Страх

Открыть глаза кажется невозможным. Каждый вдох - пытка. Каждый выдох - игла в кишках. Все тело - горящая адским пламенем кровь. Разум распадается на частицы, что валятся на пол, как осколки зеркала - отражение самого себя, что теперь недостижимо. Вопрос лишь в том, не отражение ли сейчас лежит на полу в разорванной одежде, крови и собственной рвоте. Пытка. Очередная игла в кишках. Невозможное случается. Тусклая лампа горит над головой, под подушечками пальцев холодные доски. Спертый воздух отравляет легкие, бьет в пустую голову. Рывок, совсем уж жалкий - с одной рукой плохо удается найти баланс. Двигаться больно, все нутро раздирает жгучие иглы. Он даже не пытается садиться - лишь встает на колени, верхней частью туловища упираясь в собственную кровать. В голове лишь белый шум и дальше действия идут на автомате. Хруст. Кость встает в сустав. Руку и плечо на мгновение будто пронизывают гвоздями. Ни одного звука не слетает с опухших губ. Ни одна мускула на лице не дергается. Рука вверх, рука вниз - кость сидит на месте плотно, но каждое движение отдает ноющей болью. Жалкая попытка встать на трясущихся руках и ногах. Главное - не смотреть на пол. Таббо задирает голову к неровному потолку и старается не обращать внимание на то, как ноги липнут к полу, как холод пробивает до костей и как горит разодранная кожа. Отключи сознание. Не думай. Не смотри. Ты не ты. Сейчас здесь лишь безвольный кусок мяса. Мясо все же доходит до маленькой ванной комнаты где едва помещается душ и туалет. Срывает разодранную в клочья одежду, позволяя ей мертвым грузом упасть на холодную плитку. Шаг в небольшую кабинку, у которой нет стенок - лишь круговая штора и небольшой порожек, чтобы вода не растекалась по всему полу. Штора задвигается на автомате, но руки на более сложное действие не способны - открывается лишь кран с холодной водой. Вода окрашивается в красный. Холод пробивает стену, которая разделила тело и разум. Все его тело пробивает крупная дрожь - не от холодной воды, ведь из-за глубоких царапин его кожа была в огне, а из-за осознания. На глаза тут же наворачиваются слезы, но на истерику нет никаких сил. Беззвучные слезы смешиваются с водой из душа и остатками крови, исчезая в сливе. Таббо прислоняется плечом к стене, ибо ноги грозились вот вот сдать и отправить парнишку вниз. Его тело сотрясают беззвучные всхлипы, в глотке сидит горький ком, не позволяющий нормально дышать, в голове белый шум и одна навязчивая мысль. Смой это все. Смой. Крашенный берет мочалку, висящую на вентиле и мыло из мыльницы на стене, с невероятным усердием натирая ее. Стискивая зубы он начинает тереть бедра, не обращая внимание на то, как мыло щиплет открытые раны, а вехотка тревожит мягкие ткани, вызывая очередное кровотечение. Он трет ягодицы и между ними, порой слишком сильно, но боль отходит на второй план. Грязь. Грязный. Отвратительно. Дальше идет спина и грудь, но Таббо все еще кажется, что он грязный. Что он трет недостаточно усердно. Слишком мало намылил мочалку. Грязная шлюха. Отвратительно. Он трет лицо, смывая остатки рвоты. Ты отвратителен. Слабый. Грязная шлюха. Он не сдерживается, тихо завывая сквозь сжатые зубы, медленно сползая вниз, чувствуя как горят из-за слез глаза. Отвратительно. . Он выходит спустя добрых три часа. Перед глазами так и стоит мокрая пелена, все тело ноет, каждый вдох - игла под дых. От него пахнет мылом и чистотой, кожа вся горит красным от усердного трения вехоткой, но он все еще чувствует себя грязным, чувствует чужие когти под кожей, обжигающее дыхание на затылке. Шаг, два, три. Его вещи находятся в комнате, но он даже близко не хочет подходить, его выворачивает от одной мысли, что придется туда зайти и смотреть на место своего унижения. Его желудок пуст, но даже короткая мысль вызывает рвотный позыв. Вроде… в рюкзаке. У него должна быть сменная одежда там. Он ведь… брал с собой ее? На всякий… На всякий случай. Чтобы избежать--- На пол падают крупные соленые капли. Не думай. Не думай, сначала--- обработать раны, перебинтовать все. Да… не думай, пожалуйста, не думай, госпо--- Нет. Господа нет. Нет ни бога, ни справедливости. Благо аптечка стоит на кухне. Уже на кухне, Таббо открывает окно - последние часа четыре он не мог нормально дышать. Он высовывает голову в проем, глубоко вдыхает грудью, игнорируя режущую боль. В глазах на секунду темнеет и щеки все еще мокрые, но он плотно упирается левой рукой в подоконник, не смотря на сильное желание высунуться из окна чуть больше и полететь головой вниз. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Костяшки белеют от того, как сильно он сжимает подоконник. Улыбнись. Ничего не было. Ничего не было. Забудь. Не думай. Не думай. Обработай раны. Так он и поступает. Молча, глядя куда-то в пустоту. Голубые глаза пусты, в них стоит лишь могильный холод. Руки делают все сами, как на автомате. Забудь. Не думай. Не думай. Не думай о грязи. Спать он остается на кухне, на полу. В рюкзаке он находит лишь сменную футболку и ее чертовски мало, но он не находит сил в себе, чтобы зайти в комнату. Вместо подушки - рюкзак, вместо одеяла - уличное пальто. Не думай. Закрой глаза. Грязно. Отвратительно. Не думай.