но ведь альфа причинил ему боль до этого, оставил его одного с ребёнком под сердцем. Разве омега поступил правильно, отправившись к нему через страшное-страшное болото? — темноволосый мальчик выглядит почти возмущённым фразой родителя, тут же начиная говорит торопливо и даже немного разочаровано, словно взрослый не понимает очевидных вещей: — Конечно правильно! Они любят друг друга! А-папочка говорит, что если любишь, то надо всегда-всегда прощать! — он выглядит таким уверенным в этом, что Чимин не может не улыбнуться, наклоняясь и оставляя на макушке сына лёгкий поцелуй. — Ты прав, родной. Конечно же нужно прощать. А теперь спи. Завтра важный день… — на мгновение Чимин замирает, перед глазами плывёт и всё странно размывается. Какой завтра день? Он понимает, что не помнит этого, а в душе расползается тревога, а ещё глаза почему-то начинает жечь и пощипывать, а в горле стремительно разрастается ком, мешающий полноценно вдохнуть. — Папочка? Всё хорошо? Всё становится ненастоящим как-то слишком резко, обеспокоенное детское личико расплывается и Чимин успевает лишь рвано вздохнуть вязкий воздух, прежде чем перед глазами окончательно темнеет.

***

      А затем они распахиваются. Он резко садится на постели, тяжело вдыхая и выдыхая, немного испуганно озирается по сторонам, ловя очертания собственной комнаты. Сейчас она наполнена почти что кромешной темнотой, в которой едва-едва проглядывают неясные очертания мебели. Всё выглядит обыденно и привычно, ничто не вызывает беспокойства, разве что очень душно и воздух кажется вязким, словно кисель. Омега откидывает одеяло и медленно опускает ноги на пол, вставая. Спросонья не выходит найти тапочки, наверняка спрятавшиеся под кроватью слишком глубоко, а потому ступни тут же ощущают прохладу пола и пальцы на ногах поджимаются. Чимин торопливо подходит к окну, вставая на цыпочки приоткрывает его совсем немного и тут же вдыхает потоки свежего зимнего воздуха из появившейся щели. Становится легче, сон окончательно уходит, сердце в груди постепенно успокаивается, однако мысли в голове напротив просыпаются, набирая обороты. Почему ему приснилось такое? Ребёнок… Это был его с Чонгуком ребёнок. И сказка, которую он рассказывал малышу… Про альфу и омегу, про умение прощать любимого человека. Невозможно не провести ассоциацию с Чонгуком и их отношениями, которые перечеркнула одна огромная ошибка альфы. Чимин понимает, что этот сон лишь игра его подсознания, а не знак судьбы или что-то вроде того, он в подобное совсем не верит. Но неужели тогда придётся признаться самому себе, что в глубине души он действительно хочет простить альфу за то, что тот бросил его, даже не попрощавшись и не потрудившись объясниться? Горькая обида расползается в душе, колит покрытое кровавой коркой сердце множеством иголок, кривит дрожащие губы. Пальцы сжимают штору, комкают ту, но Чимин даже не замечает этого, не волнуется о складках, что оставит. Сейчас слишком больно даже подумать, что прощение будет возможно. Его сердце никогда не сможет простить Чонгука, он сам никогда не сможет забыть этого поступка и той боли, что сковала его на долгие недели после. Он ощущал, как умирал всё то время, сердце ныло и истекало кровью, которой он захлёбывался, давился слезами и злыми словами, просьбами, мольбами, которые никогда ничего не могли изменить. Не могли вернуть ему Чонгука и даже облегчить боль от его ухода. В какой-то момент Чимин просто перегорел и сил так громко и явно страдать у него не осталось, однако это не значило, что боль прошла. Она навсегда останется с ним. Глубоким рубцом на сердце, который не позволит ему полюбить кого-либо вновь. По крайней мере так сильно, как он полюбил Чонгука, полностью отдавшись ему. И душой и телом. Глаза начинает печь от слёз и Чимин торопливо поглаживает свой живот под тканью домашней футболки. Успокаивает себя этим, заставляя отбросить плохие мысли, даже поднимает лицо к потолку, словно это позволит удержать слёзы. Он и так достаточно понервничал уже из-за этого ужасного глупого альфы. А потому заставляет себя медленно вдохнуть и выдохнуть, после чего переводит взгляд в окно и чуть отодвигает штору, повинуясь какому-то внутреннему позыву. Рассвет ещё не скоро, необычайно долгий для Сеула снегопад наконец закончился, успев, однако, укрыть всё плотным белоснежным одеялом. А за стеклом замерла зимняя предпраздничная ночь, настоящая в своей немного пугающей безмятежности. «Действительно как-то слишком тихо» — ловит себя на мысли Чимин. Даже ветра почти нет и ни одна доска в доме не скрипит, словно всё затаилось в тревожном ожидании.        Комната проветрена и Чимин наконец закрывает окно, после вновь укладываясь в постель и укрываясь. Настраивает себя на сон, пытаясь прогнать из головы лишние мысли о Чонгуке, поглаживая чуть округлый животик. Однако не получается. Даже засыпая он думает о том, что прощать Чонгука просто нельзя. Ни за что на свете. Брови хмуро и упёрто сходятся на переносице, морщинка между ними не разглаживается, даже когда сознание омеги окончательно захватывает сон. ***       Чонгук с самого утра на нервах. Пересчитывает коробки с подарками и наворачивает круги по квартире, хватаясь то за одно, то за другое, бездумно поправляя шторы и тёплый свитер, заваривая чай и почти не прикасаясь к нему, лишь ожидая заветного времени. Родители Чимина, конечно же, пригласили его на празднование Нового Года, ясно при этом дав понять, что посещение это будет для них своего рода подтверждением серьёзности его намерений. Как Чонгук догадывался по своим собственным отцу и матери, Монкут и Сумин собирались продемонстрировать соседям, что у их рано забеременевшего сына омеги есть альфа. Да не какой-попало, а хорошо выглядящий и не менее хорошо зарабатывающий. В общем что это не «залёт» какой-нибудь, а почти осознанное решение с заделом на будущее. Чонгук считал подобные попытки выдать желаемое за действительное и переписать оттенки обстоятельств на уже высохшей картине — отвратительным. Но не в его праве сейчас выражать хоть какое-то недовольство или ставить условия. Главное, что он сможет на законных правах быть рядом с Чимином. Будет знать, как у того дела, сможет смотреть на его красивое личико, возможно омега даже позволит подержать его за маленькую ладошку или погладить животик… Глупая улыбка расползлась по лицу и Чонгук был вынужден прикусить костяшку пальца, чтобы сдержать её и заодно поток своих мечтаний. Спокойнее… Надо чем-то заняться, пока он окончательно не сошёл с ума и не наобещал сам себе лишнего. В конце концов Чимин определённо не простил его и Чонгук понимал это, а потому ему не стоило надеяться даже на минимальную благосклонность со стороны омеги. Хотелось верить хотя бы, что Паку хватит сознательности, чтобы не отвергать помощь и заботу.

      Тот всё ещё оставался очень юным. И с ним нужно было вести себя осторожно. Бережно, ласково, но не навязчиво. Размышляя о том, что он может себе позволить в отношении Чимина, а что — нет, Чонгук уселся на диван и уставился в стену. Он также собирался заготовить для Чимина извинение, в очередной раз, пусть и понимал, что едва ли то возымеет результат. Но он просто хотел.

***

      День Чимина начался с суеты. И с голосов с первого этажа. Он уже не спал, просто лежал в кровати, ощущая лёгкую утреннюю тошноту, становившуюся неприятным, но привычным обстоятельством пробуждения. Знал, что нужно просто потерпеть, пока она уляжется, а потому не торопился подняться с кровати. Однако сделать это всё же пришлось, ведь в дверь постучался Сумин, прося его поторопиться и спускаться, ведь они идут в гости к семейству Мин, чтобы помочь подготовить блюда к праздничному столу. Голос его звучал не грозно, но безапелляционно. А потому Чимин вздохнул тяжко, медленно сел, размял затёкшую за ночь спину и направился в ванную комнату, как и ночью не попытавшись даже достать тапочки из-под кровати. После утренних водных процедур он почувствовал себя более бодрым и даже почти радостным, всё же праздники он любил, пусть конкретно этот и омрачался целым рядом обстоятельств. Чимин не желал унывать, а потому натянул тематический зелёный свитер с утёнком в ободке с оленьими рогами, который они с Юнги купили какое-то время назад в торговом центре. Точнее они купили их друг другу, как подарки заранее, решив не тянуть до праздника. Чимин уже и не помнил, почему так получилось, но сейчас был даже рад. Этот свитер сам по себе мгновенно добавлял к счастливому настрою несколько процентов. На ноги отлично подошли не слишком тонкие джинсы и носки под цвет свитера, волосы Чимин лишь чуть уложил, прекрасно понимая, что те не продержатся в укладке и получаса, после чего спустился вниз, почти нос к носу сталкиваясь с Юнги. Тот наверняка караулил его у лестницы, но отвлёкся на собственные мысли, из-за чего и среагировал слишком поздно. Тут же глаза Мина расширились, он схватил Чимина за плечи, выглядя напуганным. Чимин от такого его нездорового вида даже сам напугался, смотря в ответ не менее круглыми глазами. Ситуация была почти абсурдно странной и резкой, противоречащей его приподнятому настроению. — Мне так жаль! Чимин, мне правда очень-очень жаль… Я не должен был рассказывать твоим родителям… Надо было сначала поговорить с тобой… А я просто сдал тебя, я тогда совсем не подумал… Я так удивился, так напугался за тебя, я боялся, что с тобой случилось что-то плохое, я думал, что так будет лучше. — тараторит быстро и немного сбивчиво, видимо всё это время Юнги проговаривал свои извинения, однако, конечно же, в сам момент всё заготовленное выпорхнуло из головы и потому с уст омеги понеслись только отрывки былой речи.       Сразу после сказанного Юнги начинает жевать нижнюю губу, которую, судя по количеству содранной кожи и припухлости, мучает не первый день. Привычной палочки чупа-чупса меж его губ не торчит и это выглядит непривычно. Словно Юнги наказывал себя подсознательно, не используя успокаивающие его нервоз леденцы. Лишь грыз собственные губы, пока те не стали кровавыми ранками, чувствительными к любому касанию. Эти же выводы подтверждал в целом осунувшийся вид и ставшие глубже и темнее мешки под глазами.       Чимин болезненно хмурится, одновременно осматривая стоящего перед ним омегу и обращаясь к самому себе, чтобы считать свои эмоции. Конечно беспокойство и извинения Юнги были к месту. Было бы странно, если бы он не сделал этого, всё же Мин буквально сдал его и явно не был глуп, чтобы не понимать последствий этого. Когда Чимина немного отпустил страх после разговора с родителями он даже не на шутку разозлился. Бил подушку и проклинал омегу сквозь зубы, строчил ему гневные сообщения и тут же отправлял в чёрный список, чтобы не получать ответных. Однако это было таким коротким всплеском негативных эмоций, влезшим в один единственный вечер и перегоревшим к следующему же рассвету, что в конце концов Чимин просто принял факт гадкого поступка Юнги. Не простил, но понял его мотивы и даже почти отпустил ситуацию. В конце концов родители и так узнали бы об этом и Юнги просто из беспокойства о друге не смог молчать и насильственно ускорил ситуацию. Перебирать сейчас косточки Мина или выяснять отношения у Чимина сил не было. Всё в итоге вывернулось наиболее лучшим образом, а потому очередной конфликт или разрыв связей не принёс бы ничего кроме новой боли. А потому сейчас Чимин сделал уже привычный вдох-выдох, тем самым беря себя в руки и улыбнулся, пусть это и было немного натянутым. Мягко обхватил худые плечи Юнги ладошками и заглянул в его блестящие глаза, словно вобравшие в себя всю вину мира. — Ты поступил плохо. Но я не злюсь уже, перегорело. Так что давай не будем переносить какие-либо обиды в грядущий год. Я слишком устал… Пообещай только, что никогда не будешь так больше делать. Если тебя что-то беспокоит — просто поговори со мной. Прошу.       Чимин ощущает, как Юнги облегчённо выдыхает и его напряжённые плечи немного опускаются, пусть и чуть дрожат. Его тихое «Хорошо, обещаю.» приятно щекочет слух и Чимин уже собирается отстраниться, но тот вдруг резко подаётся вперёд, крепко, но бережно заключая его в объятия. — Мне правда так жаль, Чимин… Я никогда не совершу подобной ошибки вновь, я клянусь тебе. Только прошу… Останься моим другом…       Эта фраза удивляет. Чимин понимает, что Юнги действительно дорожит их общением, даже немного больше, чем Чимин всегда осознавал. И пусть это просто объятия и просто слова, не способные стать панацеей для его разбитого сердца… Но хотя бы пластырь — уже звучит неплохо. Чимин не хочет возвращаться во время, когда всё, что он делал — это жалел себя, винил себя, корил себя… И плакал. Он тогда выплакал столько слёз, что до сих пор иногда смотря на собственное лицо в отражении ожидал увидеть на щеках бороздки от солёных капель. А потому улыбается уже мягче и искреннее, нежно покачивая Юнги в своих объятиях. — Я буду твоим другом, Юнги-я…

***

      Чонгук, ожидаемо, не опоздал. Сумин при появлении того на пороге дома Минов смерил его оценивающим взглядом и в итоге даже улыбнулся уголком губ, видимо довольный тем, что видел. Красивый альфа, ещё молодой, но уже статный и умеющий себя подать, правильно оценивающий ситуацию, в которую попал и принимающий верные решения. Улыбался вежливо, держа в руках пакеты с подарками для едва знакомых людей, хотя покупать их его никто даже не просил. Как же его сыну удалось такого охмурить? Всерьёз думать об этом омега не собирался, позволил себе лишь мимолётное удивление, а потому после лишь пригласил альфу пройти в гостиную, оставить подарки под украшенной елью рядом с остальными.       Чимин, в отличии от родителя, на Чонгука даже не посмотрел. Целенаправленно отвернулся, едва тот оказался в гостиной. Понимал, что должен вести себя иначе, играя на небольшую публику, для которой Чонгук был его женихом, но в моменте ощутил лишь ком в горле и желание уйти. Как назло к обиде и тоске примешивалось ещё чувство потерянности и беспомощности, вызванное сегодняшним сном. И он просто не мог заставить себя исполнять назначенную роль. Благо что альфа, судя по всему, мог. Потому что подошёл со спины, наклоняясь к сидящему на диване, невесомо коснулся губами виска и негромко, но достаточно, чтобы услышали заинтересованные, сказал: — Родной, так задумался, что и не заметил моего прихода?       Чимин ощутил, как от лёгкого прикосновения и бархатистого шёпота на ухо сердце ускоряет ритм, глухо громыхая о рёбра. Ком в горле же словно стал ещё больше, а потому он смог заставить себя лишь чуть повернуть голову в сторону альфы, натягивая улыбку и промычать что-то нечленораздельное, но вроде бы соглашающееся с его репликой. Этого, судя по всему, оказывается достаточно, потому что Чонгук выпрямляется, говорит, что быстро вымоет руки и интересуется, где это можно сделать. После чего удаляется в указанном направлении.       Только после этого Пак замечает на себе пристальные взгляды не только родителей Юнги и самого омеги, но и своих отцов. Растерянно моргает, неосознанно смущаясь и покрываясь неравномерными красными пятнами по щекам и шее. После всего случившегося просто принимать поцелуй в висок от Чонгука, просто улыбаться ему, на виду у всех. Это намного тяжелее, чем он ожидал, когда настраивал себя весь день, готовил, прорабатывая реплики и натягивая на пухлые губы улыбку перед зеркалом. Сердце всё ещё долбится в груди, как больное, в мыслях полный хаос и он едва может взять себя под контроль, среагировав, когда наконец Босон, папа Юнги, прерывает молчание в комнате и встаёт, приглашая всех к столу.       Чимина усаживают рядом с Чонгуком, который уже возвращается к моменту, когда все занимают свои места. Тот продолжает миловидно улыбаться, всё посматривая в сторону своего жениха. Омега не знает, играет ли он просто роль, или на самом деле любуется им. И от этого холод и мурашки ползут по телу. Он хотел бы знать. Но сейчас Чонгук ощущается даже более чужим, чем когда они только-только познакомились. И Чимин, пожалуй, как никогда явно видит, насколько огромная пропасть между ними разверзлась за время разлуки.       Ужин протекает спокойно и очень неспешно. Чонгук, как ни удивительно, принимает активное участие в разговоре, отвечая на все вопросы, которые ему адресуют. И даже задаёт их в ответ, умело управляя диалогом. Сумин почти не вмешивается, лишь изредка вставляя реплики. Монкут куда больше заинтересован едой на столе и выпивкой, время от времени произносит тосты, дважды — за своего пока ещё не родившегося внука. И голос у него при этом такой гордый, что Чимин не сдерживается и сжимает зубы, до боли обхватывая пальцами свои колени под столом. Как смеет, учитывая его первую реакцию на внука? Неприкрытую ненависть, брезгливость, разочарованность? Все те слова, что он говорил? Омега не понимает. Его родители сейчас словно другие люди. Как им удаётся так играть на публику счастливую семью? Почему нельзя ей просто быть? Глаза начинает печь от слёз, искусственность этого вечера заставляет омегу ощущать себя куклой в пластиковой коробке. Но он не кукла, ему нужно дышать, а кислород в замкнутом пространстве притворства стремительно заканчивается. Ощущает, что не может полностью расправить лёгкие для вдоха, ощущает, как дрожат онемевшие губы и какие влажные от выступившего пота ладони, понимает, что сорвётся на крик или плач. А потому встаёт из-за стола поспешно, едва удерживаясь от того, чтобы пошатнуться, бормочет поспешное: «Мне что-то нехорошо, я отойду на минутку». После чего скрывается в ванной комнате, где умывается прохладной водой и глубоко дышит, заставляя себя успокоиться. Получается, только когда он несколько раз оглаживает округлый живот под тканью свитера, проговаривая про себя, что этот ужасный праздничный вечер скоро закончится. Не нужно будет терпеть вокруг себя пластик коробки, не нужно будет считать вдохи.       Однако возвращаться за стол не хочется, даже когда злость и обида проходят окончательно, сменяясь простой усталостью. Ему не хочется праздновать. Весь позитивный настрой, что был у него ранее, обратился в прах и развеялся по ветру. Эпизод с Сумином в машине после УЗИ, объятия с ним же, извинения Юнги, затронувшие за живое и подарившие надежду на лучшее, желание купить подарки и поговорить с Чонгуком, найти компромисс в их сложной ситуации — всё это было словно не с ним. Он не хотел объятий, не хотел извинений и разговоров. Ни с кем из этих людей, среди них каждый причинил ему боль и понимание этого было сейчас таким острым, что кололо где-то между рёбер. Когда его счастье умерло? Когда в гостиную дома Мин вошёл Чонгук? Нет, раньше. Когда сам Чимин переступил чужой порог и понял — пора играть роль счастливого омеги, готовящегося к замужеству. Уже тогда всё светлое в душе обратилось прахом. Чонгук своим появлением лишь открыл окно, впуская сквозняк.

***

— Чимина уже довольно долго нет… Я наверное пойду, спрошу, всё ли хорошо. — произносит Юнги, уже готовясь встать из-за стола, но его прерывает раздавшийся голос Чонгука. — Не стоит, я проверю сам. Думаю всё в порядке, просто Чимин в последнее время бывает задумчивым и меланхоличным. Видимо из-за гормонов. Мог потерять счёт времени. — он улыбается, пусть в тёмных, как ночь, глазах и играют блики, выдающие беспокойство.       Юнги не спорит. Провожает удаляющегося в сторону ванной комнаты альфу пристальным взглядом. Чонгук ему не понравился. Он знал, что именно в этом мужчине сконцентрированы все проблемы Чимина. Именно он стал их истоком. Именно из-за него Чимин изменился, перестал быть тем омегой, которого Юнги в своё время полюбил. Платонически и совершенно безапелляционно. Более того Мин чувствовал каждой клеточкой своей души, что Чонгук далеко не так прост, как кажется. И их история с Чимином намного глубже и грязнее, чем может показаться или даже надуматься. И что сейчас Чимин удалился в уборную не из-за пресловутого токсикоза. Юнги не хотел лезть в это, но, парадоксально, хотел помочь любимому омеге. И потому не знал что делать. Комкал бледными пальцами салфетку, жевал губу и ощущал расползающуюся по грудной клетке беспомощность. Пропал для мира, сосредоточившись на внутреннем голосе, надеясь, что хоть он подскажет, как поступить. Но тот молчал, а потому Юнги бездействовал. Ненавидел себя, но бездействовал. — Чонгук замечательный альфа. Чимину очень повезло, сразу видно — омега в надёжных руках. — вдруг заявляет Босон, явно обращаясь к Сумину.       Тот моргает немного растерянно, видимо задумался о своём, а потому не сразу понял, что именно ему адресовали эту реплику. Но быстро взял себя в руки и улыбнулся, отвечая: — Да, тут даже если бы хотел не смог поспорить. Чонгук показал себя безупречно. Мы с мужем конечно переживали по-началу. Всё же разница в возрасте, да и Чимин совсем юный… — мимолётно омега даже касается руки Монкута, на что тот, вопреки обыкновению, даже не морщится. — Но этот альфа нас убедил. Состоятельный во всех смыслах. А там Чимин и забеременел. Страху было. — искусственно посмеивается — Но в итоге всё к свадьбе и все рады. Иногда планы на жизнь единственного ребёнка ломаются, но ломаются к лучшему.       Его тирада оканчивается как раз к возвращению будущих супругов. Босон успевает лишь согласно покивать на неё, когда вдруг замечает бледный вид Чимина и взволнованно охает. — Милый, да на тебе лица нет!       Тот действительно бледен. Смотрит в пол, придерживаемый за плечи своим альфой. Сумин тут же подходит к тому, говоря совсем тихо, но с очевидной напряжённостью в голосе: — Что случилось? — Мне нехорошо. Я хочу пойти домой, пожалуйста. — Чимин находит силы бросить на родителя жалостливый взгляд, хотя и не надеется на его результативность.       Но тот работает. Возможно только из-за присутствия посторонних. Сумин кивает, демонстративно трогает влажный и прохладный лоб сына, говорит Чонгуку рекомендации по уходу и отправляет обоих одеваться, после чего возвращается к столу, где уже всех оставшихся информирует о том, что Чимина мучает кошмарный токсикоз и они с Чонгуком вернутся домой. Родители Юнги на это лишь сочувственно кивают. Ужин продолжается, но Юнги до самого его окончания может только смотреть на почти нетронутую тарелку омеги с праздничным ужином. И ощущать, как липкий страх облепляет внутренности.

***

      Чимин почти не удивился, когда в дверь ванной постучались и по ту сторону раздался взволнованный голос Чонгука, интересующийся его самочувствием. Удивился лишь собственной сообразительности и актёрским навыкам, когда смог успешно сыграть страдающего от токсикоза и отпросился домой. Это был для него единственный способ прекратить этот цирк, оказаться подальше от родителей. Даже потерпеть присутствие Чонгука и его взволнованный взгляд Чимин был готов, лишь бы наконец закрыть дверь в свою комнату и упасть лицом в подушку. Однако ситуация из терпимой быстро превращалась в невыносимую. Потому что Чонгук не видел барьеров, что омега судорожно выставлял между ними, когда убирал его руку со своего плеча, стоило им скрыться с глаз сидящих за столом, когда в машине садился на заднее сидение и отворачивался к окну, словно пытаясь срастись с дверцей. Он говорил с ним. И этого уже было слишком много. — Тебе точно не нужно в больницу? Больше не тошнит? - эти вопросы он задаёт уже второй раз, с той лишь разницей, что теперь не смотрит на омегу, сосредоточенный на управлении автомобилем. — Нет, всё под контролем. Лягу пораньше и будет отлично. — уколом раздражения ощущается необходимость повторяться и притворяться.       Перед Чонгуком. Просто чтобы от него поскорее отделаться. От человека, которого он так сильно любил ранее, что сейчас почти ненавидел. Тот же словно и не понимает, что будет лучше, если просто закроет рот. И оставит омегу в покое. Потому что спустя несколько минут, когда машина паркуется напротив тёмных окон дома семьи Пак провожает Чимина до самой двери и даже входит внутрь. Без приглашения, продолжая обжигать затылок омеги обеспокоенным взглядом. — Если тебе всё же что-то нужно, или беспокоит… Скажи, и я… — Чонгук, хватит. Я просто притворился. Не захотел оставаться там. Мне не плохо, всё нормально. — тяжело вздыхает, понимая, что альфа ему слепо верил и сейчас на самом деле старался позаботиться. У Чимина из-за этого под рёбрами стремительно разрастается и ворочается колючий ком злости. На глупого альфу, который даже не догадывается, как тяжело омеге даётся эта игра на публику. А потому вынуждает играть ещё и для него. — Притворился… Понятно. — у него не выходит сдержать удивление в голосе и он осматривает омегу совсем другим взглядом — Тогда… Можем ли мы поговорить?       Чимин не сдерживается и до скрипа сжимает зубы, тут же выдыхая, чтобы голос остался спокойным. Последнее, что ему стоит сейчас делать — нервничать. А потому обходит альфу, оставляя того у двери, а сам замирает чуть дальше по коридору. — Нет, не можем. — он видит, что Чонгук раскрывает свои большие глаза ещё шире, явно растерянный, а потому спешит продолжить — Потому что нам не о чем говорить, Чонгук. — Нет… Чимин, нам есть. Прошу, выслушай меня. Я хочу извиниться. Я должен объяснить тебе, почему поступил так. — он смотрит прямо ему в глаза и выглядит по-настоящему умоляющим.       Чимину с этого почти смешно и он на самом деле тихо усмехается. Но решает дать альфе объяснится. Не признается себе, что на самом деле интересно, никогда. Признается лишь, что просто хочет, чтобы тот наконец успокоился и перестал хотеть поговорить. Хочет расставить все точки в их истории. Открыть новую главу под названием «Необходимый брак». Где не будет ничего, кроме притворства. От этого горько до ужаса, но это реальность, в которой он теперь живёт. — Говори. — разрешает, но отводит взгляд в сторону, пристально изучая расставленную обувь на полке. — Я никогда не переставал тебя любить. Клянусь, каждую секунду я думал о тебе. И я бы никогда не бросил тебя. Но обстоятельства сложились так, что у меня не осталось выбора. Я приехал в этот район, чтобы сбежать от девушки, что мне хотели навязать родители. И у меня почти получилось, но она вскоре сообщила мне, что беременна. И… Я не смог бросить своего ребёнка. — Чимин при этой фразе нервно усмехается, закатывая глаза, альфа сбивается, прикусывая губу, но тут же продолжает — Она в итоге потеряла ребёнка. Я был совершенно разбит. То, что я бросил тебя меня тяготило до сих пор, Чимин, я сделал это только потому что не мог даже подумать, что ты тоже будешь носить моего ребёнка… Чёрт, это моя вина. Но я ведь не знал и правда верил, что без меня тебе будет лучше. Ты возненавидишь меня, когда я уйду, но продолжишь жить дальше. Ты ведь совсем юный, в твоей жизни будет ещё любовь и… — Чонгук, зачем ты всё это мне говоришь? — голос его чуть срывается, несмотря на все старания омеги оставаться спокойным. — Я… Я хочу, чтобы ты понимал, что я люблю тебя. Всегда любил и почему поступил так с тобой. — Это неважно. Ничего не важно. Ни твои чувства, ни причины, ни оправдания. Важны только твои выборы. А ты выбрал не меня. Достаточно, Чонгук. — он наконец находит смелость поднять глаза на альфу. — Уходи.       Говорить это тяжело. Смотреть на Чонгука сейчас тяжело. В голове удивительно пусто и Чимин понимает, что для него на самом деле совершенно не важно всё то, что ему сейчас наговорил этот альфа. Это не уменьшает его боли. Той, что он переживал неделями, выплакивал почти каждый день бесконечным потоком слёз. И той, что растёт в груди сейчас, когда он смотрит на его красивое и совершенно потерянное лицо. Чонгук выглядит беспомощным. Это было бы приятно видеть, если бы Чимин хотел мести. Но он хочет только покоя. А потому лишь продолжает ждать, когда альфа уйдёт. Но он не уходит — напротив, делает шаг вперёд. — Чимин, прошу. Дай мне шанс. Я… Я не смогу без тебя. Я люблю тебя. Я люблю нашего ребёнка. Ты мне нужен.       Эти слова становятся последней каплей. Чимин поднимает глаза к потолку, ощущая, как горячие слёзы стекают по щекам. Хватит. Хватит. Хочется кричать, но он не может проглотить ком в горле. — Нет, нет. Чимин, прошу, не плачь. Всё будет хорошо. Я всё исправлю. — он тянется к нему руками, нежно обхватывает щёки, стирая с них влагу.       Касание обжигает. Ощущается отвратительно. Неправильно. Чужеродно. Рана на сердце, которую Чимин так старательно залечивал с момента ухода альфы раскрывается. Злость, отчаянье, страх - всё, что Чимин так старательно прятал вырывается. Срываются последние заслоны самоконтроля, пальцы холодеют и сжимаются в кулаки. Он мелко дрожит, даже не ощущая этого. Не понимает, когда отшатывается, одновременно поднимая руку и ударяя ей по рукам альфы, которые тут же тянутся к нему вновь, чтобы притянуть для объятий. — Уходи! — наконец кричит, и в голосе его столько боли, злости и надрыва, что Чонгук слушается.       Сначала замирает, словно наступил на мину, а затем разворачивается и уходит, захлопнув за собой дверь. Взрыва не следует. Чимин как в тумане закрывает ту, поднимается по лестнице в свою комнату, садится у постели, только сейчас понимая, что даже не разулся. Смотрит перед собой бездумным взглядом. А затем переводит взгляд на ящик стола, где хранится его браслет, парный с Чонгуком. Они купили их в Пусане, будучи в парке аттракционов. Как символ их любви. И слёзы вновь застилают взор и стекают по щекам горячими потоками.