If I could paint the sky

Он видит кроваво-красный в последний раз, кроваво-красный плывет, просачиваясь сквозь дрожащие пальцы и тонкие губы, разбивается о кафельный пол остроконечно, звёздами, и звёзды светят кроваво-красным светом. Многоточие дней чёрным по белому – это похоже на пули и каждая достигает цели. Земо как-то невзначай признаётся, что его мир всё время терял цвета, каждая заморозка, как погружение назад в нуар, годы монохромной реальности чередовались для него с редкими днями, полными красок: синей, как небо ночью и подбивающий скалы океан (и как глаза Джеймса, но этого он не произносит вслух); розовой, как румянец на скулах и клубничный джем; зеленью травы под босыми ступнями и листьев, что срывал с деревьев в саду в их поместье ветер, и они взмывали вверх, туда, где пёстрые птицы; он говорит и его глаза сияют, но Баки не верит ему, пока не видит кроваво-красный в последний раз, прежде чем его настоящее меркнет, медленно отцветая, будто оно – ошмётки слезающих с сырых стен обоев. Многоточие дней чёрным по белому, и пару недель назад Баки было страшно закрывать глаза, погружаясь в липкость кошмаров, а теперь ему страшно открывать их, потому что кошмаром стала явь, и он вспоминает, когда мир впервые расцвел обилием красок для него: он ещё не тот, другой, но незнакомый голос чеканит проклятый код отдалённо, на русском, а Баки впервые его не слышит, с замиранием наблюдая чужие силуэты, размытые, но цветные, у них есть бледно-розовые пятна ртов, телесные – рук, коричнево-зеленые – военной формы в пресловутом камуфляже. Миссия от 26 июня 1978 года. И с тех пор каждое пробуждение затягивает в карусель из буйства цветов, и даже тот, другой, тянется прикоснуться, провести кончиками пальцев по позолоте стены, по алым росчеркам, в которых утопают его жертвы, по голубой прозрачности воды и по ртути металлической руки, даже другой сквозь настройку чует: что-то в этом новом мире – его, их, что-то, что называется душой и касается самой сути, цветёт надеждой, а стебли пробиваются в межреберья, и ему, им обоим, иррационально легче дышать теперь, когда это что-то существует. Другой исчезает, и Баки, наконец, полноправный хозяин своей голове, и ему всё ещё ярко – это вынуждает продираться сквозь кошмары перекроенной памяти, сквозь душераздирающую вину, сквозь опустошение, потому что что-то всё ещё здесь, может быть, даже дожидается его возвращения, и, когда Баки распыляется, оседая прахом на вакандскую землю, он ловит последнюю мысль за хвост – цвета для него не теряются, а спустя мгновение он снова на поле битвы, всё забывается в очередной войне, которую они обязаны выиграть раз и навсегда, потом, Баки себе обещает, он найдёт, найдёт своё. Но он видит кроваво-красный в последний раз, кроваво-красный плывет, просачиваясь сквозь дрожащие пальцы и тонкие губы, разбивается о кафельный пол остроконечно, звёздами, и звёзды светят кроваво-красным светом. — Гельмут! — собственный крик будит его, Баки вздрагивает, садясь на постели, он весь – ледяной пот и дикие глаза, дрожит, вцепляется в чужие тонкие пальцы, но они скользят мимо, Гельмут подскакивает тоже, заламывает брови, смотрит осоловело со сна, и Баки роняет его на постель, сжимая в своих руках, ощущая вишнёвый аромат его волос, тычется, как слепой щенок, дыхание сбивается – им не надышаться. — Джеймс... — вкрадчивый голос звучит сдавленно, щекочет кожу теплом, Гельмут гладит его нежными ладонями по спине, а спина липкая от испарины, и Баки от себя противно, но он вжимается отчаянней, ближе, чтобы успеть, чтобы больше не потерять, не потеряться самому. — Джеймс, посмотри на меня. Баки мотает головой – страшно, но Гельмут берёт его лицо в свои ладони и в его глазах кофейная гуща, разбавленная охрой, Баки вглядывается каждый раз, как в последний. — Надо проснуться, — шепчет Гельмут, едва шевелит бледнеющими губами, стрелы ресниц подрагивают, Баки затапливает ужас, подбираясь к горлу. — Нет, — он почти умоляет, цепляется за запястья, его сотрясают беззвучные рыдания, а слезы градом падают Гельмуту на щёки, разбиваются, как кроваво-красный тогда – это его уносит назад в чёрно-белое марево настоящего, — нет-нет-нет-нет-нет... — Джеймс, это меня нет... — Нет! — Баки чувствует, как сердце рвётся на части, он впивается пальцами до синяков, но фантомам боль не страшна, Гельмут даже не морщится, взгляд остывает, покрывается серой корочкой, мутнеет, навсегда замирая, и Баки кричит снова, он волком воет, мечется, он молится о том, чтобы никогда не проснуться, но от реальных кошмаров не сбежать – они всегда настигнут. И Баки просыпается.